Sentimientos.

Сказали бы Аластору при жизни, что он почувствует в чертовом АДУ, месте ,залитом кровью и болью, к какому-нибудь существу трепет, тот бы расхохотался до слёз и боли в животе. Но вот он тут, молча, щуря глаза от гнева, глядит, как его, Аластора, в кой-то раз унижают в прямом эфире. Он пометил неоново-зеленым цветом в своей голове, сжечь к чёртовой матери все телевизоры поблизости, потому что тому, что его давно увядшее сердце вдруг обрело крылья, и пархает подобно свободной от забот бабочки на седьмом небе пинтаграм-сити,при виде этого мужчины нет ни малейшего объяснения. Он ходил кругами, наверное, часа 2, чтобы придумать хоть какой-нибудь способ избавиться от этого будоражиющего все органы и конечности одновременно чувства. Да простит его мать, он подумывал поверить в провальный план Чарли, и волшебным, невозможным образом искупиться и сгнить в раю от несчастья и скуки, поклоняясь неизвестно кому, неизвестно зачем, лишь бы не видеть перед своим лицом этот хуев экран. Ах да, не просто экран, а теле-демона, что сменив тему с унижений, перешёл к идее уничтожения рая и захвата всего ада. Аластор выключил полностью звук ещё с самого начала, и догадался о смене темы только тогда, когда на экране всплыла картинка с изображением рая. Знал бы он, чем ему обернется та встреча в баре и признание о вдохновении, когда ещё Вокс был похож на адекватного грешника, с нормальным телевизором, который даже оценил сам Аластор, мол, "необычно, круто, впервые такой пиздец вижу, соболезную братан", о дьяволы, он бы туда даже ногой не сунулся бы, притворяясь, что ловит помехи, микрофон ломается именно в тот момент когда Вокс замоячил бы ближе чем 70км от Аластора, или, что он умер, а сам бы сменил образ, и стал бы олене-демоном, щипая травку где-то в лесу забив на всё толстый болт. Он был сильнейшим из оверлордов, одно его имя вселяло дикий страх, чтобы какой-то проходимец бежавший на перегонки со своими мозгами, ни касаясь его ни пальцем, ни проводом чтобы хоть попытаться силой что-то сделать, смог сбить с ног простыми чувствами? Да щас. Но в очередной раз, поймав себя на том, что тонкими пальцами обводит стакан виски, глядя, уже в свежую газету, где полноразмерно можно было лицезреть Вокса с закрытым ебальником, он себя проклинал. Будучи человеком слова, Аластор перерезал провода всего, что можно было отнести к "телевизор" в отеле, выкинув их в тьму, тактично проигнорировав вопрос Вэгги «какого блять хуя?» И Аластор бы заглушил свои чувства в потайных углах оставшейся крупицы души, если бы этот придурошный еблан не гонялся за ним как школьник в пубертате,после бойни с ангелами, где Аластор не хило подубавил, из-за вечно горящей раны нанесенной ангельским изобретением. Кто бы сомневался , что он, вокс, явиться по первому зову Аластора. И даже заключая одну сделку, ради расторжения нескольких других, что держали его руки крепко связанными, ограничивая силы, через Аластора проходили искры задевая все потайные места его настоящих чувств, что он тщательно скрывал, и он знал, что это не были силы Вокса, а его собственная реакция. Аластор переоценил и недооценил свои возможности одновременно. Было невыносимо существовать в одном помещении с помешанным, при виде которого горели все внутренности. Единственное что его спасло от гибели прямо на офисном стуле скованным проводами — его неизменная натура. Аластор по поводу и без подьебывал Вокса, задевая за заусенцы, до которых мог добраться только он. Всем сложно бесконечно молчать о наболевшем, так что, Аластор, позволял себе в потоке колкостей, показать свое разочарование, прекрасно зная, что Вокс слишком опьянён победой над старым врагом, чтобы хоть что-то понять, найти тончайшую разницу между колкостями, гневом и разочарованием. —Я тебя уважал. — Голос Аластора звучал по всем динамикам этажа —Но потом ты всё испортил. Он бы сказал больше, высказал бы абсолютно всё разочарование, в том, в кого превратился Вокс. Аластор мало сожалел о тех самых словах, сказанных Винсенту только для того, чтобы наглядно показать, в каком месте он находится, и что ад хуже, чем он думает. Но Аластор не имел блять ввиду, что надо превращаться в посмешище, падким на одобрение и признание. Всем своим видом, показывая полнейшее безразличие, подливая бензин в тлеющие угли, Аластор ловил себя на том, что вглядывается в глаза Вокса слишком долго. Ему было плевать, насколько сексуален Вокс, как по нему течет каждая шлюха которую откопает его припизднутый напарник. Он пытался разобраться в том, что в этих глазах пробуждает в Аласторе глупые чувства юности которые нынче называют "любовью". Когда Вокс был занят чем-то, помимо времяпрепровождения с ним, издеваясь друг над другом, Аластор с тошнотворной ясностью понял, что глядит на него по другому, не зло, не с ненавистью, а мягче. Конечно, с виду и не скажешь, ярко жёлтая улыбка, что не уходила с губ, скрывала всё достаточно, чтобы показалось, что едва заметное изменение в глазах Аластора это либо задумка нового коварного плана, либо что ещё похуже. Аластор по своей натуре хоть и был разговорчив, но из его рта вылетали лишь упрёки да уколы, не оставляя места для откровенности. Он крутился на стуле, пытаясь выдернуть из своей черепушки это чувство, что мучало его уже не первую, и не сотую ночь. Аластор прожил немало лет до и после смерти, чтобы понять — близость, будь она эмоциональной, или физической, несёт за собой лишь горе, проблемы, и лишние жертвы. Отсутствие близости значит держать всё под стальным контролем, надеяться только на себя, думать только о себе, а значит, побеждать. Аластора никогда ничего не сбивало со своего пути, он всегда получал что ему требуется и что вздумается, он жертвовал одним, чтобы получить что-то ценное, но не раз видел, как люди отказываются от ценного ради любви. Любовь. Аластор вдруг почувствовал на языке горький вкус, что отозвался в самых рёбрах. Он допускал дважды мысль о том, что хотел бы быть любим и любить. Но в первый раз он прикрыл эту лавочку на корнях, понимая, что такой как он не способен любить, и любимым ему никогда не стать, и благополучно забыл об этом. Но во второй раз, то есть, сейчас сидя связанным в одиночестве на стуле, едкая душераздирающая тоска, эмоция, которую он считал сгнившей в глубине своей души ещё лет так сто назад. Он давным-давно решил, что лучше одиночества нет ничего. Одиночество не пугает. Ты не ждёшь ни от кого ножа в спину. Но одиночество так же разрушает всё остальное, остатки живого, как бы иронично это не звучало. Так что, остаётся лишь молча существовать дальше, пока это чувство само собой не сгниет, если сгниет вообще.