Пока строилась цитадель

Часовня встретила их запахом ладана и воска - густым, сладковатым, пробирающим до самого нутра. Аяко переступил порог и сразу почувствовал, как воздух меняется: становится плотнее, тяжелее, будто само пространство здесь подчинялось другим законам. Не физики. Веры. Флоренц прошёл вперёд, к алтарю, и занял своё место слева. Двигался он как всегда, плавно, бесшумно, словно не касаясь каменного пола. Чёрная сутана облегала его худую фигуру, голубые пряди в волосах мерцали в свете свечей. Аяко смотрел на него и привычно чувствовал укол ревности. Тупой, ноющий, ставший почти родным. Флоренц был всем, чем Аяко не был. Спокойным. Нужным. Избранным. Он стоял так близко к алтарю, что мог бы коснуться его, если бы захотел. Мог бы коснуться Хикэру. И никто бы не удивился. Потому что он имел право. Ноширо сел на своё место с краю, в тени колонны. Альцест остался у двери, скрестив руки на груди. От него исходило привычное напряжение. Он смотрел не на алтарь, а куда-то в стену, и лицо его было непроницаемым. Собралось человек двадцать. Кичиро сидел в первом ряду, непривычно прямой, даже торжественный. Рядом с ним - медсестра из хирургии, молодая, с короткой стрижкой и уставшими глазами. Ещё человек десять из персонала, пара санитаров, женщина из бухгалтерии, которую Аяко видел всего пару раз. Все в тёмном, все с опущенными головами. Ждали. А потом вышел Он. Хикэру появился из бокового прохода. На нём было церемониальное одеяние: длинное чёрное облачение с серебряной вышивкой по вороту, напоминающее то ли рясу, то ли военный мундир. Через плечо - кожаный ремень, на бедре - ещё один, с металлической пряжкой. Белые волосы распущены и падают на плечи тяжёлой волной. Он шёл к алтарю медленно, и каждый шаг отдавался в тишине, как удар колокола. Аяко задержал дыхание. Он всегда задерживал дыхание, когда Хикэру появлялся, как будто боялся спугнуть момент, разрушить хрупкую реальность, в которой бог был так близко. Хикэру встал за алтарь и обвёл собравшихся взглядом. Красный глаз горел в полумраке, как уголёк. Он не смотрел ни на кого конкретно, и в то же время казалось, что он видит каждого. Насквозь. До самого дна. — Сегодня, — сказал он, и голос его был низким, обволакивающим, — вы будете говорить. Он сделал паузу. Тишина стала абсолютной. — Не я. Вы. Каждый, кто готов, выйдет сюда и скажет правду. Не ту, что вы рассказываете другим. Не ту, что вы рассказываете себе. А ту, что прячется под всем этим. Ваш страх. Ваш стыд. Вашу тьму. То, о чём вы молчите днём и что кричит в вас по ночам. Он опёрся ладонями о край алтаря: простой, человеческий жест, почти уставший. — Я не заставляю. Я предлагаю. Потому что правда, сказанная вслух, перестаёт быть грузом. Она становится освобождением. Но выбор за вами. Всегда за вами. Аяко почувствовал, как внутри всё сжалось. Исповедь. Вот что это было. Не ритуал с кровью, не наказание, не благословение. Исповедь. И каждый, кто выйдет, обнажит себя перед Ним. Покажет свою грязь, свою слабость, свою боль. И будет очищен. Первым вышел Велльнор. Аяко знал его - парниша лет двадцати, работал с бумагами в административном крыле. Тихий, незаметный, всегда с опущенными плечами. Он вышел в центр и остановился перед алтарём. Его лицо было бледным, но спокойным. Как у человека, который слишком долго нёс неподъёмный груз и наконец решил его сбросить. — Я ненавижу свою жену, — сказал он. Голос прозвучал ровно, буднично. Кто-то в заднем ряду ахнул. Велльнор не обратил внимания. — Каждый вечер, когда я возвращаюсь домой, я думаю о том, как было бы хорошо, если бы она умерла. Я представляю это. В красках. Как она задыхается. Как падает. Как лежит холодная, и я наконец свободен. — Он перевёл дыхание. — Я ничего ей не делаю. Я хороший муж. Я покупаю ей подарки, говорю, что люблю, забочусь, когда она болеет. Но каждую ночь, лёжа рядом с ней в постели, я молюсь, чтобы утром она не проснулась. Он замолчал. В часовне стояла такая тишина, что Аяко слышал, как потрескивают свечи. Яно смотрел на Велльнора - не осуждающе, не сочувственно. Просто смотрел. Как смотрят на человека, который наконец сказал правду. — Ты свободен, — произнёс он. Одно слово. Но парень выдохнул так, будто с него сняли кандалы. Он отошёл к стене, прислонился к ней и закрыл глаза. По его щекам текли слёзы. Следующей вышла медсестра. Та самая, что сидела рядом с Кичиро. Молодая, с короткой стрижкой и вечно уставшими глазами. Аяко видел её в коридорах, но никогда не обращал внимания. Она была из тех, кого не замечаешь, серая, тихая, безликая. — Я краду, — сказала она, и голос её дрожал. — Не деньги. Не вещи. Я краду чужие истории. Когда пациенты рассказывают мне о себе, я записываю всё в тетрадь. А потом, ночью, перечитываю. И мне становится легче. Потому что всё это случилось не со мной. Она всхлипнула, но продолжила: — У меня целая тетрадь. Там женщина, которую насиловал отчим. Мальчик, который нашёл отца в петле. Старуха, которая три дня лежала рядом с мёртвым мужем, потому что не могла встать. Я читаю это и радуюсь. Радуюсь, что я не они. Что моя жизнь пустая, серая, одинокая, хотя бы не такая. Она замолчала и уставилась в пол, не в силах поднять глаза. Хикэру шагнул к ней (впервые за всё время он покинул своё место за алтарём). Подошёл близко, почти вплотную. Протянул руку и коснулся её щеки - легко, едва ощутимо. — Ты свободна, — сказал он. Она кивнула и отошла, закрыв лицо руками. Кто-то, кажется Кичиро, положил руку ей на плечо. Аяко смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. Они все выходили. Признавались. Обнажались. И уходили очищенными. А он сидел в своей тени и молчал. Потому что его правда была страшнее. Его правда была любовь. Такая, которая не просит, а требует. Такая, которая не освобождает, а держит в цепях. Такая, о которой нельзя сказать вслух, потому что если сказать - обратной дороги не будет. Он сжал красную ленту на шее и промолчал. Третьим вышел санитар - молодой парень, почти мальчишка. Он мялся, переминался с ноги на ногу, и его лицо было белым как мел. — Я хочу умереть, — выпалил он. Тишина стала абсолютной. — Каждый день, — продолжил он, и голос его дрожал. — Каждую минуту. Я просыпаюсь и думаю: зачем? Работаю - зачем? Ем - зачем? Всё бессмысленно. Всё пусто. Я живу, потому что боюсь умереть. Но жить боюсь ещё больше. Я трус. Я ничтожество. Я пустое место. Он поднял глаза на Хикэру, и в них стояли слёзы. — Вы сказали - правда. Вот моя правда. Я не хочу жить. Но и умереть не могу. Я застрял. Как муха в янтаре. Хикэру смотрел на него долго. Потом шагнул вперёд и положил руку ему на затылок, жест почти отеческий. — Ты не хочешь умереть, — сказал он тихо. — Ты хочешь, чтобы что-то изменилось. Чтобы жизнь стала другой. Настоящей. Не этой пустой оболочкой. Я прав? Парень закивал, часто-часто. — Тогда живи, — сказал Хикэру. — Но живи по-настоящему. Не существуй. Не делай вид. Каждое утро просыпайся и выбирай. Себя. Свою жизнь. Свой смысл. Это страшно. Но это единственный способ не быть пустым. Он убрал руку. — Иди. Ты свободен. Парень отошёл, шатаясь, и сел на скамью. Его плечи тряслись, но лицо было… другим. Как будто он впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Исповеди продолжались. Выходили один за другим, признавались в ненависти, в зависти, в подлости, в страхе. Каждая правда была страшнее предыдущей. И каждая делала говорившего легче. Ноширо сидел и слушал, и чувствовал, как внутри растёт глухое, тёмное отчаяние. Он тоже хотел выйти. Тоже хотел сказать. Но его правда была не про ненависть. Его правда была про любовь. И эта любовь была такой огромной, такой всепоглощающей, что её нельзя было произнести вслух. Потому что если он скажет, при всех, при Нём, он перестанет быть просто одержимым. Он станет угрозой. Тем, кого надо убирать. Он промолчал. А потом это случилось. Женщина, Аяко не знал её имени, новенькая, пришла пару недель назад, вдруг сорвалась с места. Не вышла, не шагнула - рванула. Быстро, неожиданно для всех. И прежде чем кто-то успел среагировать, она подбежала к Хикэру и вцепилась в него. Обхватила руками, прижалась всем телом, уткнулась лицом в его грудь. — Я люблю вас! — закричала она. — Я так вас люблю! Я не могу без вас! Вы - всё! Вы - смысл! Вы - воздух! Возьмите меня! Делайте со мной что хотите! Только будьте моим! Только не прогоняйте! Слова лились из неё потоком, бессвязные, отчаянные, полные такого голода, что у Аяко перехватило дыхание. Это я, — подумал он с ужасом и восторгом одновременно. Это я. Точно так же. Те же мысли. То же безумие. Только она не боится. А я… Хикэру стоял неподвижно. Его руки висели вдоль тела, лицо было спокойным, почти отстранённым. — Отпусти, — сказал он ровно. — Нет! — она вцепилась сильнее. — Не отпущу! Вы мой! Вы должны быть моим! Я всё для вас сделаю! Убью! Умру! Только посмотрите на меня! — Отпусти, — повторил Хикэру. Она не отпустила. И тогда Альцест сдвинулся с места. Он пересёк часовню в три шага, схватил женщину за волосы и оторвал от Хикэру одним резким движением. — Пошла вон, — прорычал он. Женщина закричала, забилась в его руках, но Мейстер уже тащил её к выходу - грубо, без жалости. Дверь захлопнулась за ними, отсекая крики. В часовне стало тихо. Очень тихо. Аяко смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как колотится сердце. Это мог быть я. Это должен был быть я. Но он сидел в своей тени и молчал. Потому что боялся. Потому что знал: если он сделает шаг - его уберут так же. Или хуже. Хикэру поправил одежду, там, где женщина сминала ткань, остались влажные пятна от слёз. Флоренц шагнул к нему с платком, но тот отстранил его лёгким движением. Исповеди закончились далеко за полночь. Люди расходились молча. Глубоко опустошённые, лёгкие, как будто сбросили с плеч невидимый груз. Кто-то плакал, прижимаясь к плечу соседа. Кто-то шёл, глядя перед собой невидящим взглядом, всё ещё там, в своём признании, в своей обнажённой правде. Кичиро ушёл одним из первых, Аяко заметил, как он коснулся плеча той медсестры, что призналась в краже историй, и что-то тихо сказал ей. Она кивнула и пошла за ним, всё ещё вытирая глаза. Аяко остался. Он сидел на своей скамье, в тени колонны, и смотрел, как Флоренц гасит свечи одну за другой. Движения кардинала были медленными, почти ритуальными - он брал гасильник, накрывал пламя, ждал, пока поднимется струйка дыма, и переходил к следующей. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из мрамора, такое спокойное, отстранённое, прекрасное в своей неестественной неподвижности. Хикэру всё ещё стоял у алтаря. Он не двигался с тех пор, как последний исповедовавшийся вернулся на место. Смотрел куда-то в пустоту, и его красный глаз в тусклом свете казался тлеющим углём. Аяко не мог отвести от него взгляд. Он всегда не мог. Даже сейчас, когда ритуал закончился, когда все разошлись, когда в часовне остались только они трое - он, Флоренц и Хикэру, он не мог перестать смотреть. Это было как голод. Как жажда. Как потребность дышать. Флоренц погасил последнюю свечу. В часовне стало почти темно. Только слабый свет из коридора пробивался сквозь приоткрытую дверь. Кардинал подошёл к Хикэру и что-то тихо сказал - Аяко не расслышал слов, только мелодичный голос, мягкий, как вода. Хикэру кивнул, не оборачиваясь. Тогда Флоренц взял его за плечо, короткое, доверительное прикосновение, и что-то шепнул на ухо. Аяко почувствовал, как внутри закипает знакомая, чёрная волна. Почему он? Почему не я? Флоренц касался его так, будто имел право. Будто они были равны. Будто Хикэру был не богом, а просто человеком, с которым можно говорить шёпотом, которому можно класть руку на плечо. А он, Аяко, даже приблизиться не смел. Даже смотреть боялся слишком долго, чтобы не выдать себя. Хикэру повернулся и пошёл к боковому выходу. У самой двери он остановился и бросил взгляд через плечо, не на Флоренца, а куда-то вглубь часовни. В тень, где сидел Аяко. Их глаза встретились. На долю секунды. Меньше, чем вдох. Но Аяко почувствовал этот взгляд всем телом - как удар тока, как ожог, как благословение и проклятие одновременно. А потом Хикэру исчез за дверью. Деко остался. Он постоял у алтаря, глядя на то место, где только что стоял Хикэру, потом вздохнул, едва слышно, почти незаметно, и повернулся к Аяко. — Ты всё ещё здесь, — сказал он. Это не было вопросом. Аяко не ответил. Он смотрел на кардинала и чувствовал, как внутри всё дрожит - мелкой, противной дрожью, которую он не мог унять. Флоренц подошёл и сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Аяко чувствовал исходящий от него запах - ладан, воск и что-то ещё, слабое, почти неуловимое. Снег? Полынь? Нет, это был запах Хикэру. Флоренц просто стоял рядом с ним достаточно долго, чтобы пропитаться им. — Ты не вышел, — сказал Флоренц. — Я ждал, что ты выйдешь. Ты был готов. Я видел. Аяко сглотнул. В горле пересохло. — Я не мог. — Почему? — Потому что… — он замолчал, подбирая слова. — Потому что моя правда не такая, как у них. Они говорили о ненависти. О страхе. О стыде. А я… я не ненавижу. Я люблю. Если я скажу о любви вслух, при всех, при Нём… меня уберут. Как ту женщину. Или хуже. Редгрейв смотрел на него долгим, спокойным взглядом. В его глазах, голубых с чёрным ободком, не было ни осуждения, ни жалости. Только понимание. Странное, почти пугающее понимание. — Ты боишься, что тебя уберут, — сказал он. — А я боюсь, что меня оставят. Аяко нахмурился. — О чём ты? Флоренц отвёл взгляд и уставился на алтарь - туда, где только что стоял Хикэру. — Господин дал мне всё, — сказал он тихо. — Смысл. Веру. Себя. Я был пуст, когда он нашёл меня. Абсолютно пуст. Я не помнил, кто я, откуда, зачем живу. Он заполнил эту пустоту. Сделал меня тем, кто я есть. И теперь… теперь я боюсь только одного. Что однажды он перестанет нуждаться во мне. Что я сделаю что-то не так. Что он посмотрит на меня и увидит не кардинала, не правую руку, а просто… человека. И отвернётся. Он замолчал. Аяко смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Флоренц - идеальный, безупречный Флоренц, правая рука бога, его ангел - боялся того же, чего и он. Потерять Его. Стать ненужным. Исчезнуть. — Ты не исчезнешь, — сказал Аяко. — Ты нужен ему. Ты всегда будешь нужен. Флоренц повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — Ты тоже, — сказал он. — Просто ты ещё не понял. Он смотрит на тебя, Аяко. Не так, как на меня. Не так, как на Альцеста или Кэтсуо. По-своему. Но смотрит. И однажды ты поймёшь, зачем ты ему нужен. И тогда твой страх исчезнет. Останется только служение. Он пошёл к выходу, но у двери остановился и обернулся. — И ещё, Аяко. Тот парень, Рен. Новичок, который сомневался. Он уйдёт сегодня ночью. Навсегда. Господин распорядился. Аяко похолодел. — Что… что с ним сделают? Деко посмотрел на него спокойно, почти ласково. — То, что должны. Сомнение это болезнь, Ноширо. А болезнь нужно лечить. Иногда - удалять. Ты же знаешь. Он вышел. Дверь закрылась с мягким стуком. Аяко остался один в тёмной часовне. Он сидел и смотрел на алтарь, за которым только что стоял Хикэру. В воздухе всё ещё витал запах ладана и чего-то ещё, того самого, неуловимого. Снег. Полынь. Он. «Он смотрит на тебя, Аяко. По-своему. Но смотрит». Слова Флоренца звучали в голове, и от них внутри разливалось странное, болезненное тепло. Он смотрит. Он видит. Он знает, что Аяко существует. Это не было обещанием близости. Не было признанием в любви. Но этого было достаточно. Пока достаточно. Он встал и пошёл к выходу. В коридоре было пусто и тихо. Только где-то далеко, в другом крыле, слышались шаги, может быть, Альцест возвращался, закончив с той женщиной. Аяко пошёл в свою сторону, к ординаторской. Ноги несли его сами, а в голове крутилось одно: «Рен уйдёт сегодня ночью. Навсегда». Он знал, что это значит. Знал и ничего не чувствовал. Ни ужаса, ни жалости, ни желания остановить. Только глухую, тяжёлую пустоту.

***

Флоренц вышел из часовни и остановился в коридоре, прикрыв глаза. Внутри всё гудело. Чужие признания, чужие слёзы, чужая боль - всё это оседало на стенках души липким налётом. Он привык. Должен был привыкнуть. Но каждый раз что-то ёкало, сжималось, требовало выхода. Он глубоко вздохнул и пошёл на звук. Крики доносились из подсобки в конце коридора. Дверь была приоткрыта, и жёлтый свет пробивался узкой полосой. Флоренц толкнул дверь и вошёл. В подсобке пахло пылью, старым металлом и страхом. Женщина - Юки, вспомнил он её имя, лежала на полу, скорчившись, закрывая голову руками. Её всхлипы напоминали скулёж раненого зверя. Альцест стоял над ней, не двигаясь. Он не бил, даже не касался, просто стоял и смотрел сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что оно ощущалось физически. — Хватит, — сказал Флоренц. Альцест обернулся. Глаза у него были бешеные, зрачки расширены, руки дрожали. — Она трогала его, — сказал он хрипло. — Она посмела. — Я знаю. Я был там. Хватит. Редгрейв шагнул вперёд, мягко отодвинул Альцеста плечом. Тот дёрнулся, но сопротивляться не стал, только отступил, вжимаясь спиной в стеллаж. Кардинал опустился на корточки рядом с женщиной. — Встань, — сказал он мягко. Женщина подняла голову. Лицо опухло от слёз, на щеке краснела ссадина. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не убивайте. Я уеду. Я никому не скажу. Клянусь. — Никто тебя не убьёт, — Флоренц протянул руку. — Ты просто устала. Тебе нужно отдохнуть. Она смотрела недоверчиво, но руку взяла. Поднялась, шатаясь. Деко придержал её за локоть. — Иди за мной. Он вывел её в коридор и повёл в комнату отдыха для персонала - маленькую, с продавленным диваном и кулером в углу. Усадил, налил воды, сунул стакан в дрожащие руки. — Пей. Она пила, давясь и всхлипывая. — Как тебя зовут? — Юки, — выдохнула она. — Юки, послушай. Ты уедешь сегодня. Соберёшь вещи и уедешь. Из города. Из страны, если сможешь. И никогда не вернёшься. Поняла? — Но господин Яно… — Господину Яно на тебя плевать, — отрезал Флоренц. — Если ты останешься, он позволит Альцесту сделать с тобой что угодно. Ты для него угроза. Слабость. А слабость здесь не прощают. Уезжай. Сейчас. Юки задрожала, но кивнула. — Я поняла. Она встала и пошла к двери. У порога обернулась. — А вы? Вы добрый. Почему вы здесь? С ними? Флоренц улыбнулся, той самой ангельской улыбкой, которая пугала больше любого оскала. — Потому что я тоже потерянный, Юки. И я нашёл своего Бога здесь. Она ушла. Флоренц постоял в пустой комнате, глядя на дверь. Потом достал телефон и набрал сообщение: «Юки, новенькая. Уезжает. Не трогать». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо». Он убрал телефон и пошёл обратно в подсобку. Альцест всё ещё стоял там, привалившись к стеллажу, и смотрел на свои руки. — Ушла? — спросил он, не поднимая головы. — Да. — Хикэру знает? — Я написал. Ответили «хорошо». Мейстер кивнул. Помолчал. — Я не хотел её бить. Я вообще не бил. Просто… я увидел, как она к нему прижимается, и меня переклинило. Она никто. Пришла две недели назад. А уже лезет, хватает, орёт про любовь. А я тут два года, Флоренц. Два года. И ни разу не посмел даже дотронуться. Он провёл рукой по лицу. — Почему они все думают, что имеют право? Почему лезут? Почему не могут просто смотреть и молчать? Флоренц подошёл ближе. — Потому что они слабые. Они не умеют держать в себе. Им нужно, чтобы их заметили, признали, полюбили. А ты умеешь. Ты держишь. Ты ждёшь. — Чего? — Альцест усмехнулся горько. — Я сам не знаю. — Ждёшь, что однажды он посмотрит на тебя иначе. Мы все этого ждём. Только по-разному. Альцест поднял на него глаза. — А ты? Ты ждёшь? Флоренц улыбнулся. — Я уже дождался. У меня есть то, что мне нужно. Я рядом. Я служу. Я счастлив. — Врёшь. — Может быть. Они стояли в полумраке подсобки, среди старых коробок и сломанных капельниц, и молчали. Каждый думал о своём. Потом Альцест оттолкнулся от стеллажа. — Ладно. Пойду к себе. Надо поспать хоть немного. — Иди. Альцест дошёл до двери, остановился. — Ты знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — ты кого-то мне очень напоминаешь. — Мы не могли встречаться раньше. — Знаю, — Альцест глянул через плечо. — И всё же. Он вышел. Флоренц остался один. Постоял ещё немного, глядя на дверь, потом выключил свет и пошёл в часовню - дожечь свечи и закрыть окна, которые кто-то оставил открытыми.