Пока строилась цитадель

Целум лежал на полу, неестественно подвернув ногу. В открытых глазах застыло удивление, как будто он до последней секунды не верил, что это происходит с ним. На его шее медленно темнела рана: неглубокая, но точная. Аяко неплохо знал анатомию, это была его лучшая дисциплина в зачётной книжке. Он знал куда бить. Знал куда бить чтобы крови было навалом . И её действительно было много. Она растеклась по кафелю чёрной лужей, слегка стекала со стен и красовалась на щеке у убийцы. Но сейчас ему было наплевать. Ноширо дрожал. Мелкая дрожь началась где-то в животе и поднялась к плечам. Он пытался сжать руки в кулаки, надеясь, что это поможет. Парень сжимал зубы, но она, как назло, только усиливалась. Он медленно опустил взгляд на свои руки. Ноширо растопырил пальцы, они были до ужаса липкими. Какая гадость. Какая…забавная гадость. А потом из горла вырвался смех. Сначала тихий, похожий на кашель. Потом громче. Потом совсем громкий, такой лающий, почти истерический. Он смеялся и не мог остановиться, смеялся так, что слёзы потекли по щекам, смешиваясь с чужой кровью. — Ты думал… — выдохнул он, глядя на мёртвое лицо Целума, — ты думал, что ты особенный? Думал, что ты ему нужен? — Аяко подался вперёд, опираясь ладонями о пол, и оказался почти лицом к лицу с трупом. — Ты был никем. Пустым местом. Пылью. А пыль надо выметать, понимаешь? Ноширо замолчал, тяжело дыша. Теперь его трясло крупно, волнами, от затылка до пяток. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не раскаяние, о нет-нет, о раскаянии не было и речи. Он прижал ладонь к груди, туда, где колотилось сердце, и почувствовал, что оно бьётся так быстро, что почти не различает ударов. Я живой. Я живой. Я сделал это. Я - живой. Аяко посмотрел на тело снова. На пустые глаза. На приоткрытый рот. На рану, которая уже перестала кровоточить. И ему вдруг стало смешно. Он вспомнил, как мальчишка стоял на коленях перед алтарём во время помазания и смотрел на Хикэру с таким обожанием, с таким голодом, что у Ноширо тогда свело живот. Вспомнил, как Целум улыбался после ритуала. Теперь дрожь была приятной. Как после долгого бега. Как после кульминации, когда тело расслабляется и наступает блаженство. Он откинулся к стене, прижался затылком к холодному кафелю и закрыл глаза. Ему было хорошо. Ему было очень хорошо!! Так хорошо, как не было уже давно. Как будто он сделал что-то правильное. Что-то, что давно должен был сделать. — Я убираю мусор. Я делаю мир чище. Он будет гордиться мной. И знаешь что он мне скажет? Он скажет: «Молодец, Аяко. Ты сделал то, что нужно». Он скажет… Он осёкся. Потому что где-то далеко, в глубине сознания, прозвучал голос. Ты убил человека. Аяко замер. Ты убил человека, который ни в чём не был виноват. Он открыл глаза и посмотрел на лицо Целума. А что, если он не похвалит? Ноширо моргнул. Эта мысль была холодной. Он отогнал её, как отгоняют назойливую муху, и заставил себя улыбнуться. Конечно, похвалит. Обязательно похвалит. Хикэру всё понимает. Он всегда всё понимает. Он увидит, что Аяко сделал это для него. Ради него. Что Аяко - единственный, кто способен на такое. Единственный, кто любит его так сильно, что готов убивать. Единственный, кто достоин. Смех начал переходить в дрожь, дрожь в слёзы, а слёзы…снова в смех. Он сам не понимал, плачет он или смеётся. Может быть, и то, и другое. Может быть, это просто тело сбрасывало напряжение, которое копилось годами. С того самого дня, когда Хикэру повязал ему ленту на шею. С того дня, когда он впервые понял, что не может без него дышать. С того дня, когда он впервые представил, как убивает того, кто встанет между ними. И теперь фантазия стала реальностью. И реальность оказалась ещё слаще чем жалкие выдумки. Он поднёс руку к лицу и посмотрел на кровь. Провёл пальцем по щеке там, где она запеклась, и слизнул каплю. *** 12 октября Сегодня я впервые увидел его. Не на картинке, не из рассказов. Господин Яно. Я стоял у стены, вжав голову в плечи, и не мог дышать. Он посмотрел на меня, всего на секунду, и прошёл мимо. Но эта секунда была длиннее всей моей предыдущей жизни. Я не знаю, как это объяснить. Как будто он увидел меня. Настоящего. 15 октября Мать прислала письмо. Честно говоря я не открывал. Очевидно, что там что-то вроде: «Возвращайся, хватит дурить, отец переживает». Какая глупость. Отец вовсе не переживает. Он просто лишился груши для битья. И уехал я не просто так, а потому что знал: однажды он меня убьёт. Не специально. Просто не рассчитает. Как в тот раз, когда сломал мне руку. Конечно, он потом плакал, говорил, что не хотел, что я виноват сам и довёл его. 18 октября Меня приняли. Я прошёл помазание. Это ведь так это называется? Господин Яно начертил знак на моём лбу, и я почувствовал такое… такое, чего никогда не чувствовал. Как будто я умер и родился заново. Вся моя жизнь до больше не имеет значения. Мне было стыдно, но слёзы сами текли, и я не мог остановиться. Флоренц-сан потом подошёл ко мне и успокоил. Я никогда не думал, что слёзы могут быть от счастья. 22 октября Сегодня я впервые говорил с господином. По-настоящему. Не на ритуале, не в толпе, а один на один! Я так волновался, что забыл как говорить. Просто стоял и смотрел на него, как дурак. А он улыбнулся и сказал: «Не спеши. У тебя впереди много времени». И я понял: у меня действительно впереди много времени. У меня есть будущее здесь. 25 октября Я записался в операционную. Кэтсуо-сан сказал, что из меня может выйти толк. Он учит меня накладывать швы. Говорит, руки у меня спокойные. Я чуть не рассмеялся. В школе, когда меня вызывали к доске, они тряслись так, что мел крошился. Ребята смеялись. А здесь… здесь я спокоен. Здесь я впервые чувствую, что могу что-то сделать правильно. Кэтсуо-сан поправляет меня, но не кричит. Он вообще не кричит. Он даже говорит редко. 28 октября Ночью приснился отец. Я проснулся в поту и долго лежал, глядя в потолок. А что, если он найдёт меня здесь? Что, если придёт и всё испортит? 2 ноября Сегодня Флоренц-сан спросил меня, хочу ли я остаться здесь навсегда. Я сказал «да» так быстро, что он улыбнулся. Я не знаю, куда ещё мне идти. Здесь мой дом. Здесь мои люди. И я хочу быть полезным. Мне больше ничего не надо. 5 ноября Аяко-сан странный. Он смотрит на меня так, будто я украл у него что-то. Я не понимаю, что именно. Я стараюсь с ним не сталкиваться. Джиро говорит, он на всех так смотрит. Но мне всё равно не по себе. 8 ноября Я видел, как господин Яно разговаривал с Кеем. Он сидел на корточках, чтобы быть с ним вровень, и что-то тихо объяснял. Кей смеялся. Господин Яно тоже улыбался. У меня защипало в глазах. Я никогда не видел, чтобы отец так разговаривал с ребёнком. Ещё я подумал: если у меня когда-нибудь будут дети, я буду таким отцом, как и он. Спокойным. Справедливым. Я, конечно, знаю, что у меня, наверное, никогда не будет детей. Но если бы были… 12 ноября Я хочу выучиться. Хочу стать настоящим хирургом, как Кэтсуо-сан. 15 ноября Завтра я попрошу у господина Яно разрешения работать в операционной чаще. Я хочу быть полезным. *** В кабинете было душно. Пахло чаем, уже остывшим, забытым в чашке у края стола. Они собрались вчетвером. Флоренц сидел у стены, выпрямив спину и сложив руки на коленях, так, как привык сидеть в церкви, подобающе, неподвижно. Альцест стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Кичиро же устроился на стуле в углу, закинув ногу на ногу. Его обычная весёлость исчезла. Он совсем не улыбался. И совсем не шутил. Хикэру стоял у окна, спиной к остальным. — Он убил его. Ударил ножом в шею. … — Целум. Тот новенький, которого мы приняли три недели назад. Девятнадцать лет. Сирота. Из неблагополучной семьи. Хотел стать хирургом. Мы строили ему будущее, но… — он вновь замолчал — Альцест доложил что возле тела сидит и хохочет Аяко. Флоренц вздрогнул всем телом, едва заметно, но Яно, кажется, почувствовал это, потому что слегка повернул голову. Потом снова отвернулся. — Расскажи. Альцест оттолкнулся от косяка. — Я услышал шум из той каморки на первом этаже. Пошёл проверить. Дверь была приоткрыта, а внутри был Аяко вместе с Целумом. Мёртвым. Кровь была везде. И этот… — Мейстер замолчал и сжал челюсти. — Он сидел и ржал как конь. — Что ты сделал? — Ничего. — Альцест поднял глаза на Хикэру. — Я хотел. Очень хотел. Но я подумал: это не моё решение. Я закрыл дверь и пришёл сюда. — Правильно, — тихо сказал Флоренц. — Правильно сделал. — Я не спрашивал одобрения. — А я его и не давал. Яно наконец обернулся. — Я хочу услышать каждого, — сказал он. — Флоренц. Деко выпрямился ещё больше, хотя казалось, дальше некуда. — Это преступление! Это не просто нарушение правил. Это убийство. Преднамеренное. Жестокое. Целум был одним из нас. Он прошёл помазание. Он был чист. Он верил. В вас, господин. В нашу семью. — он перевёл дыхание. — Если мы оставим это без последствий, мы покажем всем остальным, что жизнь здесь ничего не стоит. Что наши правила - это просто слова. Что любой, кто достаточно одержим, может делать что угодно. Это разрушит нас изнутри. Быстрее, чем любые внешние враги. — Что ты предлагаешь? — Я… — Флоренц осёкся, как будто то, что он собирался сказать, застряло в горле. Потом глубоко вздохнул. — Я не предлагаю казнь. Аяко нам не враг. Он болен. Но болезнь должна быть изолирована. Запереть его. Не в Цитадели, нет, там он будет ждать ритуала, ждать вас, и это будет питать его одержимость. Посадить его в изоляцию. В камеру, где нет никого. Дать ему время. Пусть побудет один. — Ты слишком мягок, — сказал Альцест, не дав Хикэру ответить. — Как всегда. Изоляция? Это всё, что ты можешь предложить для УБИЙЦЫ? Он убил не чужого. Он убил нашего. Ты понимаешь, что это значит? — Он оторвался от косяка и шагнул вперёд, в круг света от лампы, и теперь его лицо было видно полностью: жёсткое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. — Целум был совсем ребёнком. Я привёл его! И я за него поручился! И теперь он лежит в каморке с перерезанным горлом! И ты хочешь посадить его убийцу под замок? Как провинившегося школьника? — Ты предлагаешь убить его? — спросил Флоренц, и его спокойный голос впервые дал трещину. — Ты предлагаешь ответить на убийство убийством?! — Я предлагаю справедливость. Целум мёртв, и блядский Аяко должен заплатить! — Это не справедливость, Альцест. Это месть. — А что плохого в мести? — Мейстер повернулся к нему. — Ты ударил - я ударил в ответ. Ты убил - я убил тебя. Ты просто боишься запачкать руки и со страху называешь это милосердием. Но я ведь не боюсь запачкать руки. Я мою их каждый раз. И я знаю, что такое убить ради веры. Но ты, ты просто хочешь чтобы Аяко страдал. Потому что ты сам страдаешь, и тебе нужно, чтобы кто-то страдал вместе с тобой. Но он не сказал этого. Только поднял глаза на Хикэру, будто прося разрешения продолжать, но он уже повернулся к Мори. — Кичиро. — Я не знаю зачем ты меня позвал. Ты же знаешь что я всегда стараюсь не вмешиваться. Я не моралист. И не судья. Моя работа - принимать тела. Он замолчал и медленно, очень медленно поднялся. — Но раз уж ты спросил… — он посмотрел на Альцеста, потом на Флоренца. — Оба варианта - дерьмо. Посадить его в изоляцию - значит дать ему время. Для чего? Чтобы он сидел там и фантазировал о тебе? Он выйдет оттуда ещё более безумным, чем вошёл. Убить его - значит показать всем, что мы решаем проблемы самым простым способом. Это тоже не работает. Люди видят, что мы убиваем своих, и перестают верить, что они в безопасности. Тогда любой, кто оступится, будет ждать ножа. Ты этого хочешь? — Он повернулся к Хикэру. — Ты собрал этих людей. Ты дал им смысл. Теперь один из них убил другого. Это не просто преступление. Это симптом. Твоя система дала трещину. Может, дело не в Аяко?Может, дело в тебе? — Довольно. — сказал Хикэру. В комнате повисла мёртвая тишина. Он отошёл от окна и остановился в центре кабинета, между столом и дверью. — Ты, — сказал Яно, глядя на Кичиро, — прав. Это симптом. Но не системы. Аяко был болен задолго до того, как пришёл сюда. Я не создал его одержимость, но я позволил ей расти. И это моя ошибка, которую я признаю. Он повернулся к Флоренцу. — Ты прав в том, что убийство нельзя оставить без последствий. И в том, что казнь - это месть, а не решение. Но изоляция тоже не выход. Аяко не успокоится в камере, ему нужно что-то иное. Редгрейв медленно кивнул. — Ты, — сказал он, — прав в том, что это убийство. И прав в том, что Целум заслуживает справедливости. Но ты предлагаешь казнить Аяко лишь потому, что он убил того, кого ты привёл. Потому что ты чувствуешь ответственность за смерть Целума. И эта ответственность на тебя давит. Я понимаю. Но я не позволю тебе принимать решения из чувства вины. Поэтому…ты запрешь его в Цитадели. Он будет там один и это станет его наказанием. И ты не тронешь его. Ты понял? — Да. — Тогда иди. Он всё ещё там? — Да. В каморке. Я его запер, когда пришёл сюда. — Хорошо. Альцест развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Его шаги прогрохотали по коридору и стихли. Хикэру опустился в кресло. — Я пойду, — тихо сказал Кичиро. — Тело Целума… его нужно подготовить. Если вы позволите, господин, я сделаю это сам. Он был одним из нас. — Сделай, — кивнул Яно. — И… Кичиро. — Да? — Сделай это достойно. Мори кивнул и вышел, притворив за собой дверь. — Господин, — сказал Деко тихо. — Я должен спросить. — Спрашивай. — Аяко… вы сказали, что он был болен до вас. Но вы не сказали, что будете делать, если он не исцелится. Если он сделает это снова. Если он убьёт ещё кого-то, кто посмотрит на вас «не так». Что тогда? — Тогда я признаю что ошибся. И тогда мы применим метод Альцеста.