Что сам захочу

Андреальфус развалился в кресле, рассеянно играя бокалом с красным вином. — Ну вот я и говорю, что зря твой муженек опять сливает возможность поучаствовать в вылазке Паймона. «Это не мое…. Я больше люблю кабинетную работу, чем военное дело… " — жеманно передразнил он голос зятя. — Дорогая моя, ты бы, ну, не знаю, повлияла бы на него как-то… — Как будто он меня слушает! — Фыркнув, Стелла завела глаза. — А надо, чтобы слушал, — проникновенно промурлыкал Андреальфус. — Ты же знаешь. Муж — голова, а жена — шея, а шея предназначена не только для того, чтобы вешать на нее ожерелья. Твой статус зависит от того, как высоко его ставят. Насколько он… хммм… полезен, понимаешь, о чем я? А для того, чтобы Паймон начал ему доверять и давать задания поответственней, чем вести лекции, рисовать астрологические карты и копаться в плесневелых документах, когда ему нужна какая — то «справка», надо проявлять инициативу. И все время крутиться. — А тебе-то какое дело, что там с его карьерой? — Стелла отхлебнула из своего бокала и поправила подол пелерины, завернувшись в которую возлежала на оттоманке. Пощипала виноград. Прищурившись, прикусила одну ягодку. — Занимайся своей. У тебя, вроде как, проблем с этим нет. — Проблем нет. Но и подвижек особых тоже. Андреальфус скривился, поднес к клюву бокал и чуть его пригубил. — Милая моя, как ты не можешь понять… это же семейное дело. Вверх карабкается один — и тянет за собой другого. Это как у альпинистов в связке. Да, Столас — любимчик Паймона, вот он и расслабился. Его все устраивает. Но! — Он постучал когтем по бокалу, привлекая внимание сестры. — Если ему поручат дело, связанное с вылазкой в людской мир, то, как ты думаешь, кого назначат его поддерживать? Путь даже и скрепя зубами, потому что старый пердун не особо меня ценит. А это — чудесная возможность для меня — показать не только вышколенность моих легионов, но и пару тузов в рукаве, которые, вполне возможно, оценит и еще кое-кто. И тогда…. Не вечность же мне прозябать маркизом. — Вот как… Давай-ка я это расшифрую. Значит, хочешь позагребать жар моими руками, а потом выставить это все перед Сатаной и отцом своей заслугой? Вино плеснуло из бокала. Пара алых капель упала на меховую жилетку. Но маркиз этого даже не заметил, резко развернувшись и уставившись на Столаса, стоящего в дверном проеме, спиной к которому было повернуто кресло. — А, мой дражайший любимый зять! Как же ты незаметно подкрался. — Несмотря на приторно-ласковый тон, ухмылка Андреальфуса никому не показалась бы доброй улыбкой. — Правду говорят, что совы — мастера в охоте. Я вот только и убеждаю мою сладкую сестренку чуть подтолкнуть тебя проявить свои таланты, а не бездарно закапывать их в землю. Столас проигнорировал выпад, сделав шаг вперед. Скрестил руки на груди. — То есть, ты наушничаешь Сатане, что мои легионы никуда не годятся, и готов подтвердить это при первой же возможности, затем бежишь к Паймону и, прикрывая это искренней заботой о ближайшем родственнике, предлагаешь поставить меня возглавить вылазку в верхний мир против ангелов, зная, что по гороскопу именно в этот момент мои планеты находятся в наиболее уязвимом положении, а потом рыцарем на белом коне собираешься ворваться и с шиком спасти всю ситуацию? Да еще при этом подбиваешь мою жену, собственную сестру, надавить на меня и заставить согласиться? — Столас, ты что веришь всем этим слухам? Кто тебе наплел такую белиберду… — начал Андре, но, осаженный злобным взглядом всех четырех глаз, завел глаза, картинно выдохнул и всплеснул руками. — Ну что поделать, если сам ты настолько безамбициозен, что все мои аргументы отскакивают от тебя, как от стены горох? И нет, я не наушничал, как ты изволил выразиться, Сатане, а только… — Только намекал, что мои легионы в чуть более умелых и амбициозных руках будут куда полезнее? — Исключительно ради выгоды общего дела, — развел руками Андреальфус. — И потом, зятек, давай вместе признаем, просто чисто гипотетически, ну затем тебе то, чем ты практически не пользуешься? — То есть ты намекаешь на то, что я — слаб? — Вокруг Столаса начал исчезать свет, фигура засветилась черно-красным ореолом. Черты исказились, слегка поплыли. — Мальчики, мальчики, не ссорьтесь! — Стелла приподнялась, вскинув изящным жестом руку. — Заткнись! — Рявкнул Андреальфус, повернув к ней голову. — Не смей повышать на меня голос! Бокал Стеллы полетел ему прямо в лицо. И, вмороженный на полпути в ледяную глыбу, рухнул, разбившись на тысячи осколков. — Тупая корова! — Прошипел Андреальфус, медленно поднимаясь и вытягиваясь в полный рост. — И женишок тебе под стать. Я! Единственный! В этой тупой семейке! Имею хоть какие-то амбиции. Хочу расти, а не прозябать на третьих ролях. А ты… Он повернулся к Столасу, уже почти принявшего свою демоническую форму. — Ты… Ты мог бы мне, по крайней мере, подыграть. Что скажешь? — Голос павлина снова стал елейным. — Какой ты у меня умный. Да-да… Раскрыл мои планы… какой молодец! Но я не отказываюсь от своих слов. Карьера — дело семейное. Помоги подняться мне — и я помогу тогда подняться тебе. Быть наследным принцем, конечно, хорошо, но быть под крылом у короля, у которого есть большие планы, есть будущее, куда перспективнее. И куда лучше, если мы будем действовать сообща. Ну подумаешь, пять минут позора, зато потом ты станешь на свои ноги, и… — Я уже стою на своих ногах! — громыхнул Столас, взбешенно уставившись на стоящего перед ним невозмутимого павлина. — И твоя «помощь» мне в этом не нужна. Андреальфус тихо рассмеялся. Как будто льдинки зазвенели. — Ну…. Ладно. — Он развел руками, сделал шаг назад. — Если ты настолько туп… — Тебе не рады в этом доме, — Процедил Столас, возвращаясь к своей привычной форме. — Понял… Понял. Мессир, миледи, разрешите тогда откланяться. Андреальфус склонился в глубоком насмешливом поклоне, оправил жилетку и поплыл мимо Столаса к двери. Дверь за ним тихо и аккуратно закрылась. Андреальфус сделал несколько шагов по коридору, остановился, потер висок, отгоняя непрошенную мигрень. Глаза вспыхнули пронзительным синим. Локоть задел античную вазу на пьедестале. Резко развернувшись, он схватил ее обоими руками и со злобой запустил в стену. — Чертов придурок! А все так хорошо… складывалось… — Дядя Альф? — раздался робкий голосок рядом. Моргнув, он перевел взгляд на открытую дверь в следующей комнате в анфиладе коридора. Из нее робко выглядывала встрепанная головка маленькой Совушки. — А… Привет, Вия. Я тебя не заметил. — Не страшно. — Серьезно сказала она, приоткрывая дверь и выходя в коридор. Сделав пару шагов, она робко потянула его за полу жилетки. — Ты поссорился с папой? Андреальфус тяжело выдохнул. — Ну… да. И с мамой, похоже, тоже. А ты что тут делала? Подслушивала? — Вы так громко кричали… Не думаю, что это можно назвать подслушиванием, — серьезно сообщила девочка. — Думаю, ты права. Подслушивать нехорошо. Вот твой папа подслушивал. И видишь, что из этого получилось? Вия кивнула. — Если ссоришься, надо мириться. Может, ты пойдешь, скажешь, что был неправ, и они тебя простят? — с надеждой спросила она. — Малышка… — Андреальфус наклонился, уперев руки в колени. — Боюсь, что я не хочу идти извиняться. Да и если бы хотел… Все так просто не поправить. — Жаль. — Жаль. — Согласился Андреальфус. — Но вот так получилось. Это взрослые дела, малышка. Некоторые вещи — как вот эта разбитая ваза. — Папа теперь будет злиться и из-за того, что ты ее расколол, — сообщила Вия. — Но я могу собрать осколки, спрятать их, и никто не узнает, что это ты сделал. А это — будет нашей общей тайной. А потом я найду способ, как ее склеить, мы вместе отдадим ее папе, он обрадуется и забудет, что на тебя злится, потому что радость будет сильнее его злости! — Какая хитрющая маленькая проказница, — улыбнулся дядя Альф. — Как ты все хорошо придумала. Спасибо тебе, кнопка. Он дотронулся пальцем до кончика ее клюва. Та сразу же расцвела ответной улыбкой. Андреальфус выпрямился, хрустнув суставами. — Ну, я думаю, мне пора уходить. Потрепав ее по взъерошенным перьям, он пошел к лестнице вниз. — А я скоро тебя увижу? — донеслось вслед. Андреальфус не стал оборачиваться. Только пожал плечами. Вия вздохнула. И, встав на колени, принялась собирать в подол платья осколки вазы.

***

Мама и папа потом долго ругались. А осколки вазы так и лежали в одной из ее шкатулочек. Вия пробовала склеить их своим клеем, но, наверное, он не подходил, потому что части не прилипали друг к другу. Распадались, как ни пыталась она их держать вместе. Дядя перестал приезжать. Мама болтала с ним по телефону, почти как раньше, иногда передавала от него привет, когда Вия была рядом. Однажды даже поставила на громкую связь, и он расспрашивал у нее, как идут дела, что она делала и какие рисунки рисовала, но это было… Это было совсем не то. Почему-то после этого разговора Вия почувствовала у себя в груди мерзкий, холодный комок, который никак не желал исчезать, как бы она не пыталась себя отвлечь книжкой с красочными картинками или разыгрывая с куклами настоящее приключение. Все кончилось тем, что она почему-то расплакалась, а мама назвала ее капризюлей и отослала прочь. Теперь мама много куда-то ездила с папой. Красиво одевалась, красилась. А когда она однажды спросила у нее, когда же снова приедет дядя, отмахнулась и что-то проворчала, что «кое-кому вожжа под мантию попала». Вия не поняла, что она имела ввиду, а переспросить — постеснялась, потому что последнее время мама часто была не в духе и у нее по любому поводу болела голова. Особенно от расспросов Вии. А потом однажды мама и папа вернулись с какого-то своего приема очень радостные.

***

— Ну что, отпразднуем? — Стелла вошла в спальню, держа в одной руке за ножки перевернутые вверх дном пару бокалов, а в другой — бутылку шампанского. Кокетливо наклонив голову в алмазной диадеме набок, она подошла к кровати, поставила на нее колено, протянув бутылку мужу. Столас, все еще в своем тронном костюме, положил сафьяновую папку на прикроватный столик и тяжело опустился на нее. Уперев локти в колени, он устало потер лицо. — Мы сделали это! — Стелла вся сияла. — Ты назначен главой операции по захвату Михаэля. Обезглавим армию Рая и будем купаться в лучах заслуженной славы! Столас кивнул, оторвал пальцы, массировавшие виски, от лица и принял бутылку. — Легче сказать, чем сделать… — Не ворчи…. — Она скорчила недовольную гримасску. — Что ты, зря натаскивал свой ковен? Все пройдет, как по маслу. Они заманят его, якобы просьбой о помощи, вызовут тебя, и, пока ты будешь его отвлекать, замкнут круг сигиллой, и — вуаля! Архангел пойман. Все в лучшем виде. А ты… мой дорогой…. Получишь все призы… Один из которых… сегодня… Она хитро улыбнулась, потянув за поясок халата. — … Я выдам тебе авансом! Полы разошлись, открывая роскошную кружевную ночную сорочку. — Не знаю, Стелла, не знаю… Пробка щелкнула, взлетая в потолок. Шампанское, пенясь, полилось из бутылки. Ловко перевернув бокалы, Стелла подставила их, наполняя. Столас поставил бутылку на пол и принял один из бокалов. — Я все же чувствую… — Ой, да ладно… У тебя вечно что-то не так. Что там, ретроградный меркурий? Опять какие-то твои квадраты не квадратятся и треугольники не треугольничают? — Все так, я рассчитал, у Михаэля завтра уникальное расположение звезд, когда он максимально уязвим. А на этот призыв, который я разыскал и подработал, он не может не ответить по своей природе, но все же… Стелла? — Угу? — Она отпила шампанское и плюхнулась на кровать рядом. — Это… не знаю. Ну, не мое это… Это больше по природе… — Знаю, моего братца. Ты у нас, дорогой, между нами, девочками, чересчур чистоплюй. А иногда, вообще-то, нужно немного схитрить. И проявить инициативу. Что у тебя, кстати, великолепно получилось. Спорю, у Паймона лицо прямо вытянулось, когда на совете ты выступил со своим планом! И как раз с тем, в чем ты силен! — Ты же знаешь, я делаю это… — Знаю. Для меня. Для Вии. И для своей семьи. Чтобы ты заслужил уважение. Которого давным-давно достоин. И мы утрем нос. Им всем. И моему дражайшему братцу, который думает, что он самый умный. Пусть проглотит. Пусть увидит, на что ты способен! Что ты не слабак! — последнее она прошептала ему прямо в ухо, игриво прикусывая кончиком клюва перо на щеке. Столас отстранился, поднес к клюву шампанское и отпил половину. — Да, наверное, ты права, — вздохнул он. — Конечно я права! — Самоуверенно подтвердила Стелла. — Все будет хорошо. Ну, давай. Ты же у меня бравый воин, правда? — Правда. — Кисло согласился Столас. — Тогда выпей еще шампанского. И налей мне, пока не согрелось. Ну что? Лучше? — Лучше…. — Вот и молодец… А-а-а, хватит. Одного бокала тебе более чем достаточно. Завтра тебе нужно действовать на свежую голову. А теперь… Ну, давай. Иди ко мне… — Мммм…. — Да. Вот так. Мой чемпион…. А вот я собираюсь сегодня напиться вдрызг. За нашу победу!

***

На следующее утро мама была необыкновенно оживлена. В своем роскошном платье, с алмазными украшениями, она была похожа на воздушное белое облако. И почти не ворчала. Разве что на бесов, которые притащили в гостиную большой диван, поставили возле него стеклянный столик и громадное зеркало, которое Вия до этого никогда не видела. Вию заставили с утра выкупаться, двое горничных — бесов долго укладывали ее непослушные перья и тоже одели на нее одно из самых красивых платьев, в которых она до этого только один раз ездила на бал. — Мы куда-то поедем? — тихо спросила Вия после того, как ее проводили в гостиную. Столик уже был заставлен тарелочками и блюдами с фруктами и пирожными. Мама сидела на диване, рядом с ней на подлокотнике слегка дымилась пепельница, в которой была затушена сигарета. — Нет, дорогая моя. Мы будем сидеть здесь. — А почему ты… и я… так нарядились? — Потому, золотце, что это день нашего триумфа! — Стелла взяла бокал и просалютовала Вии. — Мы будем сидеть здесь и смотреть, как твой папа совершит самый настоящий подвиг, который прославит нашу семью. После этого мне все будут завидовать. Ну, и тебе тоже, — смилостивилась Стелла. Вия нахмурилась. Она была не уверена, что ей хотелось, чтобы ей завидовали. — Это очень важный день. — Она махнула в сторону зеркала. — И ты будешь сидеть здесь, со мной, и смотреть очень внимательно. А потом будешь рассказывать про этот день своим деткам. Или даже так, тебе ведь нравится писать? Так ты напишешь об этом целую книгу. Она будет продаваться по всему аду. Станет настоящим бестселлером. А, может, сценарий. И по нему поставят фильм. Фильм про триумф нашей семьи! Стелла рассмеялась, опрокидывая в себя бокал. — А папа… с ним все будет хорошо? — Ой, солнышко, да что с ним станется? — отмахнулась Стелла. — Не забивай этим свою голову. В ней и так только пух и перья. Запомни, дорогая моя, мужчины созданы для того, чтобы сражаться. Побеждать. А потом класть победу к ногам своей женщине. А если они этого не могут, то они и не достойны звания мужчины, поняла? Вия кивнула. Она мало что понимала в том, что происходит. Только то, что это важно для мамы. И что папа будет делать что-то очень важное. — Все, давай, устраивайся. Представление начинается! И действительно, зеркало перестало отражать комнату. Оно затянулось радужной пленкой, будто превратилось в поверхность мыльного пузыря, а потом в какой-то момент пленка словно прорвалась, провалившись внутрь, и теперь в нем было видно какое-то мрачное помещение с темными фигурами, закутанными в мантии. На полу, разрисованным узорами и сигиллами, которые Вия не узнавала, был громадный круг, разорванный с одной стороны, в который был вписан треугольник. — Сейчас начнется. А! Совсем забыла. Мама достала мобильный телефон. — Запомни, дочка! Самый лучший триумф тот, который приправлен унижением твоего противника. Она быстро набрала номер, но не стала нажимать на зеленую трубку, а положила его рядом с собой. — Ну, вот. Сейчас начнется. Смотри внимательно. Две темные фигуры удалились за пределы видимости. Ничего не происходило, только из зеркала доносилось чье-то перешептывание и звуки распевки. А затем фигуры вернулись. Они вели за руки юную белокурую девушку в просторной белой рубахе. Местами рубаха была порвана, виднелись потеки крови. Но девушка явно не боялась, сжимая руки укутанных в балахоны сопровождающих. Фигуры в балахонах стали становиться по периметру круга, одна из них что-то со смехом сказала девушке. Та в ответ заливисто рассмеялась и кокетливо повела плечиком. Отпустив руки, она прошла через проход круга, присела на корточки, а потом аккуратно улеглась прямо в центр на спину, раскинув руки и ноги, как морская звезда. Фигуры замычали, а потом начали на распев читать речетатив. Руки синхронно двигались в такт мелодии заклинания призыва. Один из них вошел в круг, и около ног девушки начал чертить сигиллу, которую Вия знала наизусть. Сигиллу ее отца.

***

Голоса становились то тише, то громче. То бормотали, то мелодично тянули что-то похожее на григорианское песнопение. Наконец, вперед вышел один, с золотой цепью и окладистой седой бородой. — В этот черный час, самый черный и мрачный из ночных часов, мы призываем того, кому служит наше братство. Нашего повелителя. Нашего господина. Мы здесь, чтобы прославить его. Чтобы преклониться перед ним. И для него мы приготовили эту жертву. Деву юную, деву чистую, чтобы кровь ее была сладка, чтобы плоть ее была ему усладой. Приди, наш повелитель. Твои дети смиренно зовут тебя и просят, чтобы ты, как великодушный отец, позаботился о них и их чаяньях. Приди, Столас. — Приди, Столас. — Приди, Столас! — ПРИДИ, СТОЛАС! Речитатив повторялся, все громче и громче, срываясь на истеричный крик. — Да, сейчас! — Прошептала Стелла. Она потянулась к зеркалу, даже чуть привстав. Вия прищурилась, и увидела, как от сигиллы пошел дымок, постепенно сгущаясь в облако, в тучу. В ней забили молнии. — Приди, покажись в своей славе! Приди! Приди! Приди! Крик стал уже истеричным. И тьма стала сгущаться. Обретать плоть. Закрутилась, формируясь. В темную форму ее отца. Гигантская птица соткалась из тучи. Жуткая. Злобная. Сверкающая огненными глазами. — Как он все же прекрасен…. — сдавленно прошептала Стелла. Вия с удивлением покосилась на маму. Она сидела, наклонившись к зеркалу, и неотрывно смотрела на демона. Голодно. Жадно. Жаждуще. Демон поднял голову. И завопил. Громко. Торжествующе. Коготь скребнул по бедру девушки. Располосовал ткань. Проступила алая кровь. Безмятежное выражение лица девушки сменилось неприкрытым ужасом. Вторая лапа потянулась к ее лицу, провела когтем по щеке, оставляя кровавый след. И она завопила. Так громко, что Вия прижала к ушам свои ладони. Девушка вопила, а коготь разрывал ее плоть, опускаясь все ниже и ниже. И тут Вия поняла, что девушка не просто кричит. Она выкрикивает какие-то слова. И от этих слов где-то в глубине головы становилось больно. Так больно, что хотелось запустить пальцы в перья, соскрести эти звуки. В какой-то момент слова слились в одно, которое та произносила все отчаяннее. Пока… Пока… Бело-голубая вспышка ударила как молния в центр круга, отбрасывая от нее когтистую лапу. Фигура, на которую было больно смотреть, вся вспышка и блеск, мешанина из рук и крыльев, наклонилась, закрывая девушку щитом. А потом завизжала, отбрасывая Столаса. Тот отлетел прочь, ударившись спиной о невидимую преграду, окружающую периметр круга. Блестящая фигура поднялась, и теперь она напоминала очертаниями человека с крыльями и сияющим мечом. Девушка подобралась, сжавшись в комок, явно ошарашенная и не знающая, что ей делать. Столас встал на ноги, и теперь кружил, делая выпады в сторону сияющей фигуры. Сгруппировавшись, Столас резко рванул вперед. Сверкнул меч, рубанув по черному крылу, но не задел, скользнув по оперенью, как по щиту. Клюв ударил сверху вниз, но тот ушел от удара, который лишь слегка задел его бок. Столас наносил удар за ударом, оттесняя архангела от центра к стороне, противоположной разрыву. То замирая, то обрушиваясь на него вихрем, целясь то в руки, то в ноги, закручивая вихрем, дезориентируя, путая. Он был свободен в своих маневрах, а вот архангелу было сложнее, он скорее отражал удары, чем нападал, держа оборону. Девушка встала на ноги, шарахнулась прочь от сражающих фигур, но вместо того, чтобы с лекостью пересечь условную границу, нарисованную краской, отскочила как мячик от невидимого барьера. И тут она запаниковала. Никто из людей в балахонах не трогался с места, снова заведя речитатив с песнопениями, а она, как полоумная, долбилась в стену, явно не видя оставленного для нее прохода. «Ну давай же….» Вия поймала себя на мысли, что переживает за девушку. Ее эмоции можно было буквально чувствовать. И да, внезапно Вия поняла, что ощущает ее. Изнутри. Словно считывает. Ошалевшая, далеко за гранью паники. Когда она соглашалась принять участие в ритуале, она гордилась. Это вам не викканские посиделки под грог из красного вина и распевание поп-фолка. Это — наконец-то что-то настоящее. Серьезное. И хорошо, что она не дала тогда Виктору, потому что для ритуала нужна была девственница. Как же она тогда была предусмотрительна. Ей пообещали, что в награду она попросит все, что угодно. Хочешь — ламборджини. Хочешь — настоящего дубайского принца. Хочешь — станешь поп-звездой. Хозяин исполнит все. Надо было лишь только выучить это странное заклинание, чуть-чуть потерпеть, пока с шутками и прибаутками ее слегка порежут дезинфицированным лезвием, а потом точно так же, как вошла, выйти из круга. Да, она верила. Но верила рациональной частью. Той рациональной частью, которая планировала все в ее жизни, от перехода через дорогу до составления расписания индивидуальной программы в колледже. А тогда, когда она увидела это… Сгущающуюся тьму… Чудовище, появившееся ниоткуда. Злобное. Голодное. Она поверила в происходящее всей своей сутью. И большая часть ее оказалось — животным. Насмерть испуганным животным, осознающим, что перед ней — хищник, который сейчас хочет ее сожрать. И вот почему ее так школили, заставляя выучивать заклинание призыва наизусть, потому что она не читала его с выражением, а орала самой своей сутью. И именно это было тем ключом, который заставил его сработать. И сейчас она осознала, что ей не нужны ни деньги, ни идеальная любовь, ни обожание миллионов, она хочет только одного — выжить. Но вот как — запертой в этой ужасающей мясорубке, с сцепившимися друг с другом безумными существами, за которыми даже уследить взглядом не возможно, она даже не представляла. Шарахнувшись, она на секунду оказалась между темной и сияющей фигурой. И когтистая лапа полоснула ее по животу, отбрасывая с дороги. — Нет! — Нет! — завопила в зеркало Вия. — НЕТ! Папа, не надо! Не убивай ее! И на мгновение Вия почувствовала, что надо сделать. Она словно кинула через зеркало то, что чувствовала. Просьбу. И папа услышал ее.

***

— Ты слышишь? Андре? Ну? И кто теперь тупая корова? Кто теперь лох? Да, давай. Смотри. Видишь? Мы сейчас уделаем тебя! Мама кричала в телефонную трубку, одновременно размахивая им так, чтобы в камеру попала большая часть происходящего. А Вия, не отрываясь, смотрела, как папа нагнулся, пропустив над головой дугу меча, а потом резко рванул в сторону. Он посмотрел на Вию. Она уверена, что посмотрел на нее. А потом кивнул. Схватил девушку за руку, и буквально швырнул ее в щель прохода круга. Та кубарем покатилась по полу. Вия даже забыла, что такое дышать. Она сжала кулачки, и только видела, как та летит в узкий проход, не шире шага. И только каким-то чудом руки и голова попадают в него. На секунду тело девушки обмякло. А потом она, будто какое-то насекомое, начала сучить ногами, отталкиваясь от пола и продираясь дальше. Прочь. Прочь отсюда. Вия выдохнула только тогда, когда та оказалась снаружи. — О. Нет! Ты, чертов ублюдок! — вопила мать. И лишь тогда Вия отвлеклась, и снова перевела глаза на отца. Черная жидкость летела в стороны. Да. Архангелу этого хватило. Доли секунды. Пока отец отталкивал в щель запаниковавшую ведьму, удар опустился на его крыло. И что-то перерубил. Клекот сменился болезненным и отчаянным воплем. Вия знала. Не понятно откуда, но ЗНАЛА. Это больно. Больнее, чем когда придавишь палец дверью так, что потом сойдет коготь. Больнее, чем когда кипящее масло, когда делаешь картошку-фри попадает тебе прямо на кожу. Чистая, дистиллированная агония. — Нет, что, серьезно? Давай! Вставай! Ты не можешь меня так подставить! Не после того, что я для тебя сделала, урод несчастный! Неблагодарная тварь! Только посмей мне там сдохнуть! Ты, позорище! Архангел переломил ход поединка. Да, его миссия была выполнена, дева была спасена, но он не собирался просто уходить.

***

Один из послушников в мантии толокся возле прохода из круга. У него была простая, понятная задача. Которую ему повторили столько раз, что она буквально выжглась у него на подкорке. План ведь был таким простым. Хороший план и должен был быть простым. Мы вызываем повелителя. Тупая девка пугается и вызывает ангела. После этого повелитель отвлекает ангела, оттесняет подальше от прохода, в специальный карман, который замедляет реакцию, и уходит через оставленный разрыв. Я сразу же закрашиваю белым маркером оставшуюся часть круга и рисую закрывающую сигиллу. Все. Он запечатан вместе с девкой. А дальше… Он столько всего запланировал, что попросит. Сначала месть. Всем. Начиная от тех ублюдков в школе, что прессовали его и называли толстым сморчком. И кончая начальником, этим флегматичным опарышем, который штрафует его за пятиминутное опоздание к грилю, где он до отупения с тремя перерывами на пятнадцать минут жарит гамбургеры для жирных баб и прыщавых наглых подростков. Потом деньги. Много. Дом. Тачку. Красный феррари. Больше он просто еще не придумал, но это неважно. А теперь все пошло по пизде. И он стоял, с этим чертовым маркером, и не знал, что теперь делать.

***

Вия сама не заметила, как смахнула эти дурацкие блюдца с пирожными. Нарезанные яблоки. Виноград, косточки из которого ювелирно вытащены специально обученным на сецкурсах кулинарии демоном. Все это полетело на ковер. Тот самый белоснежно-белый ковер, за чистоту которого мама готова была шкуру спустить с бесов. Опираясь на локти, с животом залезть на столик и смотреть, как папа отражает атаку за атакой этой бело-голубой молнии.

***

Он видел врага. Он видел отход, чтобы исчезнуть из ловушки. Но ему это не было нужно. Он хотел уничтожить врага. Пусть одним демоном в этом мире будет меньше. Путь на одного, из семидесяти двух, но вселенная вздохнет спокойнее. Один из семидесяти двух. Это мало? Это много? Это достаточно. И Михаэль не собирался упускать этот шанс. Выход был. Сейчас. За его спиной. Сделай пять шагов назад. И ты свободен. Но когда он исчезнет, свободен будет и он. А сейчас — есть шанс. Прижать это отродье. И уничтожить. Навсегда. И сколько людей не будут искушены. Сколько душ не будут всю жизнь мучиться из-за выбора, который он подложил им, предлагая сокровища в обмен на благородство. Да, возможно, его заменят. Но вот этот… принесший столько зла… столько боли… он будет уничтожен. Люди, страдавшие из-за него, будут отомщены. Разве это не благородная цель?

***

Это взрывало мозг Вии. То, что она видела. То, что она чувствовала. Ее… ее сердце разрывалось. Она чувствовала, что хотела эта молния, и ее пугало, что на какую-то секунду… долю секунды… она ее понимала. Это пугало ее больше всего. Поэтому она задвинула эту мысль. Нет. Нельзя. Просто-нельзя. Не сейчас. Она не сможет думать об этом сейчас. Да, потом придется, но не сейчас. Потому что сейчас там — папа. ЕЕ ПАПА!!! Которому больно. Который страдает. Который… Умрет? Умрет? Как это? Нет, не сейчас. Не думать об этом сейчас. Это слишком страшная, слишком черная бездна, которая может утащить ее слишком глубоко, если она задумается. Мама смотрит в зеркало. Ее лицо… искажено. Она ОРЕТ! — Ты, слабак! Ну сделай же! Сделай же, ну хоть что нибудь! Не смей! Нет, и не думай! Не думай меня опозорить перед всеми. Вставай! Наподдай ему! — Ну? Что, моя дорогая? Как я вижу, твой муж в который раз облажался? Я думаю, что тебе уже пора подумывать над фасоном траурного платья. Знаешь, мне никогда не нравилась твоя любовь к пышным платьям, что если ты выберешь на этот раз строгое черное платье-футляр и шляпу с вуалью? Она узнает этот голос. Он доносится из динамика телефона. Телефона, который мама отбросила на диван. Который лежит между ней и Вией. Пустота — вот что сейчас в ее голове. И крик. Папин крик. Папе больно! Она хватает телефон. — Дядя Андре! — орет она в трубку. — Пожалуйста! — Вия? — что-то странное в дядином голосе. Ошарашенность. — Дядя! Пожалуйста! Пожалуйста! — Она не кричит, она вопит навзрыд. Рыдает прямо в трубку. — Помоги! Пожалуйста. — Я… — Дядя!!! — еще одна молния. Поперек клюва. Еще черный сгусток отлетает прямо в зеркало, но пропадает, так и не достигнув поверхности. — Пожалуйста! Ее словно заклинило на этом «пожалуйста». — Папе плохо! Помоги! — Ты что же, хочешь…. — эта интонация. Она слышала ее тысячи раз. Та, с которой он говорит с ее мамой. С папой. И злоба. Черная всепоглощающая злоба поднимается в ней. В первый раз в жизни — к нему. — Прекрати! — орет она. Вкладывая всю ненависть, которую она сейчас испытывает к этому слишком сладкому, слишком приторному голосу. За которым столько «если» и «а ведь, если посмотреть с другой стороны», столько увиливания и замаскированного под дружелюбие издевательства. И вдруг происходит чудо. Он не препирается. Она слышит дыхание в трубке. И на мгновение (на вечность) это становится самым главным. Даже главнее еще одного вскрика — где-то там, на периферии сознания. — Просто… Просто помоги. — она даже сама не понимает, что вкладывает в это. Надежду? Боль? Страх? Или что-то большее. То, что на самом деле стоит за всеми заклинаниями. Для чего заклинания — просто красивая оболочка, без чего они не действуют. Странную уверенность, ощущение, что ты — это тот камешек, который падает на весы, и склоняет их в нужном положении. Что-то меняется. И она не понимает, меняет ли она это сама. Или она лишь чувствует, как что-то меняется в ком-то другом. Она ли — этот камешек, падающий на весы, или на самом деле все меняет что-то другое? А потом — лишь гудки. Телефон становится бессмысленной пластиковой коробочкой. Он падает на ковер. Белоснежный, лелеяный ковер. Отскакивает. Поворачивается экраном вверх. На заставке — конечно же, селфи Стеллы. «Что же еще это может быть…» — проскальзывает странная непрошеная мысль. А потом в зеркале снова мерцает вспышка. Надо отдать им должное. Люди в мантиях не прерывают свой речитатив. Но они переглядываются. Со страхом. С изумлением. Радужная глобула возникает где-то почти на краю зеркала. Она ширится, захватывая все большее пространство. Гипнотизируя переливом цветов. И из него появляется…. Что-то. Это чудовище. Птица с тысячью глаз. Лишь спустя секунды понимаешь, что глаза — это лишь рисунки на роскошных хвостовых перьях, но потом снова что-то щелкает в голове, переключаясь обратно. Нет, это не рисунки, это глаза, тысячи глаз, которые смотрят прямо тебе в душу. А потом не до рефлексии, потому что этот силуэт быстрее, чем глаз способен проследить, метнулся вперед. Туда, сквозь проход. На секунду он расцветает невозможным, радужным цветком, будто заполняя все пространство, ограниченное границей круга, дезориентируя своим переливчатым совершенством. От которого обе сцепившееся друг с другом фигуры, и темная, и пылающая светом, каменеют. А потом раздается крик. Жуткий, на грани слышимости, от которого у Вии перья встают дыбом. Радужная фигура вцепляется в пылающую светом, стоящую к ней спиной. Клюв ее погружается в шею, прямо между поднятой с мечом рукой, рвет, и струя золотой жидкости плещет фонтаном. Когтистая лапа охватывает предплечье, в котором замер поднятый меч, заламывает назад, нога ударяет под колени, и архангел теряет равновесие, падая на пол. А затем Радужная фигура вцепляется в черную, и Вия даже не усевает это ухватить. Вот миг — и они здесь, еще один — и обе, и радужна, и черная — уже за пределами круга.

***

Черт! Черт, черт, черт! Он не успел. Всего-то надо было — замазать двадцать сантиметров пола. А он не успел. И белая вспышка проскочила мимо него раньше, чем он наклонился с маркером. «Ну, вот. Прощай, феррари…» Почему-то именно в этот момент он осознал, что все же больше всего он хотел именно ее… И мчаться. На предельной скорости… Все равно, куда…

***

Портал открылся прямо посреди зеркала. Вия кубарем скатилась с кресла, порскнув вбок, а вот мама не успела. Спиной вперед Андре, тащащий за собой за плечи Столаса, упал прямо на стеклянный столик, разметав остатки снеди, полетевшие во все стороны. Ножки с печальным треском хрустнули, подломились, и вся куча-мала упала прямо на пол, перед диваном, на который с ногами, пронзительно вопя, одним прыжком взлетела Стелла. — Все, хорошь вопить… — Андреальфус приподнялся, брезгливо сталкивая с себя Столаса, оперся одной рукой на диван и сел на колени, машинально отряхивая меховой жилет. Хотя, скорее размазывая по нему смесь из вина, крема для пирожных и вонючей черной крови, в которой уже успел перемазаться. Стелла, на удивление, послушно замолчала. Только замерла, лупя глазами то на брата, то на мужа. — Идиоты. Оба. — Резюмировал Андре, поднимаясь на ноги. — А что мне делать? — Выдохнула Стелла, тыча пальцем в стонущего Столаса, который перевалился на бок, скорчившись и зажимая рукой глубокий порез от меча. — Тьфу, гадость. — Шатнувшись, Андре сплюнул золотую кровь прямо на ковер. Поднял бутылку, из горлышка которой сочилось вино, отхлебнул, сполоснул рот, и снова плюнул. — Ненавижу вкус крови ангелов. — А? — Стелла, все еще в шоке, склонила голову к плечу. — Сами разбирайтесь! — Огрызнулся Андре. Повернувшись, он тяжело и злобно уставился на Вию, отползшую к креслу и вжавшуюся в него. Рыкнул. Она почувствовала, как ее хлестнул порыв ледяного ветра. — На фига я вообще в это вмешался… — Рванув испачканный меховой жилет, он со злобой швырнул его на пол. Отвернувшись от всех, он резкими дерганными движениями открыл портал и ухнул в него. Дверь со стуком открылась. Влетел бес-дворецкий. Замерев на долю секунды, он ринулся к хозяину дома. Вия, забытая всеми, опустилась на четвереньки. Медленно поднялась. Почувствовала, как кто-то осторожно дергает ее за рукав. — Пойдемте, принцесса. Вам надо вернуться в свои покои. Маленькая горничная-бесовка, чуть ниже ее ростом, потянула ее назад. Вия подчинилась, мелко семеня за ней. Глаза смаргивали слезы. Она тихонько заскулила. — Ну будет, будет, хозяйка. Пойдемте. Вот так. Аккуратненько… А когда они, пробравшись через сломанную мебель и размазанную по полу еду, выбрались в коридор, горничная остановилась, повернулась к Вии и неожиданно крепко обняла. У Вии подкосились ноги. Она обхватила ее крепко-крепко, как любимую плюшевую игрушку и громко, в голос зарыдала. — Паа…. Папа! — Не плачьте, маленькая хозяюшка. Все нормально. Все будет хорошо. Вия зарылась носом в жесткий накрахмаленный воротник, и со всей силы попыталась в это поверить.

***

Потом были крики. Ругань. Беготня. Вия сидела в своей комнатке. Проплакавшись, она попыталась выглянуть из нее, но тут же шмыгнула обратно. Все было плохо. Очень плохо. И было это из-за нее. Если бы она тогда не отвлекла папу… Вечером она попыталась тайком пробраться к его спальне, но возле входа дежурил личный дворецкий принца, и ее не пустили. Теперь папа, наверное, злится на нее. И дядя. Как он тогда на нее смотрел. А она… она не могла забыть то чувство, что тогда испытывала к нему. Злобу. Ненависть. Он ведь наверняка это почувствовал. Поэтому так на нее посмотрел. Но ведь на самом деле она не ненавидела его, она ненавидела то, что они постоянно ссорятся! Если бы она могла сделать что-то… Взгляд упал на шкатулку, куда она сложила осколки вазы. И тут ей пришла в голову идея. Если клей не подходит, то, может быть… Она взяла шкатулку, поставила его на свое детское трюмо, сдвинув в сторону косметику. Потянулась к прозрачному лаку для ногтей. Взяла два осколка, аккуратно мазнула стык. Прижала друг к другу, и посидела так несколько минут. А потом аккуратно потянула осколки в стороны. Они на этот раз не распались. Вия радостно ухнула.

***

— Ну что, мальчик мой! Рад видеть, что ты на пути к выздоровлению! Паймон, по старой классике, разговаривал через зеркало, которое Столас пристроил у себя на коленях. Обложенный подушками, с взъерошенными перьями, повязкой на плече, которая, как он ни старался, все равно лезла в отражение, он чувствовал себя перед отцом неловко. Сам бы он ни за что не попытался выйти с ним на связь в таком виде, но отец настоял, а то, что Паймон хотел — нужно было исполнять. — Я приношу искренние извинения, что объявленная мной миссия потерпела по моей вине… такой сокрушительный провал, — вздохнул он. — Не переживай, — махнул рукой Паймон. И, судя по блеску глаз за золотой маской и бодрому голосу, он действительно не сожалел. — Миссия с самого начала была провальной, мне просто было интересно, как далеко ты сможешь зайти. Если бы у тебя получилось — это был бы один шанс на миллион. Столас едва заметно скривился. Да. Приятно знать, что отец в тебя так верит. — Но! Как говориться, во всем надо видеть положительные стороны. Как мне доложили, преданность твоего ковена после сего прискорбного происшествия достигла небывалых высот! Одно дело, когда отношения между хозяином и его подопечными формальны, и другое, когда люди чувствуют о себе заботу. Тогда они готовы на куда большую отдачу, чем мы, вне всякого сомнения, обязательно воспользуемся в следующий раз. Хотя, конечно, я основательно посмеялся, когда Стелла мне нажаловалась на ту девицу, которую вы использовали в качестве наживки… Столас густо покраснел. Непонятно каким образом, но пронырливая девчонка ухитрилась где-то раздобыть заклинание портала в ад, и вываливалась из мира людей прямо к нему в усадьбу. Почему-то она вбила себе в голову, что непосредственное внимание ее Господина означает, что она есть та самая избранная дева, что предназначена выносить в своем чреве Антихриста, и теперь требовала, чтобы Столас самолично лишил ее девственности и зачал будущего врага мира человеческого. Бродя по усадьбе, она напоролась на Стеллу, которая на это требование в максимально некорректных выражениях пояснила, кто является законной супругой Столаса и что она сделает, если еще хоть раз ее здесь увидит. — Я ей предложил, что если она увидит здесь ее еще раз, пусть сама лишит ее столь докучающей девственности по доверенности. — И Паймон разразился громогласным смехом. Столас в ответ кисло ухмыльнулся. — Даже представлять это не хочу. — Ну, посмеялись — и хватит. На самом деле я рад, что ты, наконец, показал аду великолепный пример совместной работы членов нашей семьи. — Что? — Столас ошарашенно уставился на Паймона. — Сынок. Ты же знаешь, как для меня ценно, когда члены моего клана вместо кулуарных разборок совместно работают на благо общего дела. В аду это редкость, и тем более ценно, что ты со своим шурином показали такой отличный пример взаимовыручки и поддержки. Мне даже интересно, как ты ухитрился его уломать? — Это… хм… произошло спонтанно… — Столас осел на подушках, съежившись. — Ну, не хочешь говорить — не надо. Но знай, это для меня крайне ценно. В дверь раздалось робкое постукивание. — Кто там? — Громыхнул Паймон раньше, чем спохватился Столас. — Это я, Вия! — раздалось из-за двери. — Входи! — произнесли Столас и Паймон в один голос. — Давай, покажи мне мою внучку! Столас послушно повернул зеркало. — Вот же красавица! — Прищелкнул языком Паймон. — К папе пришла? — Да… Привет, дедушка! — спохватилась Вия, помахав рукой. Другой она прижимала к боку картонную коробку. — И подарок папе принесла? Вот же умничка… Ну, все. Давай, Столас, прощаемся, и скорейшего тебе выздоровления. Надеюсь, к началу недели астрологическая карта на следующий квартал будет готова? — Обязательно, отец. — Ну, счастливо. Стелле привет! — и зеркало погасло. С облегчением Столас перевернул зеркало рамой вниз и положил рядом с собой на кровать. — Давай, иди сюда, — он похлопал по кровати рядом с собой. — Садись. Как ты? — Все хорошо, папа. Столас нахмурился, приподнял бровь. — Точно? Ты какая-то грустная. — Я… Прости меня… пожалуйста… — потупилась Вия. — Простить? За что? — Это же из-за меня… Ну, тогда… В кругу… Это же я тебя попросила… за ту девушку. Столас улыбнулся, потянулся к виску совушки и поправил всклокоченное перо, лезущее в глаза. — Тебе не за что просить прощения. Ты попросила. Искренне. От всего сердца. Но мы, демоны, не таковы, как ангелы. Мы не обязаны откликаться на зов. Мы откликаемся только тогда, когда хотим. И делаем то, что хотим сами. Ты не могла принудить меня ни к чему, чего я сам бы не захотел сделать. Так это с нами работает. — То есть, ты на меня не сердишься? — Совсем нет, милая. А что это ты принесла? Он кивнул на коробку. — Вот. Вия потянулась к коробке, раскрыла ее и достала вазу. — А… Так вот куда она пропала… — протянул Столас, вертя ее в руках. Выглядела она странно. Осколки были аккуратно подогнанны друг к другу, а швы между ними заполнял разноцветный лак. Розовый, красный, белый, даже золотой. — Моя дочка изобрела кинцуги… — протянул Столас. — Что? — удивленно воззрилась на него Совушка. — Кинцуги. Это японское искусство. Когда разбивается старая посуда, можно выбросить осколки. А можно добавить в клей или лак краски, и тогда оно становится совершенно особым произведением искусства. Это символизирует и хрупкость, и стойкость. Возможность восстановить то, что когда-то было разрушено, и сделать из этого нечто совершенно иное. Это ты разбила? И боялась признаться? Эй, я не сержусь…. — добавил он, заметив, что Вия снова скуксилась. — Нет. Это дядя Альф разбил. Когда вы поссорились. — Тихо сказала совушка. Столас непонимающе посмотрел сначала на вазу, потом на нее. — Вы и так ругались, и я подумала, что если ты узнаешь, что это сделал он, то вы поссоритесь еще сильнее. — Вот оно что… — протянул Столас. — Понимаешь, это взрослые дела… Андре был неправ. Ну и я… тоже поддался эмоциям. Мне захотелось доказать, что он был не прав. Что я сам по себе чего-то стою. И получилось… то, что получилось. Это называется тщеславие, Вия. Не попадайся в эту ловушку. Так что одной вазой больше, одной — меньше, дело бы все равно не изменило… — Почему вы все время ссоритесь? — Вия повернула голову и уставилась на него громадными глазами. Сморгнула. Шмыгнула носом. — Я так хочу, чтобы у нас все было хорошо. У тебя с мамой. И дядей Альфом. Я хочу… хочу… Она еще раз шмыгнула носом. Понурилась. — Чтобы мы все жили дружно. — Эй… — Он протянул руку и мягко приподнял ее голову за подбородок. — Ты, что, плачешь? — Нет, — обиженно прогундосила она. — Знаешь, кто самый умный? — Кто? — Кто первый идет на мировую. — Но ведь ты, ты самый-самый умный! Почему ты не можешь просто сам помириться с мамой и дядей Альфом? Ведь если можно склеить вазу, и она станет этим, Кинцуги, то почему нельзя помириться и жить лучше, чем было до ссоры? Почему ты не можешь хотя бы постараться? — Хороший вопрос, Вия. Очень хороший. А тебе понравилось склеивать вазу? — Да, это было здорово! — Вия улыбнулась. — Как будто головоломку решаешь. — Слушай, у меня отличная идея. Давай ты завтра ко мне придешь, и мы закажем несколько головоломок? И, пока я дома, будем вечером их собирать? Идет? — Да! Здорово! — Ну, все, иди. Папе надо отдохнуть, хорошо? Давай сюда вазу. Я поставлю ее сюда, на прикроватный столик. — Тогда спокойной ночи, папочка. — Спокойной, детка. Спи крепко. Дверь тихонько затворилась. Столас откинул одеяло. Встал с кровати. Потер плечо. Подошел к секретеру, и, оглянувшись на дверь, потянул створку. Раздвинув несколько фолиантов, достал припрятанную между ними бутыль с абсентом. Еще раз воровато бросив взгляд на дверь, отхлебнул. — Эх, Вия — Вия… Повело почти сразу же. Он подошел к кровати, поставил бутыль на столик, взял вазу и повертел ее в руках. — Потому что ни Андре, ни Стелла не хотят мириться, девочка моя. Они хотят, чтобы я им подчинялся. И был для них удобным. А особенно этого хочет Андре. Так или иначе, не мытьем, так катаньем. И ты, милая, даже не представляешь, насколько иногда ты бываешь на него похожа. Он поставил донышком вазу на ладонь, а освободившейся рукой потянулся к абсенту. Сделал еще глоток. Поморщился. — Ты ведь тоже хочешь именно этого. Желаешь, чтобы я был идеальным папой. А вот я не хочу, чтобы меня пытались разобрать на части и сделать из меня что-то другое. Ваза покачнулась на ладони. Столас усмехнулся, наклонил ладонь. — Я — демон. И делаю то, что хочу сам. Ваза полетела на пол, разбиваясь на сотни черепков.

***

— Ты не поверишь…. Она… Она все-таки приперлась… второй раз… — Стелла просто захлебывалсь со смеху, сжимая между ладонями чашку чая. — Ну и? — Андреальфус заломил бровь и щелкнул пальцами. Кристаллы на потолке его гостиной начали переливаться, меняя цвет. — Ну я и предложила… По доверенности… — От смеха у нее даже слеза в уголке глаза выступила. Оттерев ее платочком, она продолжила. — Ты бы видела, как у нее лицо вытянулось! — Весело там у вас… — Проворчал он, потянувшись к чайнику. — Кстати, тот меховой жилет так отстирать не удалось, так что ты мне должна, вообще-то. — Да хоть пару, мне не жалко. Завтра же прикажу заказать. — Как там, кстати, твой муженек? Еще не оправился после своей «авантюры»? — Андреальфус жеманно сделал пальцами кавычки. — Что с ним станется… Что? Так и будешь дуться? Признайся, что мы тебя почти уделали. — А ты почти что стала вдовой. — Да ладно… Я же знала, что ты повыделываешься, но потом все же придешь на помощь своей любимой сестричке. — Что, прям так и знала? — прищурился Андре. На секунду улыбка пропала с лица Стеллы. Она настороженно, даже испуганно вгляделась в него, а потом расплылась в улыбке. — Ой-ой-ой, прекрати. Я даже почти поверила. Я же знаю, что ты просто держал паузу. Ты же у нас король драмы, дожидался, пока я начну тебя умолять, чтобы потом явиться в блеске славы… как ты сказал? Рыцарем на белом коне? И спасти положение. Доказать, что ты был прав. — Знаешь, сестренка, в чем твоя проблема? — голос Андреальфуса был почти ласковым. — Ты сильно себя переоцениваешь. Свою значимость. И свое влияние на меня. Я эти твои фокусы с манипуляциями выучил, еще когда мы детьми были. Добро пожаловать во взрослый мир, дорогая. Я демон. Я делаю только то, что я хочу. Он замолчал. На долю секунды нахмурился. — Что сам захочу. Даже когда меня просят.