за все плохое

телефон звенит как комар в соборе я святая святая святая мать его дилерша принимаю исповеди в виде наличных аминь аминь господи прости я такая сочная сегодня

Жужжание будто проникло внутрь, звук родился и разлился сразу по венам, двигался внутри, пока не достигнет своей цели, пока не доберется до головы и не проест все мозги насквозь. Первой мыслью, едва проклюнувшейся сквозь этот гулкий вакуум, была не та картонная, сияющая фраза для сторис — не «woke up hot as hell again», боже, нет. Первым был немой, липкий вопрос, возникший где-то в солнечном сплетении: «Где я?». Но жужжание, этот внутренний шторм, тут же накрыло его с головой, превратив в невнятный пузырь. Из горла вырвался не звук, а выдох — короткий стон, когда я потянулась, и указательный палец с алым, как свежая царапина, ногтем наткнулся на холодный экран телефона. Стекло издало сухой щелчок. И тишина, наступившая после, была не отсутствием шума, а новой, густой и звонкой субстанцией, в которую я проваливалась целиком. Может, она бы обволакивала мое размякшее тело вечность, укрыла бы крыльями, пушистыми и мягкими, такими теплыми, как одеяло, закрыла ото всех и от всего этого грязного мира, я бы была рада провалиться туда — вникуда, в непонятную субстанцию, жижу, которая бы мння поглотила. Но, увы и ах. Очередные назойливые звуки от смартфона, который к тому же еще и вибрировал, не давали ни капли расслабиться. Я простонала понятную фразу, которую часто использую по привычке — «Боже, блять». — Ало, че тебе надо, наркоман малолетний? — Как же неочевидно, что это именно он наведался в такую рань. Интересно, а сколько сейчас времени? Разве школьники не спят с утра субботы? Хм, может у него шестидневка. Бедный. — Милен, почему ты меня в телеграме игноришь? — Знакомый, родной голос вновь произнес свое картавое «р», от которого что-то в сердце все-таки и отдалось приятным чувством. Непонятным чувством. — А давай я тебе буду на телефон бодрачить с самого утра сообщениями и звонками? Ты время видел, педик? — Так сейчас же уже час… — После этих слов по спине пробежали неприятные мурашки от осознания собственной ошибки, не хотелось становится в таком уязвимом положении перед школьником. — А это… Блять, хули я вообще перед тобой тут распинаюсь, иди нахуй. Сбросила вызов, в целом, он этого и заслужил.

***

все звуки имеют цвет а звонок саши ядерно розово фиолтевый как будто он прямо кишит энергеий он как неугомонный бегает из стороны в сторону очень забавно и безумно они очень странно выглядят эти виброволны которые появляются это как соник которого трахнул айшоуспид стоп а он причем тут — Так ты впустишь? Голос в трубке был тонким, немного дрожащим от старания звучать взрослее. Частая фраза, которую я слышала, была как раз этой. Желания не было просто никакого, хотя недавно и завезли порцию, свежую, переливающуюся на свету, как осколки какого-то ядовитого хрусталя. Но мне так не хотелось сейчас видеть это смазливое, вытянутое личико, всегда чуть бледное, будто его долго держали в темноте, как пророщенный картофельный росток. Белую, почти прозрачную хуйню на голове, которую он гордо называл «пепельным блондом» и поправлял нервным движением пальцев. Это движение — от лба к затылку, резкое, — я помнила слишком хорошо. Помнила, как эти пальцы потом дрожали, когда он… Мысли понеслись быстрее. Худенькое подростковое тело, которое всегда было чуть скрючено, будто он только что вышел из роддома и не знал, куда деть эти внезапно выросшие кости. Футболки со смешными, криво переведенными надписями на английском — вроде «Nobody knows im a lesbian» или «I love milfs». Приталенные штаны с нарочно порванными коленками, из которых торчали коленки настоящие, острые, как у птицы. Крашенные в чёрный ногти, всегда чуть облупленные у кутикулы. Или иногда уже они были настолько стерты, что из было странно называть черными ногтями… Что-то я увлеклась, пока вспоминала внешний вид. Он стал в голове таким чётким, будто я разглядывала его под микроскопом, внимательно вглядываясь. — Пожалуйста? Второе «пожалуйста» было уже с лёгкой, едва уловимой трещинкой. Сквозь неё проступал тот самый семнадцатилетний мальчик, который боялся, что дверь не откроют. Мне вдруг представилось, как он стоит в подъезде, прижавшись лбом к холодному стеклу домофона, и этот образ был одновременно жалким и раздражающе навязчивым. Я смотрела на свои ногти — тоже красные, но идеальные, глянцевые, как с обложек журналов из реклам маникюрных салонов. Контраст был настолько ясен, что вызывал лёгкую тошноту. — Мне чуть-чуть совсем… — его голос стал тише, интимнее, как будто он делился секретом. «Чуть-чуть совсем», — эхом отозвалось у меня в голове. Это «чуть-чуть» всегда было началом. Оно разбухало, как дрожжевое тесто, превращаясь в «ещё грамм», «последний раз», «я тебе потом отдам». Я молчала. В тишине трубки слышалось его прерывистое дыхание — неглубокое, рваное. Я представила, как его грудная клетка поднимается под той дурацкой футболкой, как бьётся сердце — быстро-быстро, как у пойманного воробья. И в этот момент мысль, холодная и резкая, как катана, прорезала всё остальное: а ведь когда-то и у него дыхание сбивалось точно так же. В самом начале. Когда он тоже просил «чуть-чуть» внимания, «чуть-чуть» любви. И я открывала дверь. Я медленно выдохнула дым в сторону окна, следя, как кольцо тает в воздухе. —Ладно, — сказал мой голос, плоский и без интонации, будто голос автоответчика. — Жди. Десять минут. Трубку я положила прежде, чем услышала ответ. Звук пластика об стекло стола был окончательным, как щелчок замка. Десять минут. Ровно столько, чтобы закончить курить и чтобы он хорошенько промёрз в подъезде. Чтобы прочувствовал вес этого «ладно». Чтобы я успела ещё раз посмотреть на своё отражение в тёмном экране телефона, на бледное лицо с глазами, в которых не было ни желания, ни сожаления, лишь привычная, усталая готовность к следующему акту маленького, повторяющегося спектакля.

***

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Не потому что хотела — мышцы глаз отказались подчиняться, веки окаменели, зрачки прикипели к его лицу раскаленным припоем. Каждая черточка въедалась в роговицу, процарапывала путь прямо в мозг — щурится так же, дергается уголок губ так же, проводит рукой по волосам нервно, резко, и это не его рука — это та рука, которая гладила меня по шее, сжимала мои запястья, а потом разжалась и упала, как дохлая птица. — Милен, ты чего? — голос Саши доносится, будто сквозь толщу воды, будто он кричит с поверхности, а я на дне. — Так странно че-то смотришь... Я молчу. В горле застрял комок величиной с кулак, шершавый, колючий, он перекрывает кислород, пульсирует в такт сердцу — толчок, еще толчок, еще. Воздух не проходит, только царапает стенки трахеи, оставляет ранки, и кажется, что я дышу собственной кровью. Затем,гнилая веревка, на которую слишком долго вешали слишком тяжелые грузы, лопается с влажным хлюпающим звуком, я слышу его ушами, чувствую кожей, ощущаю, как этот звук разливается по животу горячей тяжестью. Легкие сжимаются, выбрасывая остатки воздуха, и я делаю новый вдох, он входит не в грудь, а прямо в кровь, шипучий, ядовитый, как газ, разъедающий сосуды изнутри. — Ты… — голос выходит не мой. Чужой, сиплый, с хрипотцой, которой у меня никогда не было. Голос той, другой — той, что осталась в прошлом. — Ты кто такой вообще? Он улыбается. Неуверенно, вид растерянный, тянется к стакану — простое движение, обычное движение. И меня выворачивает. Не желудок, меня выворачивает вся, наизнанку, кожей наружу, мышцами наружу, кости трещат, пытаясь выскочить из суставов и разбежаться по комнате. Я не помню, как встаю. Не помню, как оказываюсь рядом. Помню только пальцы — они уже вцепились в его футболку, в эту дурацкую надпись, которая теперь жжет глаза, прожигает сетчатку, оставляет на ней выжженные буквы. — Ты зачем пришел? — шиплю я, и голос рвется, хрипит, плывет, вязнет в слюне, которая заполняет рот липкой, солоноватой массой. — Опять смотреть на меня этими своими глазами, а потом — раз — и нет тебя? Исчезаешь, да? Растворяешься? А? — Милена, пусти, больно же… — он пытается вывернуться, но мои пальцы — это когти, это корни, вросшие в тупые английские буквы, написанные на его футболке. Я не вижу его лица. Я вижу другое лицо — оно наплывает, наслаивается, проступает сквозь Сашины черты, как рисунок под слоем краски. Кожа плавится, течет, кости перестраиваются, и вот передо мной уже не он — передо мной тот, кто снился, тот, кого я помнила наизусть, тот, чей запах въелся в мои рецепторы так глубоко, что я чую его до сих пор в любой толпе, в любом автобусе, в любой пустой комнате. — Ты думал, я не узнаю? — мой голос срывается на вой, и это действительно вой. Мне так кажется. — Я тебя сквозь землю вижу, тварь! Удар выходит сам, несознанно. Просто костяшки встречаются с чем-то мягким — с его щекой, скулой, уголком губ, и это ощущение — мокрое, теплое, податливое — разряжается в мозг электрическим разрядом. Он вскрикивает тонко, по-детски, и этот звук бьет меня под колени, заводит, раскручивает, как пружину. Эйфория накатывает с головой, усиляя все эффекты, данные мне веществами. — Не смей так на меня смотреть! — ору я, и руки уже живут своей жизнью — бьют, толкают, царапают, вцепляются в волосы, в эту белую хуйню на его голове. Я чувствую, как пряди скользят между пальцами, как кожа головы натягивается, как он пытается отстраниться, и это сопротивление только разжигает то, что плещется внутри — черное, густое, смолянистое. Он падает с кровати, с дивана, с края — я не помню, где мы были. Просто вдруг он оказывается на полу, скрюченный, закрывает голову руками, и я продолжаю бить — куда попало, по спине, по рукам, по затылку. Костяшки уже разбиты — я чувствую липкую влажность, кожу, содранную до мяса, но боли нет. Есть только ритм: удар — выдох, удар — выдох, удар — выдох. — Ты меня слышишь, мразь?! — хриплю я, задыхаясь. — Я тебя ненавижу! Я тебя так… И он перестает двигаться.

***

...все звуки имеют цвет а этот звук был красный такой красный что глазам больно не смотреть но я смотрю потому что не могу отвернуться я смотрю как красное растекается по полу и становится шире и шире как будто кто-то разлил банку с самой дорогой красной краской какая только бывает и не хочет вытирать и я думаю какая красивая краска надо бы сфоткать для инстаграма подписать что-нибудь про страсть или про кровь но потом вспоминаю что у меня нет инстаграма или есть я не помню... ...а до этого был синий цвет нет не синий фиолетовый ядерно фиолетовый как его голос когда он сказал типо Милен ты чего и я тогда ещ смотрела на него и видела другое лицо и фиолетовый стал черным черным как дыра как ничего и я провалилась в эту дыру а когда вынырнула у меня руки болели... ...интересно почему у меня руки болят я смотрю на них и вижу красное под ногтями под этими идеальными алыми ногтями которые я красила вчера или позавчера или когда-то когда еще была человеком и красное там чужое не мое и я тру их об джинсы тру тру тру но оно не оттирается потому что глубоко въелось под кутикулу или че почему так... ...а до этого был момент когда я орала я помню как воздух рвал горло и слова вылетали оттуда горячие и липкие как будто я выплевывала все что копилось годами все эти банки с консервированной ненавистью которые стояли у меня внутри на полках и ждали своего часа и он смотрел на меня и его глаза были голубве нет зелёные нет серые нет его глаза глаза того другого который ушел и я била чтобы они перестали быть его чтобы стали просто глазами просто синяком просто ничем... ...а теперь тишина она имеет цвет бежевый или серый такой никакой цвет как стена в подъезде на которую все насрали и всем плевать я лежу на полу и смотрю в потолок и чувствую как пол вибрирует от холода или от того что у меня сердце колотится где-то в позвоночнике или от того что рядом кто-то есть... ...я поворачиваю голову это тяжело голова как будто налита ртутью и рядом лицо я не сразу понимаю бля чье потому что оно все красное и синее и распухшее и непохожее на себя и я думаю чей это ребенок почему он тут и почему он спит так странно не дышит почти... ...а потом я вспоминаю что это Саша и что это я и что красное под ногтями это его и синее на скуле это я и тишина это я... ...я сажусь резко и внутри все переворачивается и выворачивается наружу но выворачиваться нечему потому что внутри уже давно пусто только тошнота подкатывает к горлу липкая и кислая и я смотрю на него и не могу понять он дышит или нет он дышит или нет он дышит или... ...его грудь поднимается я вижу я вижу как футболка с надписью «I love milfs» которая уже не смешная а просто грязная тряпка поднимается и опускается еле-еле но поднимается и я выдыхаю так громко что сама себя пугаю... ...и тогда начинается этослеза течет по щекам, заливается в уши, капает на его руку, которая лежит рядом вся такая типо чужая а я блять я растворяюсь просто... ...все звуки имеют цвет а плач мой бесцветный потому что это даже не плач это просто вода которая выходит наружу потому что внутри больше не держит ничего... ...и в какой-то момент я понимаю что он смотрит на меня. открыл глаза и смотрит не двигается, не говорит, просто смотрит... ...я открываю рот чтобы сказать что-нибудь чтобы объяснить чтобы попросить прощения но изо рта выходит только «я...» и всё. Я. Я. Я. kакая же я тварь какая же я... ...он закрывает глаза. не отворачивается даже устал просто. я понимаю что он меня не простит никогда и даже не потому что я плохая а потому что нечего прощать потому что меня нет есть только эта жижа и красное под ногтями и синее на его лице и тишина которая всё заполняет собой... ...я ложусь рядом на пол прижимаюсь щекой к холодному линолеуму и смотрю на него в профиль кровь на его губе уже запеклась, стала коричневой, некрасивой. яя хочу стереть, но боюсь коснуться, боюсь, что он дернется, бооюсь, что не дернется... ...мы лежим так долго час два три четыре пять шесть семь Время не имеет цвета, оно просто есть, оно просто течет мимо ему насрать на нас... ...и в какой-то момент я чувствую, как его рука та, что рядомчуть-чуть двигается ,и пальцы холодные, грязные, с облупленным черным лаком касаются моих... ...и мне почему-то вспоминается тот звонок. ядерно-розово-фиолетовый который еще бегал из стороны в сторону как бешеный Соник стоп а он тут причем? че аххахаха