Last Christmas

— Прошла уже неделя, а ты так и не сказал, что мне принести, Хоби. Ты опускаешь пакет с помидорами в корзину и зажимаешь телефон между подбородком и плечом, лавируя между стеллажами. — Принеси выпивку, — бормочет Хосок. Он делает глубокий вдох, словно собираясь с духом, прежде чем добавить. — Вообще-то… принеси много выпивки. Старушка, идущая следом, явно не ожидает, что ты резко остановишься у прилавка с бананами. Она недовольно хмурится, вынужденная шагнуть в сторону, и ты бросаешь на неё быстрый, виноватый взгляд. — Хосок, — медленно и очень осторожно произносишь ты его полное имя. — Что это значит? Пальцы, сжимающие луковицу, напрягаются до боли; костяшки белеют, пока ты ждёшь ответа, стараясь не слушать неловкую тишину в трубке. — Это значит, — наконец говорит он, — что Сокджин будет на вечеринке. Истерика накрывает тебя прямо между ящиками с фруктами на рынке Тондэмун — короткая, беззвучная, почти незаметная для окружающих. Всего несколько безумных секунд: ты отрываешь телефон от уха и яростно встряхиваешь его в воздухе, словно он виноват во всём. Пожилая женщина рядом, прижимая к груди связку бананов, то неодобрительно хмурится, то вдруг криво улыбается, будто сцена её забавляет. Ты бросаешь на неё ещё один взгляд — на этот раз откровенно недовольный — и снова прижимаешь телефон к уху, собирая по кусочкам спокойствие, которого на самом деле нет. — О? — выдыхаешь ты как можно непринуждённее. — Послушай, мне правда жаль, — почти скулит Хосок. — Я пригласил его только потому, что он не должен был быть в городе. Я бы никогда не позвал вас обоих, если бы хоть на секунду подумал, что так выйдет. Ну да. Конечно. И всё же ты понимаешь: рано или поздно это должно было случиться. Ни ты, ни Сокджин так и не смогли отказаться хотя бы от одного из общих друзей, оставшихся с тех времён, когда вы были женаты. Уже несколько месяцев вы оба едва не сталкиваетесь лбами на днях рождения, барбекю и других беззаботных праздниках, где всем весело — кроме вас. — Он знает, что я буду там? — спрашиваешь ты с недоверием, которое даже не пытаешься скрыть. Хосок тяжело вздыхает: — Он сказал, что для него это не проблема… если это не проблема для тебя. Но я понимаю. Если тебе слишком неловко… Не придти? И позволить Сокджину решить, что ты поджала хвост при одном лишь упоминании его имени? О, чёрт возьми — ни за что. — Не говори глупостей, — перебиваешь ты, и голос твой обволакивает искусственной сладостью. — Если для него это не имеет значения, значит, не имеет и для меня. Мы же взрослые люди, правда? — Правда, — с сомнением отзывается Хосок. — Я имею в виду… мы просто два человека, которые были женаты, а потом развелись. Такое случается постоянно. Ничего особенного, верно? — Верно, — повторяет он, уже тише. — И ты уверена, что это не будет странно? — Ни капельки, — мягко уверяешь ты, выдавливая ложь сквозь стиснутые зубы. — Если честно, я даже жду этого. Разговор обрывается, и ты остаёшься стоять посреди ряда, уставившись в корзину, полную свежих овощей и полезных перекусов. Внезапно в ней не остаётся ничего привлекательного. Не тогда, когда ты пытаешься решить, стоит ли сегодня вечером сдерживать чувства — или запить их. Ты. Сокджин. В одном и том же месте, в одно и то же время — впервые за месяцы. По пути к винному отделу ты бросаешь в корзину пакетик чипсов. *** Сокджин всегда разбрасывал грязные носки по дому. За день обязательно находилась хотя бы одна пара, иногда две — смятые, забытые, затерявшиеся в самых неожиданных уголках. Под диваном. У тумбочки. Однажды, в особенно сюрреалистичный момент — в ящике с инструментами в гараже. В начале брака ты относилась к этому как к досадной мелочи. Странная, но вполне терпимая причуда в остальном идеального нового мужа. В те первые месяцы вы жили в золотом мареве медового месяца — ослеплённые, влюблённые, пьяные друг другом. День стирки превращался в охоту за сокровищами, и тебе казалось, что так и должно быть. Молодожёны не тревожатся о таких мелочах. Ты, конечно, упоминала о носках — мягко, шутливо, не раз. И в какой-то момент Сокджин действительно перестал разбрасывать их. В день стирки они аккуратно ждали в корзине, как и положено: в согласии с гигиеной, вежливостью и хрупким домашним миром. Казалось, всё встало на свои места. Пока однажды не перестало. Оглядываясь назад, ты до сих пор не можешь назвать точку отсчёта — тот миг, когда всё начало расползаться по швам. Вы перестали писать друг другу днём просто так. Перестали ужинать вместе. Сокджин всё чаще задерживался в офисе, ты всё чаще оставалась у Мины. А потом эти проклятые носки вернулись. Теперь они были уже не случайностью, а вызовом. Маленькие хлопково-полиэстеровые ультиматумы, рассыпанные по дому. Узоры с фламинго, клетка, грубая вязка — крошечные памятники вашей несовместимости. Они напоминали о том, что вы поторопились. О том, что больше ничего не работает. И однажды вечером вы просто выпили по бокалу вина. Посмотрели друг на друга — без истерик, без обвинений — и вслух признали очевидное. Всё кончено. Решение расстаться прозвучало почти буднично. Дальше всё случилось стремительно. Квартира осталась тебе — она всегда была слишком далеко от офиса Сокджина. Он забрал машину — ты всегда предпочитала метро. Не было детей, из-за которых пришлось бы воевать, не было имущества, за которое стоило бы драться, не было питомцев, чьё имя можно было бы выкрикивать в ссоре. Вы разошлись быстро и чисто, оставив двух разочарованных адвокатов с неловкой задачей выставить счёт за часы своего бездействия. Проще простого. Если бы только так же просто было вашим друзьям. Без явного злодея, которого можно было бы обвинить в крахе брака, им пришлось лавировать между вами с осторожностью сапёров. Не упоминать Сокджина при тебе. Не упоминать тебя при нём. Рассылать приглашения на вечеринки так, словно они обсуждают график встреч для разведённых родителей. И это работало. Или, по крайней мере, казалось, что работает. Прошло пять месяцев с тех пор, как вы виделись или разговаривали. Четыре месяца — с тех пор, как вы отписались друг от друга в инстаграме. Три с половиной — с тех пор, как ты сменила пароль от нетфликса в особенно детском приступе злости. И, возможно, иногда ты всё ещё ждёшь, что услышишь, как он напевает в душе. Или увидишь его на кухне — сосредоточенного, чуть нахмуренного. Возможно, иногда ты лежишь ночью без сна в своей слишком большой двуспальной кровати и скучаешь по тому, как он всегда закидывал ногу поверх твоей, просто чтобы прикоснуться. Может быть. Но в такие моменты ты просто закрываешь глаза. И думаешь о носках. *** Не самая лучшая версия тебя отправляется на поиски Ким Намджуна на следующее утро. Нет — не та версия, что держит спину прямо и принимает взрослые, взвешенные решения. Та, что спускается по лестнице в бесконечный ряд серо-бежевых кабинок, проснулась сегодня слегка раздражённой, слегка мелочной. И гораздо больше — с похмелья. Кабинет Намджуна прячется в самом сердце этого монотонного лабиринта. Его было бы невозможно найти, если бы бухгалтеры не считали крутыми наклейки на бампере, и поэтому под табличкой с его именем была одна из них. Ты тихо стучишь по жёсткой пластиковой перегородке, отделяющей его скромное рабочее пространство, и тёмно-карие глаза отрываются от стопки бумаг. Они теплеют, встречаясь с твоими. Он милый. Правда милый. Глубокие ямочки на щеках, кожа цвета тёплого мёда. Широкие плечи, длинные ноги. Ким Намджун вполне мог бы быть самой желанной партией во всей компании — если бы был хоть чуточку менее неуклюжим. Он поправляет очки в толстой чёрной оправе на переносице и отставляет кружку с кофе, и ты невольно улыбаешься. — Привет, — застенчиво выдыхает он. — Чем обязан такому удовольствию? Твоё сердце сжимается от неприкрытой надежды в его голосе. Ни для кого не секрет, что Намджун давно и безнадёжно влюблён в тебя. Ты это знаешь. Коллеги это знают. И, что важнее всего, Сокджин это знает. Именно поэтому жалкая, страдающая от похмелья версия тебя притащилась сюда сегодня утром. — Ну… это, наверное, выходит за рамки приличий, — нервно усмехаешься ты. — Но мне стало интересно, есть ли у тебя планы на субботний вечер? Одна его бровь поднимается над толстой оправой. — Ну, в принципе, я могу быть свободен, — смущённо признаётся он, проводя рукой по затылку. — А что ты хочешь? Конечно, ты должна сказать правду. Даже если будешь чувствовать себя ничтожеством с горечью похмелья на языке, ты не сможешь солгать самому доброму человеку на свете. Поэтому ты решаешь выложить всё и оставить выбор за ним. — Ладно… дело вот в чём, — начинаешь ты, делая паузу, чтобы тяжело выдохнуть. — Мой друг Хосок каждый год устраивает рождественскую вечеринку. Она… масштабная. Я уже согласилась пойти, а потом он вдруг сообщил, что там будет Сокджин. — Ох. Лицо Намджуна вытягивается ровно настолько, чтобы ты почувствовала себя ещё хуже. — Пожалуйста, не чувствуй себя обязанным соглашаться, — поспешно добавляешь ты. — Всё это ещё очень для меня ново, понимаешь? И, наверное… я просто не хочу появляться там одна. Намджун медленно кивает, поднимая кружку, чтобы сделать глоток кофе. — Да, понимаю, — тихо говорит он. В его взгляде — чистое сочувствие. — Думаю, тебе и правда было бы тяжело. — Да, — вздыхаешь ты, сцепляя руки. — Но я не хочу ставить тебя в неловкое положение. Наверное, я просто пытаюсь сохранить лицо. Как бы жалко это ни звучало. — Это не звучит жалко, — мягко возражает Намджун. — Это звучит честно. Ты с трудом сглатываешь, пока он обдумывает твою просьбу. Мелочная, озлобленная, с похмелья — ты не заслуживаешь такого внимательного друга. Ты это знаешь. Он это знает. Но он слишком добр, чтобы не спуститься на твой уровень. — Я в деле, — наконец говорит Намджун, вытаскивая из ящика стола календарь. На нём написано: «Считать цифры — моя кардиотренировка», и ты давишь смешок. Он торжественно отмечает дату, и на его щеках появляются ямочки, когда он дарит тебе самую светлую свою улыбку. — Давай сохраним лицо, а? *** Ты вздрагиваешь от первого прикосновения слишком горячего воска к бедру. Косметолог без предупреждения накрывает полоску салфеткой и тут же срывает её — вместе с волосками. — Чёрт, — стонешь ты прямо в микрофон телефона. — Алло? Ты вообще меня сейчас слушаешь? — в голосе Хосока уже звенит паника. — Что значит, ты приведёшь пару? — Это значит ровно то, как звучит, — огрызаешься ты, снова напрягаясь, когда очередная горячая полоска ложится на самую чувствительную часть внутренней поверхности бедра. — Я имею полное право привести с собой свидание, не так ли? Не понимаю, из-за чего ты так волнуешься. — Из-за чего я так… — Хосок осекается, подбирая слова сквозь ярость. — Я тебя убью. Я, чёрт возьми, организую эту вечеринку. Косметолог отдирает новую полоску, и ты кривишься. — Что это вообще значит, Хосок? — шипишь ты. — Ты думаешь, мы устроим сцену возле закусок? Не драматизируй. На том конце провода Хосок рычит. Именно рычит. — Теперь мне придётся сказать ему, что ты приведёшь пару. А он тогда тоже приведёт пару. И что дальше? — А дальше — ничего, — защищаешься ты. — Он же сказал, что не возражает, если я не возражаю, верно? Тебе не из-за чего сходить с ума. Твоя вечеринка пройдёт идеально. — О, так и будет, — тихо, опасно обещает Хосок. — Если вы двое испортите мою чёртову вечеринку каким-нибудь продолжением «Войны алой и белой розы», клянусь, вы никогда не узнаете, чем закончится вечеринка. Я вас обоих придушу раньше. — Избавь меня от угроз, Хосок, — раздражённо отвечаешь ты. — В них нет необходимости. Я просто решила предупредить тебя заранее. Чисто из соображений безопасности. Косметолог втирает в кожу массажное масло, и ты приподнимаешься, любуясь гладкостью ног и испытывая короткое, удовлетворённое чувство победы. — В любом случае, у меня сегодня куча дел, — продолжаешь ты. — Не переживай. Со мной всё будет нормально. С Сокджином тоже. А праздничного настроения будет столько, что всем станет не до нас. Хорошо? — Хорошо, — ворчит он. — Но если это не сработает… — …то что, Хосок? — поддразниваешь ты. — Меня вызовут в Комитет по удовлетворению требований гостей? Предстану перед Арбитражным советом по развлечениям? Выпей рюмашку, Хоби. Ещё слишком рано быть таким напряжённым. В наступившей тишине ты почти видишь, как он показывает тебе средний палец. — Послушай, — вздыхаешь ты, сдаваясь и включая вежливость, прежде чем у него случится сердечный приступ. — Всё будет хорошо. Правда. Я рада вас всех увидеть. Даже Юнги. Я буду паинькой. Сокджин тоже. А твоя вечеринка будет замечательной. Хосок хихикает. — Я поймаю тебя на слове. — Я знаю, — ангельски отвечаешь ты. — И мне правда нужно бежать. Ты завершаешь звонок и смотришь на часы, с удовлетворением отмечая, что всё идёт строго по плану. Дальше — маникюр. Потом — причёска. Потом универмаг и платье, за которое ты выложила целое состояние. Ты не позволяешь себе слишком долго задумываться о причинах такого рвения и тщательной подготовки. Любая здравомыслящая женщина, которой предстоит впервые за несколько месяцев увидеть бывшего мужа, постаралась бы выдрать каждый лишний волосок — и выжать из ситуации всё до последней капли. Это ничего не значит. Совсем ничего. *** Восемь. У Хосока восемь рождественских ёлок, расставленных по всей квартире с размахом корейской Марты Стюарт. Ты с трудом удерживаешься от того, чтобы не закатить глаза, когда понимаешь: каждая из них оформлена в своём дизайнерском стиле. Ни одной случайной игрушки. Ни одного лишнего огонька. Намджун находит тебя за ёлкой KAWS — ты прячешься там, нервно разглаживая складки чёрного коктейльного платья с открытыми плечами. Он протягивает тебе бокал шампанского, и ты принимаешь его с благодарной улыбкой, будто это спасательный круг. — Ты выглядишь потрясающе, — тихо говорит он. — Серьёзно. — Спасибо, Джун, — шепчешь ты, чувствуя, как горят щёки. — Ты тоже. И ты правда так думаешь. Намджун выглядит невероятно: накрахмаленная белая рубашка под блейзером подчёркивает мускулистую грудь, которую он обычно прячет под бесконечными кардиганами. В тысячный раз с того момента, как он согласился прийти с тобой сегодня, ты мысленно благодаришь его за самоотверженность. — Я вижу, ты нервничаешь, — мягко замечает он, делая глоток пива. — Не нервничай. — Не нервничай из-за чего? — шампанское в бокале плещется, когда Юнги появляется буквально из ниоткуда. — Ни из-за чего, — огрызаешься ты, поворачиваясь к нему. — Ты что, пытаешься довести меня до сердечного приступа? Юнги ухмыляется, отправляя в рот финик в беконе. — Конечно нет. Кстати, ты отлично выглядишь. Прямо-таки подозрительно отлично. Не могу понять почему. Ты закатываешь глаза. — Я не собираюсь играть в это с тобой сегодня, Мин. — Сегодня никто ни во что не играет, — строго объявляет Хосок. Вы все вздрагиваете, когда он внезапно материализуется рядом. — Мы здесь, чтобы отлично провести время. И мы его проведём. — Или… — сухо добавляет Юнги. — Веселимся или уходим. Ясно? — Вам просто нужно расслабиться, — резко бросаешь ты. — Мы все веселимся. А теперь, пожалуйста, заткнитесь. Со стороны входной двери раздаётся хор приветствий. Вы все четверо вытягиваете шеи, когда Сокджин врывается на вечеринку. Ты тоже смотришь. И почти ломаешь шею. Ты была готова увидеть Сокджина с девушкой под руку. Ты не была готова увидеть такую девушку. Она ошеломляюще красива. Длинные ноги подчёркнуты облегающим платьем с пайетками, сидящим так, будто его шили прямо на ней. Она сияет — кожа и улыбка отражают свет с другого конца комнаты. Ей не может быть больше девятнадцати. Максимум. Ты изо всех сил стараешься не разинуть рот, пока вы вчетвером молча пялитесь на них. Юнги запихивает в рот ещё один финик, чтобы подавить смех, и хлопает Хосока по спине. — Я же говорил, Хосок, — ухмыляется он. — Это лучшая вечеринка в моей жизни. *** По крайней мере, у Сокджина хватает порядочности выглядеть полным дерьмом. Разумеется, это ложь. Сокджин вваливается на вечеринку так, будто после вашего развода он каждый день проводил в швейцарском спа: пил свежевыжатые соки, дышал горным воздухом и занимался йогой на рассвете. Волосы аккуратно уложены, подчёркивая его пугающе симметричное лицо, а роскошный кремовый свитер обрисовывает каждую линию идеально сложенного тела. Он всегда был красив — но сейчас, сейчас кажется, будто последние пять месяцев он прожил задом наперёд, медленно отменяя собственное взросление. И всё же, каким бы безупречным он ни был, рядом с его спутницей ему не место. Потому что девушка у него под рукой выглядит как чёртова школьница на выпускном. — Вау, — прыскает Юнги. — Она… впечатляет, да? — Заткнись, — шипишь ты. — Навсегда заткнись. — Что, ты хочешь, чтобы я делал вид, будто не вижу её? — тут же отзывается он. — Потому что, поверь, я вижу. Я вижу очень многое, связанное с ней, и… Он обрывается на полуслове, когда ты хватаешь его за ворот рубашки и пригибаешь к себе, чтобы прошипеть предупреждение прямо ему в ухо: — Я вылью весь этот бокал шампанского тебе в штаны, если ты не прекратишь болтать. — Чёрт, — бурчит Юнги, когда ты отпускаешь его, и он поспешно поправляет рубашку. — Ты становишься злой, когда ревнуешь. — Я не рев… — Эй, — мягко вклинивается Намджун, вставая между вами. — Почему бы нам не пойти перекусить? Тебе, конечно, до чёртиков не хочется покидать относительное укрытие этой несчастной рождественской ёлки. Но ты так же чётко понимаешь, что прятаться за ней всю ночь не выйдет. Намджун протягивает тебе руку, и ты принимаешь её, прежде чем уйти, бросив через плечо ещё один ледяной взгляд в сторону Юнги. Праздник только начинается. *** Сокджин смотрит на тебя. Вы встречаетесь взглядами в тот самый момент, когда пересекаете комнату под руку с Намджуном. Короткий кивок — вежливый, выверенный, чужой. И вы расходитесь по разным концам зала, каждый — со своим спутником. Ты знаешь, что сейчас стоишь к Намджуну слишком близко. Знаешь, что улыбаешься ему чуть дольше, чем нужно. Знаешь, что каждый раз, когда пальцы скользят по его руке, ты переходишь грань. Но ты не можешь остановиться. Не тогда, когда чувствуешь на себе взгляд Сокджина с другого конца комнаты. Намджун рассказывает какую-то шутку, которую ты почти не улавливаешь. Это неважно. Ты запрокидываешь голову и смеёшься, глядя на него так, словно он только что зажёг луну на небе. И в этот момент Сокджин перестаёт смотреть издалека. Он оказывается рядом. Ты чувствуешь его раньше, чем видишь. Этот запах ты узнала бы где угодно. В прошлое Рождество вы провели почти час в универмаге, распыляя флаконы и морща носы, прежде чем остановились именно на нём. Древесный, тёплый, уверенный. В тот миг, когда Сокджин нанес его, аромат стал идеальным. Поправка — Сокджин стал идеальным. Потому что, хотя прошёл целый год, от него всё ещё божественно пахнет. Разница лишь в том, что теперь он носит этот аромат не для тебя. Он носит его для сияющего малышки у себя под рукой. — Сокджин, — медленно говоришь ты. — Привет. — И тебе привет, — бормочет он. Ты видишь, как его взгляд задерживается на твоей руке, переплетённой с рукой Намджуна. Затем глаза поднимаются — острые, оценивающие. — Ким, — коротко произносит он. Мужчины обмениваются сдержанными кивками. Ты сжимаешь руку Намджуна крепче. — Я подумал, стоит сразу покончить с неловкими приветствиями, — говорит Сокджин с натянутым спокойствием. — Да… конечно, — отвечаешь ты. Ты поворачиваешься к Намджуну. — Вы, очевидно, знаете друг друга. Но нам ещё не довелось познакомиться с твоей… — твой взгляд скользит к юной, ослепительной девушке рядом с ним, — …парой. Глаза Сокджина чуть прищуриваются. Губы изгибаются в циничной полуулыбке. — Конечно, — ровно говорит он и машет рукой. — Юна. Девушка подходит к вам походкой королевы красоты. Ты опрокидываешь в себя шампанское, стараясь заглушить кислый привкус во рту. — Познакомьтесь, это Юна, — объявляет Сокджин почти торжественно. Её улыбка становится ещё ярче, когда она представляется тебе. Она вежливая, дружелюбная, светящаяся — и такая до боли молодая. Ты делаешь ещё глоток. Между вами четверыми повисает тишина — густая, липкая. Намджун спасает ситуацию. — И чем ты занимаешься, Юна? Она мило улыбается. — Ну… вообще-то я только закончила школу. Шампанское вырывается у тебя изо рта. Газ щиплет нос, ты прикрываешь губы ладонью, задыхаясь от внезапного кашля. Сокджин смотрит на тебя в упор. — Простите, — с трудом выговариваешь ты, когда наконец можешь дышать. — Не в то горло попало. Прошу прощения. Ты разворачиваешься и немедленно направляешься в ванную. *** — Ну, это у него быстро получилось, не правда ли? — прохрипел Сокджин, подходя к тебе за столом за ёлкой Supreme. Ты ловко накладываешь на тарелку слоёное блюдо с крабами и прищуриваешься, изображая полное непонимание. — У кого что быстро получилось? — Не прикидывайся, — шипит Сокджин, хватая куриное крылышко. — Ким Намджун. Чернила на контракте о разводе едва успели высохнуть, а он уже… — Не будь придурком, — огрызаешься ты, тыкая в него пельменем на шпажке. — Намджун просто друг. — Друзья не используют развод своих товарищей как возможность залезть друг другу в штаны, — проворчал он. — Он змея. Просто маскируется под ботаника. — Ну, по крайней мере, он взрослый, — парируешь ты, тыкая ему кусочком тоста с авокадо. — Чего я, черт возьми, не могу сказать о юной девушке, с которой ты пришел. Мило с её стороны пропустить собственную церемонию вручения диплома ради вечеринки. — Она не ребенок! — взрывается Сокджин. — К тому же, это ты решила повысить ставку и привести парня. — Я сказала, что приведу парня, — отвечаешь ты, — а не для ребёнка. Возможно, твой слух слегка подводит тебя. Он глотает куриное крылышко с такой яростью, что ты едва не смеешься. — Уважение, ты знаешь об этом, Ким Сокджин? — выпаливаешь ты. — Ничего из этого не было бы проблемой, если бы ты не прорвался на эту вечеринку силой. У нас было соглашение. — Какое соглашение? — раздраженно бросает он. — Никакого соглашения не было! — Было молчаливое соглашение! — шипишь ты. — Молчаливое соглашение — это разговор, которого никогда не было! — восклицает он, сжимая зубы. — О, привет, вы двое… — Ваши головы одновременно поворачиваются в сторону, откуда раздался голос. Юнги появился как всегда из ниоткуда, спокойно хватает кусочек сыра из твоей тарелки. — Не знаю, осознаете ли вы, — говорит он с лёгкой снисходительностью, — но вы оба кричите. И все это слышат. Ты отводишь взгляд от Сокджина, осознавая, что почти все вокруг замерли. Глаза Намджуна округлены, Юна за его спиной смущенно кашляет в ладонь. — Лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы вы высказались публично, — пожимает плечами Юнги. — Первоклассное развлечение. Но видите Хосока? Ты поворачиваешься к нему. Он бледнеет на глазах. — Этот парень через тридцать секунд обосрет свои боксеры за двести долларов, если вы не прекратите, — тихо хихикает Юнги, откусывая кусочек сыра. — Просто мысль к размышлению. Ты сглатываешь, украдкой бросая виноватый взгляд на Сокджина. Он такой же красный, как и ты, а челюсти его сжаты. — У нас всё в порядке, — неуклюже лжешь ты, всё ещё кипя от злости. — Просто выясняем отношения. Верно, Сокджин? — Верно, — бормочет он, избегая смотреть тебе в глаза. — Отлично, — улыбается Юнги. — Приступим к ужину. *** Пять минут назад ты даже не знала, что на сливочном масле можно выполнить тиснение. Теперь внимательно разглядываешь бело-желтые квадратики на тарелке с хлебом. Даже при тусклом освещении столовой можно различить едва заметную букву «J», выдавленную на каждом симметричном ломтике. Ты качаешь головой, отрезая кусочек и намазывая его на круассан в форме венка. Хосок действительно превзошёл себя — каждая деталь вечеринки говорит о его фанатичной любви к контролю. Почти так же ошеломительно, как та деталь, которую он упустил: места за столом не распределены. Вот почему ты сейчас сидишь напротив отдохнувшего прямо в швейцарском спа-салоне Сокджина и Юны — словно только что сошедшей с обложки модного журнала. Юнги сидит справа от тебя, а Намджун осторожно наклоняется: — Ты в порядке? — Да, — бормочешь ты, прошептав, — мне следовало держать себя в руках. Он просто пытался вывести меня из себя. — Ну, — тихо усмехается Намджун, — он добился своего. Твои щеки вспыхивают. Все разговоры стихли, когда Хосок во главе стола звонко поднял бокал. — Спасибо всем, что пришли сегодня вечером, — объявляет он с широкой улыбкой, оглядывая сервировку. На мгновение ты замечаешь, что он осознает свою ошибку — взгляд скачет с Сокджина на тебя и обратно. Улыбка становится натянутой. — В духе сезона я желаю всем здоровья, счастья и… хорошего настроения. Наслаждайтесь. Намджун наклоняется к тебе, тихо шепча: — Столовые приборы всегда должны быть на столе, пожалуйста. Ты не можешь сдержать улыбку и, украдкой, бросаешь взгляд на Сокджина. Он прищуривается. Ты отвечаешь тем же. Первые минуты ужина проходят в относительной тишине, пока все заняты едой. Юнги ненадолго исчезает, возвращается с новой тарелкой и плюхается рядом, наводя хаос с картофельным пюре. — Как ты вообще это ешь? — морщишься ты. — Меньше думай о моем наслаждении, больше о его, — ухмыляется Юнги, кивая на Юну. Ты пинаешь его под столом, а его плечи трясутся от смеха. Сокджин, заметив обмен репликами, вмешивается: — Ким Намджун, прошло немного времени с последнего раза, как мы виделись. Как идут дела? Тебе это совсем не нравится. Ты кладешь вилку, бросая Сокджину взгляд, который он игнорирует. — Думаю, как всегда, — мягко отвечает Намджун, почесывая затылок. — Ты всё ещё младший бухгалтер, да? Прошло уже три года? Сокджин принимает серьёзный вид. Хосок громко кашляет, пытаясь скрыть смех, а твои глаза мечут кинжалы в Сокджина. — Медленный и уравновешенный выигрывает гонку, верно? — добродушно улыбается Намджун. Сокджин с трудом бормочет: — Очевидно. Под столом Намджун сжимает твое колено — мол, «не волнуйся, я знаю, что делаю». Но это едва сдерживает твое закипание. — Мы говорим о Намджуне, а я, например, хочу узнать побольше о Юне, — слышится твой голос. — Как мило с вашей стороны прийти сегодня вечером, особенно в сезон продажи выпечки. Сокджин ставит пиво на стол с такой силой, что пенка вылетает из стакана. Юнги хихикает с набитым картофельным пюре ртом, Хосок тихо хрипит. Юна улыбается, не обращая внимания на твоё раздражение: — Я ничего не понимаю в выпечке, но приятно слышать, что Намджун бухгалтер. Я учусь на актуария. Ты не сразу осознаешь, что такое актуарий. Намджун сияет, как рождественская елка Хосока: — Актуарная математика — самая сложная математика на свете. То, что я делаю, выглядит детской забавой. Ты тянешься за бокалом шампанского, делая глоток. Юна одновременно и умница, и красавица — последний квадратик в твоей личной игре «кошмарное бинго». — О, я не знаю, — мило краснеет Юна. — Бухгалтеров недооценивают. Они оба разражаются смехом, а все остальные наблюдают за этим с интересом. *** Еще двадцать минут. Если ты продержишься хотя бы двадцать минут, у тебя будет шанс выйти из этого адского бала, сохранив хотя бы остатки собственного достоинства. Хосок занят десертом: шоколадные конфеты и пирожные расставлены с точностью хирурга. Ты берешь мартини с кофе и ликером со столика у елки Balenciaga и находишь укрытие за одной из концертных колонок Хосока. Юна и Намджун так увлечены обсуждением лимитов и возмещения ущерба, что ускользнуть оказалось удивительно легко. Сокджина тоже нет поблизости — быстрый взгляд по залу не выявил его присутствия. — Знаешь, ты не умеешь прятаться. Голос Юнги появляется у твоего уха, дыхание теплое и сладкое от шоколада. Ты оборачиваешься как раз в тот момент, когда он заталкивает в рот последний кусочек брауни. — Ты такой противный, — ворчишь ты. — Уходи. Он кивает на Намджуна с Юной, оживленно беседующих на другом конце комнаты. — Не могу поверить, что ты позволяешь этой безумно умной, безумно сексуальной крошке увести и бывшего и нынешнего кавалера. — Она не уведет моего кавалера, — бормочешь ты. По совпадению раздается музыкальный смех Юны, и Юнги с ухмылкой поднимает бровь. — Если ты так думаешь… они неплохо ладят. Чего я не могу сказать о тебе и твоем бывшем. — Это его вина, — шипишь ты. — Если бы он только выполнил нашу часть соглашения… — …никакого соглашения не было! — раздается резкий голос Сокджина рядом. Ты мгновенно поворачиваешься, сверкая глазами. — Иди. Скажи. Своей. Паре, — ты подчеркиваешь каждое слово, тыча пальцем прямо в его грудь, — прекратить флиртовать с моим кавалером. — Скажи своему парню, что никто не купится на его образ «хорошего парня», — рычит Сокджин, — и что его бухгалтерские шутки — полный отстой. Ты делаешь шаг вперед, расправляя плечи. Юнги, словно зритель на теннисном матче, переводит взгляд с тебя на Сокджина и обратно. — Скажи своей девушке, что её машина внизу, — отвечаешь ты. — Ей придется побегать, если она не хочет пропустить комендантский час. — Конечно, — рычит Сокджин. — Дай-ка посмотрю, закончил ли твой парень водить её на вторую базу. — Ты, — огрызаешься ты, поднимая руку, — настоящий осел. И тут, когда ты слегка касаешься тупым концом бокала его груди, Сокджин наклоняется вперед. Темно-коричневый кофейный ликер из твоего мартини выплескивается прямо на его безупречно чистый кремовый свитер. У тебя отвисает челюсть. На мгновение тишина. Все, кроме Хосока, застыли с выражением шока. Намджун, Юна и остальные смотрят так, будто видят призрака. Хосок — единственный, чье лицо стало еще более убийственным. Юнги лишь качает головой, поднося пиво к губам: — Вы двое просто охренены. И на этом моменте кажется, что вечер превратился в поле боя — где алкоголь, шоколад и эмоции смешались в идеально катастрофическую смесь. *** — Не драматизируй, Хосок. Твоя вечеринка пройдет без сучка и задоринки. Мы взрослые люди, Хосок. Боже, на самом деле ты так не говоришь. Ты вздрагиваешь от враждебного образа Хосока, когда он мечется по кухне, распахивая шкафы с почти комичной агрессией. Сокджин пытается сохранять каменное выражение, но ярко-красные кончики ушей выдают его раздражение. — Вы двое просто невероятны, — шипит Хосок, наконец отыскивая бутылку минералки, которую искал всю вечность. Он с грохотом ставит её на стойку. Ты чуть не говоришь, что это плохая идея, но решаешь держать рот на замке. — Разбирайтесь со своим дерьмом или валите. Он бросает вам полный отвращения взгляд и удаляется. Сокджин поворачивается к тебе, едва сдерживая гнев. — Я не могу поверить, — шипит он, тыча пальцем. — Ты испортила вечеринку Хосоку. — Совсем одна? — притворно удивляешься ты, широко раскрывая глаза. — Так вот как это произошло? Я что, всю ночь спорила сама с собой? Сокджин рычит, хватает бутылку с водой и выходит. Разумнее всего было бы оставить его в покое, дать остыть и пережить последние минуты этой катастрофической вечеринки. Но нет, твоя инстинктивная импульсивность не позволяет тебе остановиться. — Не мог бы ты просто подождать секунду? — кричишь ты. Он не отвечает и не оглядывается. Ты переходишь на лёгкий бег, чтобы не отставать, пока он топает по коридору в гостевую ванную Хосока. Белоснежная комната почти ослепляет: белый мрамор на стенах и полу, фарфоровые светильники, отражающие яркий свет. Сокджин ставит бутылку на край раковины. Ты опять хочешь возразить, что это плохая идея, но снова сдерживаешь себя. Он подходит к раковине и выхватывает из аккуратно сложенной стопки белоснежное полотенце. В отражении большого зеркала ты видишь его темные брови, сдвинутые от раздражения, и сжатую идеальную челюсть. Он игнорирует твоё отражение, пока включает воду. — Давай я помогу, — предлагаешь ты, хватаясь за полотенце. Он резко выхватывает его из твоих рук и держит так, чтобы ты не смогла дотянуться. — Разве ты еще недостаточно сделала? — стреляет он в ответ. — Ты испортила вечеринку. Ты испортила свитер. Ты еще не закончила портить всё вокруг? Ты ощущаешь, как воздух между вами становится плотным, почти осязаемым. Каждый взгляд, каждое движение Сокджина словно миниатюрная угроза. И в этом напряжении есть странная искра… та, что делает его присутствие одновременно раздражающим и невыносимо притягательным. — Ну что ж, я пытаюсь быть полезной! — кричишь ты, резко поворачиваясь к бутылке минералки. — - Так что просто позволь мне помочь! Музыка за дверью нарастает, словно подчеркивая накал момента. — Отдай, — рявкает Джин, буквально вырывая бутылку из твоих рук. Предостережение, которое ты сдерживала с самой кухни, вырывается наружу, но в тот миг, когда Джин срывает крышку, минералка всплеском вырывается наружу, окатывая вас обоих ледяной, шипящей пеной. Он сердито вытирает лицо рукавом свитера, а ты в ответ выхватываешь полотенце и с нахмуренным выражением вытираешь мокрое платье. На мгновение вы оба стоите, застыв в напряженном молчании, ваши взгляды кипят от раздражения. — Я уйду, — коротко бросаешь ты, протискиваясь мимо него к двери. Но его рука хватает твое запястье, тянет к себе ближе, словно не позволяя сделать ни шагу. — О, я так не думаю, — тихо, но угрожающе шепчет он. — Ты не можешь всю ночь издеваться надо мной, а потом просто исчезнуть. И от него исходит такой волнующий запах одеколона, что ты почти чувствуешь, как прошлое вторгается в настоящее. На прошлое Рождество он надушился им впервые — и ты помнишь, как пах Сокджин, как тогда он заставил тебя забыть обо всем, прямо у елки, среди обрывков подарочной бумаги, которые вы вместе разбросали. Ты даже помнишь, как отдирала кусок скотча со своей задницы по дороге в душ. Медленно отводишь взгляд от его крепких пальцев, сжимающих твоё запястье, и ловишь его взгляд. В его глазах — отражение воспоминаний, столь же острых и живых, как у тебя самой. — Ты заноза в заднице, — сквозь стиснутые зубы произносит он, голос хриплый от сдерживаемой ярости. — Наверное, самый невыносимый человек, которого я когда-либо знал. — Тогда отпусти меня, и я не буду тебя донимать, — шипишь ты, делая тщетную попытку вырваться. Но пальцы Джина сжимают твоё запястье с такой силой, что дыхание перехватывает. — Нет, — вырывается из него, хриплым низким тоном. — Нет? — Я сказал «нет», — повторяет он, и в этом одном слове слышится вся тяжесть месяцев сдерживаемых эмоций. И в тот момент, когда ты открываешь рот, чтобы возразить, Джин закрывает его своим. Сила поцелуя ошеломляет — он застает тебя врасплох. Это не нежность и не игра; это конфронтация, граничащая с яростью, — высвобождение всего сдерживаемого, накопленного месяцами разочарования и раздражения. Поцелуй словно осада: язык, зубы, огонь, сталкивающиеся в бурной схватке. Ты отвечаешь на его агрессию с той же яростью, бьешь по его губам так же отчаянно, как он по твоим, пока легкое удушье не заставляет тебя отступить, чтобы сделать глоток воздуха. — Ты с ума сошел? — задыхаешься ты, отступая на шаг, сердце колотится. Но Сокджин надвигается, как стихия, лишая тебя всех путей отступления, прижимая спину к холодной раковине ванной. — Если и сошёл, — рычит он, глаза сверкают, голос хриплый, — то потому, что ты сделала меня таким. На этот раз ты готова — в какой-то степени готова к тому, что он придвинется так близко, что твое дыхание будто застынет в лёгких. Его присутствие ощущается всем телом, и каждое движение — словно привычка, вплетенная в мышцы, не требующая сознательного контроля. Твои пальцы сами тянутся к нему, скользят по волосам, нежно касаются шеи, а сердце начинает бешено стучать. Ты даже не осознаешь, что прикусила губу, пока он тихо не шипит, словно реагируя на твой импульс. — Чего ты хочешь от меня, Сокджин? — спрашиваешь ты почти шепотом, губы дрожат от напряжения. Он медленно отстраняется, чтобы коснуться твоей кожи у уха, легкий поцелуй скользит как предупреждение, пробуждая чувства, которые невозможно описать словами. Каждое его движение — уверенное, настойчивое, и в этом простом контакте ощущается вся сила его личности, которая одновременно завораживает и пугает. — Разве это не очевидно? — мрачно усмехается Сокджин. — Он просовывает бедро между твоих ног и прижимается обтянутым тканью членом к твоему животу. — Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой, — шепчет он. — Неужели ты не понимаешь, чего я хочу прямо сейчас? И вот твои руки снова двигаются сами по себе, скользят между вашими телами, чтобы обхватить член через тонкую ткань брюк. Ты проводишь ногтями по всей длине, вызывая стон, который посылает волну возбуждения по позвоночнику. — Ты хочешь трахнуть меня? — ты бросаешь вызов, чувствуя себя немного более могущественной, когда он — в буквальном смысле — у тебя в руках. — Даже несмотря на то, что сказал… Что ты там сказал? — ты сжимаешь пальцы крепче. — О, точно. Что я заноза в заднице. Сокджин стискивает зубы, когда ты медленно опускаешься коленями на холодный и жёсткий мраморный пол. Ты устраиваешь целое шоу, расстегивая его ремень, молнию на брюках, прижимаясь щекой к очертаниям его члена сквозь ткань. — Тебе это нравится, да? — бормочет Сокджин, глядя на тебя из-под тяжелых век. Ты смотришь на него из-под опущенных ресниц, когда снимаешь с него боксеры и берешь член в руки. Мышцы его бедер напрягаются, когда ты медленно поглаживаешь его, не сводя глаз с лица. Ты наклоняешься ближе, чтобы провести по головке кончиком языка, и его тело вздрагивает от быстрого прикосновения. — А тебе нравится? — невинно спрашиваешь ты, наслаждаясь тем, как он пульсирует под твоими пальцами. — Хочешь трахнуть мой рот? Сокджин делает глубокий вдох, откидывая голову назад, когда ты прижимаешься к нему: — Ты же знаешь, что хочу. — Тогда признай, что у нас было соглашение, — требуешь ты, садясь на пятки. Сокджин вскидывает голову, его глаза горят, когда он смотрит на тебя сверху вниз. Ты крепко сжимаешь одной рукой его напряженный член, глаза с вызовом сверкают. — Ты что держишь мой член в заложниках? — шипит он. — Скажи это, — повторяешь ты, крепко сжимая его пальцами. Джин проводит рукой по лицу и недоверчиво качает головой: — Отлично. Ты права. Я знал, что у нас было молчаливое соглашение. Теперь ты счастлива? — В экстазе, — сухо произносишь ты, тут же опуская губы на его член. Ты собираешь губами солоноватую влагу на кончике, проводишь ими вдоль выступающей вены, и плечи Сокджина расслабляются от облегчения. Боже, ты скучала по этому. Ты скучала по его тяжести на языке, по его вкусу. По сексуальным звукам, которые Сокджин издает вполголоса, когда ты слегка проводишь зубами по его стволу. Ты втягиваешь щеки, когда погружаешь его в рот так глубоко, как только можешь, и он отвечает протяжным грудным стоном. — Последнее слово всегда должно оставаться за тобой, — вздыхает Сокджин. — Ты настоящая заноза в заднице. В этой колкости нет ничего злого. Во всяком случае, есть что-то нежное в том, как он это произносит, что-то нежное в том, как он смотрит на тебя, когда наклоняется вперед, чтобы зарыться пальцами одной руки в твои волосы. Пальцами другой руки Сокджин крепко держится за край раковины, когда твой язык скользит по нижней части его члена. — Черт, — благоговейно стонет он. — Приятно. Слишком приятно. Ты отталкиваешь его, наслаждаясь тем, как темные глаза становятся стеклянными, когда ты втягиваешь его пальцы в свой припухлый влажный рот. Сокджин быстро облизывает губы, прежде чем прошипеть: — Иди сюда. Ты прилагаешь столько усилий, чтобы сохранить невозмутимый, собранный и отстраненный вид, несмотря на то, что у тебя неприлично влажно между бедер и немного слабеют колени. Сокджин помогает подняться на ноги, прежде чем прижаться губами к твоим губам. — Ты не такая заноза в заднице, когда твой рот занят, — дразнит он, глубоко целуя, в то время как сильные руки сжимают твои ноги, приподнимая платье на дрожащие бедра. Ты пытаешься усмехнуться, но в издаваемом тобой звуке гораздо больше отчаяния, чем пренебрежения, когда Сокджин проводит кончиком длинного пальца по влажному кружеву у тебя между ног. Он усмехается, прежде чем опуститься на колени. Прежде чем полностью замереть. — Ты, блядь, издеваешься надо мной? — шипит он, теребя резинку твоего теперь уже промокшего нижнего белья. — Ты надела мои любимые трусики для Ким, блядь, Намджуна? Хорошо, дело вот в чем. Возможно, эта мысль приходила тебе в голову. Возможно, ты выбрала эти черные кружевные трусы не просто так. Но ты прекрасно знаешь, что мужчина, о котором ты думала, когда надевала их сегодня вечером, определенно не был Ким Намджуном. Даже если тебе немного не хочется в этом признаваться. Не зная, как увернуться от этой гранаты, ты бросаешь одну из своих собственных. — Ты пользовался моим любимым одеколоном для Юны, — парируешь ты в ответ. — Тем, что я купила тебе на прошлое Рождество. Разве нет? Сокджин не отвечает, лишь пристально смотрит на тебя, склоняясь ближе, чтобы прижаться губами чуть ниже пупка, а руками оттягивая трусы ниже. Не говоря ни слова, он стягивает их до щиколоток, все еще пристально глядя на тебя, прежде чем погрузить в тебя палец. В этот момент ты до неприличия мокрая. Действительно, мокрая. В тот момент, когда Сокджин делает это открытие, злое выражение его лица исчезает. Оно сменяется чем-то более торжествующим. — Но ты же такая мокрая не из-за Ким Намджуна, да? — усмехается он низким голосом, проводя теплым языком по клитору. — Это не он сейчас стоит на коленях, уткнувшись лицом в твою киску, не правда ли? Определенно не Ким Намджун. И хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Сокджин в последний раз целовал тебя между бедер, его мастерство остается непревзойденным. Ты опираешься на раковину, когда он закидывает одну твою ногу себе на плечо. — О, черт, Сокджин, — вздыхаешь ты, когда он прижимается лицом к твоему влагалищу. Его язык горячий, твердый и властный, твой бывший муж аккуратно поглаживает тебя, когда добавляет второй палец к первому. На мгновение у тебя кружится голова. Головокружение настолько сильное, что голова сама запрокидывается назад. Ты заводишь руки за спину, чтобы удержать равновесие, и в процессе этого перламутровая мыльница, стоявшая на краю, отлетает в сторону. Она падает на мраморную поверхность и разбивается вдребезги. За дверью раздается смех Хосока — высокий, тонкий и отчаянный. За ним сразу же следует музыка, которая становится громче. Намного громче. Сокджин смеётся, посылая тепло прямо в твой клитор: — Хосок убьёт тебя, надеюсь ты в курсе. Ты хихикаешь: — Как будто я здесь в одиночестве, Джин? Он снова смеётся. — У нас есть что-то общее, — бормочешь ты, запуская пальцы в его волосы и сильно дергая на себя. — Мы оба становимся гораздо меньшими занозами в заднице, когда наши рты заняты. Сокджин понимает намек. Он возвращается к работе, проводя языком по клитору твердыми, влажными движениями, скручивая пальцы внутри тебя. Ты задыхаешься, когда его пальцы дотрагиваются до того места, от которого перед глазами вспыхивают звезды, и неэлегантно трешься о его лицо. — Только не забывай, из-за кого ты сейчас кончишь, ладно? Насмешка как нельзя кстати — не успевают слова сорваться с губ Джина, как ты уже теряешь самообладание, зажимая рот ладонью, чтобы сдержать крик, который вот-вот вырвется наружу. Джин прячет самодовольную ухмылку у тебя между ног, пока ты, прижимаясь к нему, испытываешь оргазм, чуть не плача от облегчения. Он, шатаясь, поднимается на ноги, и ты тянешься к нему, хватаясь руками за ворот его красивого, покрытого пятнами свитера. Ты притягиваешь его к себе и крепко целуешь, пробуя свой вкус на его губах. — Мы пробыли здесь слишком долго, — шепчешь ты ему в губы, просовывая руку между вами, чтобы обхватить его пульсирующий член. Ты крепко сжимаешь его в ладони. — Ты собираешься трахнуть меня или как? Сокджин мрачно усмехается. Его прикосновения грубоваты, когда он разворачивает тебя к себе спиной, кончики пальцев едва задевают бедра, когда он встает позади. Теперь, когда уже ты стоишь перед зеркалом, ты не можешь спрятаться от выбора, который ты сделала сегодня вечером. Невозможно не увидеть в этом отражении раскрасневшуюся, потную, нуждающуюся версию себя. Сокджин смотрит на твоё отражение, медленно водя большими пальцами у основания твоего позвоночника. Он наблюдает за тобой, проводя твердым членом по расщелине твоей задницы. Это ощущение заставляет тебя содрогнуться. Сокджин прижимается губами к твоему уху: — Хорошенько попроси меня, — шепчет он. Ты фыркаешь и пытаешься вырваться из его объятий, но пальцы неумолимо впиваются в твою задницу. — Ты не выйдешь из этой ванной, пока я не трахну тебя, а я не собираюсь тебя трахать, пока ты меня не попросишь, — ровным голосом произносит Сокджин, проводя зубами по мочке уха и не отрывая взгляда от твоего отражения. — Начинай, милая. Я жду. — Хорошо, — шипишь ты сквозь стиснутые зубы, дрожа, когда Джин просовывает член между бедер. Он двигается взад-вперед, покрываясь твоей скользкой влагой. — Пожалуйста. — Не так уж и сложно, правда? У тебя возникает желание послать его нафиг, но эта мысль исчезает в тот момент, когда он прижимает головку к твоему входу, дразня тебя и медленно проникая в внутрь. Неторопливо проталкивая каждый дюйм тёплого, толстого члена. Боже, как ты по нему скучала. Ты скучала по ощущениям, как член Сокджина погружается глубоко в тебя, по тому, как сильно он растягивает тебя изнутри. По ощущениям, как его бедра плотно прилегают к изгибу твоей задницы, и по тому, как он полностью заполняет тебя. Ты упираешься в раковину обеими руками, когда он начинает двигаться. — Черт, — шипит он, вытаскивая член до самого кончика и проталкивая обратно. — Чертовски тугая. Ты смотришь на его отражение. Зеркальный Джин — самый сексуальный мужчина на этой планете, да и на любой другой, ты это знаешь совершенно точно. Пряди темных волос падают ему на лицо, когда он двигается, на висках выступают капельки пота. Его великолепный рот приоткрыт, язык облизывает искусанные поцелуем губы все чаще, когда он все быстрее входит в тебя. Видя его таким, зная, что ты сделала его таким, ты чувствуешь себя могущественной. — Трахни меня, Сокджин, — шепчешь ты это требование, заводя руку за спину и впиваясь ногтями в его задницу. — Дай мне вспомнить какого это. Зеркальный Джин поднимает глаза, чтобы найти твоё отражение. Они такие чертовски темные, что ты не можешь отличить зрачки от радужной оболочки, и ты судорожно сглатываешь, когда его толчки становятся быстрее и глубже. В зеркале ты наблюдаешь, как его рука легко обхватывает твоё горло. Он приподнимает тебя, заставляя выгибать спину, пока твоя голова не оказывается у него на плече. Джин оставляет на шее следы своим ртом, пока большой палец поглаживает твой подбородок. Прежде чем заговорить, он убеждается, что ты смотришь на него, и делает резкие и точные толчки. — Ты меня не обманешь, — насмехается он, кривя губы в ухмылке. — Как будто ты когда-нибудь сможешь забыть. Эта ухмылка застывает в твоем сознании, когда Сокджин помогает тебе кончить во второй раз с помощью пальцев. В тот момент, когда ты расслабляешься на его члене, он следует за тобой, извергаясь в тебя серией глубоких, отчаянных толчков. Некоторое время вы оба смотрите друг на друга в зеркале, переводя дыхание. *** — Ты понимаешь, что Хосок больше никогда с нами не заговорит, — бормочет Джин, касаясь щекой твоего плеча, словно стараясь передать спокойствие. — Да, я знаю, — вздыхаешь ты. — Шанель выпускает открытки с извинениями? Он тихо смеется, пальцы скользят по затылку, мягко распутывая пряди твоих волос. Нужно несколько секунд, чтобы собраться с духом и произнести слова, которые грызли изнутри. — Сокджин, — шепчешь ты, голос слегка хриплый. — Думаю, мы поженились слишком быстро. Он поднимает глаза и встречает твой взгляд в зеркале, словно читая все, что ты оставила несказанным. — Может быть, — отвечает он тихо, касаясь губами твоего уха. — Но, возможно, мы и расстались слишком быстро. Твое сердце замирает. — Я скучаю по тебе, — едва слышно произносишь ты. — Я тоже по тебе скучаю, — отвечает Джин, и в его голосе слышится та же теплая честность, что и раньше. — Как думаешь, почему я нарушил это проклятое соглашение? Ты закатываешь глаза, а он смеется — легкий, открытый, непроизвольный смех, который мгновенно растапливает напряжение и заставляет вспомнить, каким было ваше «раньше». Ты осторожно прижимаешь лоб к его, и на мгновение мир вокруг исчезает. — Я бы хотела, чтобы мы могли начать все сначала, — шепчешь ты. — Вернуться к тому, что было до того, как все пошло прахом. Вернуться к началу. — Я тоже, — соглашается Джин, осторожно отводя волосы с твоего лица. — Почему бы и нет? Сердце замирает, когда ты смотришь на него снизу вверх, и в этом взгляде — обещание, что можно снова выбрать друг друга. — Ни свадьбы, ни брака, ни давления, — говорит он мягко. — Просто мы. Давай сделаем это. — Без всякого дерьма? — ты спрашиваешь с улыбкой, смешанной с недоверием. — Без всякого дерьма, — смеётся он. — Что скажешь? *** Дарить подарки на первом свидании — дурной тон. Но встречаться со своим бывшим мужем… вероятно, тоже не самое разумное решение. Сокджин ждет тебя снаружи, прислонившись всем телом к пассажирской двери и скрестив руки на груди. Твоё сердце начинает бешено колотиться. Волнение перед первым свиданием всегда действует на нервы сильнее всего, не так ли? Ты кидаешь быстрый взгляд в зеркало, проверяя, что упаковка аккуратно зафиксирована бантом, пусть и скромным. Затем ловко прячешь подарок в сумочку. Он открывает дверцу машины, когда ты подходишь ближе. Ты достаёшь крошечный сверток, слегка дрожащей рукой. — В общем, ничего особенного, — начинаешь ты, с легкой застенчивостью в голосе. — Но у меня для тебя кое-что есть. Джин улыбается, и его глаза будто светятся, когда он принимает подарок. Он разрывает упаковку, не церемонясь, и на свет появляются толстые вязаные носки, щедро украшенные омелой. Он смеется, и смех этот такой теплый и искренний, что ты невольно улыбаешься в ответ. А затем, почти без предупреждения, Джин притягивает тебя к себе, и ваши губы встречаются в легком, но многообещающем поцелуе.