Granite.

Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

“Фауст" И.В. Гёте

Камень в груди, салон машины никогда не казался настолько душным и неуютным, но куда только жизнь не приводит. Мимо пролетают, мигая жёлтым и неонами, огни, и музыка бы им не помешала, но разделяет их тишина, дыхание, шум колёс по свежему после дождя асфальту. Герхард слишком пьян для того, чтобы завести разговор ни о чём; он слишком много думает сейчас, не в состоянии вычленить что-то одно, какую-то одну золотую истину. Ему просто нравится холод в голове, холод от того, как лоб касается влажного стекла. — Молчишь? Ну и хорошо, подумай над своим поведением. — смешно, так, что из груди почти вылетает ядовитый смех, но он не находит в себе силы съязвить. Опять. Опять не в состоянии на это, проглатывая ком вместе с пренебрежением в этом сладком голосе. Сладкий. Ага, не смешите! Он просто устал, он просто не может думать иначе о своём единственном, помимо отца, исключении. Об исключении, которое, к сожалению, зовут Айртон Сенна и является законченным мудаком, неспособным удовлетворить свои социальные потребности, не говоря уже о чужих. Чего от него вообще можно ждать? Герхард должен был раздавить его: он делал всё для того, чтобы победить хоть где-то, победить хотя бы на своей территории. И этого “всего", как всегда, было недостаточно. Всегда было недостаточно. Ему нужно возненавидеть этого человека; он не должен смотреть на Айртона сейчас со смесью тоски и лишь глухого раздражения. Смотреть и встречать в темных глазах печаль, разочарование. И много гордости было б думать, что эти эмоции вызывал именно он — что он разочаровал Айртона, сказав резко и без шанса на оспаривание: "Не смей так делать, никогда не смей, в следующий раз — сломаю лицо”. Он бы сломал, да рука не поднимается, а столько раз хотелось. Нет, всё, что он сделал этим отзывом на “подаренную" победу, — выбесил своего напарничка, с остальным, судя по глазам, по лицу, по надутым губам, — Айртон прекрасно справился сам. И Герхард тут вообще не при делах. Но, конечно, он всегда будет виноват, ведь в чудном мире Айртона Сенны виноваты все, кроме него самого. И Герхард это, к сожалению, уважает. Герхард это, черт подери, любит. Полюбил, привык, научился с этим жить, научился против воли и природы. Он, как собака Павлова, оперантное обусловливание Скиннера, — подберите любой синоним, выдающий его как безмозглого шута, крутящегося днями и ночами на орбите самовлюблённого, но до смешного несчастного, короля. Взгляд вновь возвращается к окну — Айртону лучше смотреть на дорогу, а не прожигать в нём дыру, иначе они оба останутся тут навечно, в обломках возле столба или в кювете. А он не хочет этого, не хочет навечно оставаться здесь, навечно оставаться с ним. Но что-то всё продолжало шептать в голове, что-то шептало о том, что Айртон — единственный, кто позволяет ему страдать как нормальному человеку, а не имитировать чужую печаль. Что они нужны друг другу. Ха, нет. Нет. Даже если Айртон нужен ему, то в обратку не работает. Не сработает никогда, сколько не ври, ведь от касаний тот продолжит убегать, отодвигать, смотреть на другую сторону питлейна. А Герхард снова проиграет, даже стоя на первой ступеньке подиума — всё равно проиграет в игре, о которой знает лишь он один. Когда это началось? Когда он стал гребанной тенью? Когда он окончательно потерял себя?

***

Брызги касаются лица, хлорка попадает в глаза, неприятное жжение, но Герхард только и делает, что заливисто смеётся. О, никто не был впечатлён его игрой, особенно Рон, явно удивлённый тому факту, что его всё-таки скинули в бассейн прямо в шортах и поло. — Бергер! Это выговор! — Деннис неуверенно вылез из бассейна и чуть не отправился обратно одним лёгким толчком. — Ай, ладно вам! Мы выиграли всё, что можно было выиграть! Научитесь отдыхать. — сезон закончился. Этот год — его первый год в дурдоме имени покойного Брюса Макларена — всё-таки завершился без жертв. Почти. Соленое послевкусие осталось на языке и неприятно жгло виски по утрам, но с чем люди не живут? Хочешь быть на вершине, оставаться тут — прими как должное. И обычно с этим всем у него проблем не было. Рон в лицо ему даже не смотрел, отвлекаясь на что-то позади, улыбаясь этому “чему-то" почти по-отцовски. Герхард уже по одному взгляду понял: кто же решил благословить их всех своим присутствием. Под языком неприятно защипало, уголки губ дернулись нервно. — Айртон Сенна, величайший чемпион, решили всё же озарить наш день, спустившись к нам, бедному люду, из своего номера? — каждое движение сценическое: поворот через левое плечо, открытая, беззлобная насмешка, сверкающие глаза. На секунду вся уверенность в себе исчезает, когда кажется, что улыбку до глаз довести не выходит. Всё потому что в ответ глядят две черные кнопочки, обрамлённые пышными ресницами. Как глупо было бы отрицать, что Айртон красив, но от чего-то смотреть на него становилось всё невыносимее с каждым месяцем. — Вижу вам и без меня весело. — он сам не верит в то, что говорит! Герхарду внезапно так захотелось переместить своё веселье куда-нибудь в другое место! Айртон приковал к себе всё внимание, внимание всех отдыхающих. От уверенной позы с открытой грудью не осталось и следа, получилось только неуверенно спрятать руки в джинсы. — Да нет, куда же без главной звезды. — обворожительная улыбка, подмигивание, что работает на каждого человека. На любого человека, кроме его напарника. Айртон закатил глаза и тяжело вздохнул. Вот и вся реакция. И будь там раздражение — он не просит о безоговорочной радости, но будь там хотя бы жгучее недовольство в этом жесте… Нет, на него закатили глаза, как на назойливую муху. — Детский сад. И вы в этом тоже участвуете? — эти карие глаза очень быстро переключились с него на Рона, а собственных отвести не получалось. Ища с надеждой напротив хоть что-то, что даст искру. Пустота, черная дыра, пожирающая всё и всех вокруг. — Не по собственной воле! — Деннис подошёл неожиданно, ударяя мокрой ладонью по спине, заставляя дернуться и выпрямиться, а ещё закусить губу, чтобы ненароком не выпалить какую гадость. — Да и развлекается тут только этот товарищ. Внимание снова на него. Герхард должен улыбнуться самодовольно, рассмеяться. Улыбка выходит натянуто, смех — выжато. Но никто не заметит подвоха. Айртон не заметит, Айртон почти не смотрит, с показательно сдвинутыми к переносице бровями жуя свои губы. Невыносимый сноб, с его невыносимой манерой поведения “я лучше вас всех" конечно! Конечно. Герх к нему слишком жесток, но только внутри своей головы, и при этом совсем не может определиться, что же чувствует. Как чувствует себя, не находя отражения в этих глазах. Все люди отражали его шаловливую искру в глазах, его улыбки и смех, но этот уникальный экземпляр — нет. — О, как же так? Мне казалось, мы все прекрасно проводим время. Айртон, присоединяйся. — плевать. Всё, заткни свою голову, улыбнись как только можешь. Рывок вперёд: один шаг, один жест руки, чтобы обвить чужое плечо, впиться пальцами в бицепс. Тревога в этом веснушчатом лице это то, что он искал. Почти. — На улице так жарко, не помешало бы освежиться, да? И всё должно было пойти по плану, вторая рука на плече, некоторые усилия, и всё это только для того, чтобы скинуть Айртона "на корм рыбам” в бассейн. Посмотреть на то, как он будет барахтаться, а потом сжалится и, ухватив за руку, вытащить из воды, заливаясь смехом, чувствуя себя победителем. Впервые за весь чертов сезон в топ-команде ощутить вкус победы на собственных губах, а не слизывая с чужих ботинок её остатки. Но, наверное, все эти журналюги были правы. Ему просто не хватает концентрации. В последний момент Айртон ловко выпутывается, уходя в сторону, и Герхард теряет равновесие. Нога неприятно проезжается по мокрой плитке, и ему повезло, что обошлось без удара об бортик. Нет, он влетел сразу в бассейн, неприятно прикладываясь спиной об воду, не успевая зажмуриться и задержать дыхание. Как идиот взял и поскользнулся, слишком поверив в то, что Айртон не будет сопротивляться. О, что-то это напоминает. Глаза щиплет. Нет, заткнись, не от слёз, от хлорки, хоть внезапно всё веселье ушло. Герхард не мог рассмеяться, как делал всегда, стоило розыгрышу пойти не по плану. В этот раз не мог. Зато с него смеялись отлично. — Наконец-то, это карма! Айртон, ты лучшее, что случалось с этой командой. — Рон смеётся, конечно, он смеётся, обнимает Сенну за плечи; Герху не надо это видеть, чтобы знать. Он просто пытается вытереть обожженные глаза и выплюнуть воду. Айртон тоже смеётся. Он делал это редко, поэтому его смех можно было узнать среди сотни голосов, поэтому его смех считался таким же ценным, как бриллианты. Сейчас вышло только прищуриться, смотря на него, не в силах открыть глаза из-за остатков воды и солнечного света. Айртон искренний сейчас, самодовольный. И Герхарду стоило бы это ценить. Но он не может, сейчас — нет. Он выползает из воды, с усилием поднимаясь по ступенькам, и также, как и каждый божий уик-энд этого года: он побеждён, разгромлен. Во благо команды, конечно же, иначе быть не могло. Ведь не может быть такого, чтобы Айртон проиграл, он всегда побеждает, во всём, даже на его собственной территории. Невыносимо бьёт по гордости, хотя нет, скорее, по её остаткам. Ничего, они ещё поквитаются. И так будет каждый раз. Не важно какой этаж, пожарный шланг под дверью, полный напор. Вокруг свидетели, люди смеющиеся с этого баловства. Правда смеющиеся, до слез, от чего Герхард должен чувствовать себя победителем сегодняшнего дня, ещё лучше, чем помочь команде выиграть чемпионат. Но вкуса шампанского не появляется на губах, в груди завязывается узел. Ему весело, определенно, он надеется, что этот придурок переломал ноги, но, на самом деле, это не приносит ни капли удовольствия. Надо идти спать, надо забыть о своей голове, как всегда отключить её, и жить без всего этого дерьма. Ночь без снов. Утро, начавшееся с гневных ударов в дверь и крика. Он думал, что стоит открыть — на пороге Айртон будет всё такой же мокрый и выглядящий как облезлый черный кот, но нет, успел высохнуть. — Придурок, ты вообще в курсе, как это опасно?! Я мог умереть! Герхард же сказал: ещё поквитаются. Да ладно, приятель, какая же то была картина… Полночь, тишина, а потом вопль и Айртон выпрыгивающий из окна своего номера. — Искренне, хотелось это сказать в ответ на все претензии, но язык будто бы приклеился к горлу, перекрывая глотку. — Там столько химикатов! А если бы я неудачно приземлился?! Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что творишь?! Очень даже. Более того, такого исхода Герх и хотел. Он хотел, чтобы карие глаза бегали в панике, ища на его лице раскаяние, сочувствие, сожаление, хоть что-нибудь. А что же до него самого? Ему остаётся наслаждаться бурей. Наслаждаться тем, что всё внимание приковано только к его, Герхарда, персоне. К его глазам, к его мимике, что Айртон от него чего-то хочет, надеется на какую-то социально одобряемую реакцию. И это так… так тупо. Раньше ему не были нужны ни взгляд, ни внимание этого человека. А сейчас? Входит в привычку и отбивает личности куски также, как долото отбивает кусок камня. Уродует саму суть. Это против природы, это преступление против него самого. Но спустя минуты Герх корчит виноватое лицо и только краями губ улыбается, пытаясь изобразить самую искреннюю неловкость: — Да, ты прав, что-то я заигрался. Хорошо, что ты ничего себе не сломал. Недостаточно. Этого недостаточно. Айртон всё ещё стоит посреди его номера, руки упер в бока, расставил ноги и, в общем-то, выглядит как идиот, капризное дитя. С губ срывается тяжёлый вздох, он сгибается так, чтобы оказаться глазами на уровне веснушчатого лица. — Прости меня, Айртон, я попытаюсь больше не ставить твою жизнь под угрозу. — ну…он хотел извиниться, а тон сменить забыл. В ответ ему фыркают, вскидывая руки, глаза в глаза, на расстоянии сантиметров, если не меньше. — Правда-правда, мне очень жаль. — Да ни секунды тебе не жаль. И ты повторишь это снова. Айртон проговорил это так, будто был разочарован, казалось, что чуть ли не плюнул в лицо, но в его двух темных кнопочках вновь сияло спокойствие. Он снова верил в то, что всё вокруг себя контролирует и будет контролировать дальше. Поэтому он и разворачивается одним резким движением, и исчезает в дверях, задрав подбородок к потолку. А Герхард смотрит в эту спину, веснушки на которой закрывает хлопковая рубашка, смотрит и понимает: никогда никому ведь не давал почувствовать над собой контроль. Ни за что, ни при каких условиях, а Айртону — да, держи, только угомонись ты уже. Нельзя так оставлять! Нельзя, бред это всё. Пусть, пусть напарник верит в этот абсолютный контроль над всем, что вокруг, над всеми, кто вокруг. Он не заметит, когда будет готова мышеловка, и тогда — оп! И тогда… Что? Чего он хотел добиться этим всем? Окунуть Айртона лицом в грязь? Ну может быть слегка, но на самом деле навредить? Нет, наверное, не уверен. Статус “всё сложно" тут бы подошёл как влитой. Просто хотелось, чтобы жизнь вернулась на круги своя и всё было также понятно, как раньше. Казалось, сезон наконец-то закончился, а голова… А голова всё ещё где-то там, на второй ступени; когда ты понимаешь, что в руках держишь руль быстрейшей на решетке машины. И просто не можешь выжать её максимум, всегда остаёшься позади. Потому что Айртон, нравится тебе или нет, гениален. И Герхард с этим уже почти смирился. Как и с тем, что не может найти в себе ни каплю ненависти, ни каплю искренней злости. Небольшой злобы, раздражения — вполне, но этого мало, это несоизмеримо мало с тем, как смотрят на него чёрные, беспросветно темные глаза. Это не может хорошо закончиться — никогда не заканчивалось.

***

Нужно было бежать, когда имелась возможность. А теперь они заперты в одной машине, на парковке уже знакомого отеля. Двигатель стих, но ни он, ни Айртон не спешили покидать салон. Герхард бросает короткий взгляд в сторону водительского сидения, встречает пару карих, в темноте абсолютно чёрных, глаз. В фильмах после этого показывают, как герои утопают друг у друга во взглядах, теряются как в океане, а потом вдыхают полной грудью и целуются в засос, и всё хорошо, финальные титры, счастья полные штаны. С ними такого не будет, никогда, даже несмотря на то, как Айртон застывает, словно олень в свете фар. Герхард надавливает на ручку и, словно ошпаренный, выпрыгивает из машины, нервно вытирая щеки. Не он схватился за ручку, а его до неё довели, эти бездонные глаза, бесконечные веснушки, пухлые губы и всё то, чего ему не дают коснуться, сколько бы не болтали о ерунде. — Герхард? — о, почти заботливо, с лёгким щелчком двери на периферии, он знает, какой встретит взгляд, если осмелится и обернется. — Ты в порядке? Нет. Второй год не в порядке, потому что ты, гнида, сломал под себя, задавил также, как давил всех, превращая каждого своего напарника в удобный тебе трафарет. Не сломался один лишь Прост! О, откуда только в этом маленьком человеке столько стойкости, которую Герхард не рассмотрел? Надо выразить ему самое, что ни на есть, искреннее уважение и восхищение. Вот, держи медаль, единственный, кого Айртон Сенна не смог согнуть под себя! И катитесь оба… оба. — Герх… — теплая ладонь на плече заставляет дернуться. Дернуться и слишком уж резко сбросить касание, делая неуверенные шаги к бордюру, ища в карманах джинс сигареты и спички, которые носит с собой на случай, если сорвётся окончательно. — Посмотри на меня. Да, мы оба наговорили глупостей сегодня… — он всё-таки оборачивается, только когда садится на бордюр, встряхивает рукой, чтобы потушить спичку и затянуться. На него смотрят печальные чёрные точки, Айртон выглядит почти искренним, в это всё почти можно поверить. Но Герхард видит сквозь ложь, видел всегда, поэтому он знает, что эта жертва обстоятельств пытается его наебать, скорее всего просто потому, что отчаянно наебывает себя. — Ты наделал глупостей. А я сказал то, что думаю. — смотреть на него снизу вверх, как иронично, он ведь правда к этому привык, и как год назад это жжет под языком. Брови чужие сдвинулись к переносице, Айртон ухватился за свои темные джинсы, возможно, сам того не понимая. Его рубашка, расстегнутая до груди, обнажающая крестик на золотой цепочке, колыхалась на ветру; бордюр мокрый от недавно прошедшего дождя, весьма прохладно. И внезапно Герхард ловит себя на том, что не хочет подниматься с холодного, также как и не хочет застегнуть Айртону рубашку, лишь бы тот не замёрз. Ни капли нежности внутри, только пустота, холодный камень. Возможно, это отражается во взгляде, ведь лицо напротив краснеет, как бывает у него от наступающих слез. — Скажи мне, что я сделал неправильного? Я хотел, чтобы ты победил сегодня, ты же хотел победить! — ты не хотел, ты распоряжался, ты даже не подарил, нет, скорее передарил эту победу, и ты прекрасно знаешь, что это удар ниже пояса. И Герхард, сколько псом его не называйте, за этой брошенной косточкой бегать не будет. — Я сделал это для тебя, потому что… — Мы уже обсуждали, что ты сделал не так. Я устал говорить тебе об этом. — выходит так легко, словно не копилось в лёгких как убивающая слизь: — Ты меня не слышишь. Никогда не слышал. Герх устал ему кричать, устал доказывать, уже давно даже не пытался, но сегодня… Сегодня правда был перебор, чистейшее унижение. Айртон же делает невообразимое: опускается рядом, устраивается на пятках, чуть ли не коленях, пытаясь заглянуть в глаза. Спустя столько времени соизволил спуститься на чужой уровень? Вау. Очередные крошки с барского стола, как мило. — Я сделал так, потому что хотел порадовать тебя. — это не ложь, он чувствует это каждой частью себя, когда делает очередную затяжку и нарочито выдыхает прямиком в загорелое лицо. Лицо морщится, но Айртон всё равно продолжает, так мерзко, отвратно вешая на уши лапшу: — Я хотел, чтобы ты радовался победе со мной, потому что ты важен мне, ты нужен мне, я… Рука закрывает чужой рот раньше, чем срывается то второе, запрещённое слово, слово на букву “л", от которого ему скоро захочется блевать. — Не гневи Бога, просто замолчи. — он бы хотел вложить в эти слова всю свою ненависть, но загвоздка в том, что даже сейчас не находил в себе ни кусочка. С тем, как Айртон опустил глаза, виновато поправил прядь на лбу и протянул пальцы к его сигарете — Герх точно не находил ни капли ненависти в той пустоте, что съедала без остатка изнутри. Айртон молча забрал сигарету, прижался губами к фильтру, и Герхард знал, что докуривать не будет. Выкинет к чертовой матери, подожжет вторую. Возможно, он хотел бы попробовать губы своими, но нет, ничего подобного не будет, это больше не веселая игра. Не для него. Тут как в сапёре, где один шаг равен концу, и также, как в сапёре, никому не понятны правила этой игры. Ожидаемо, что Айртон заходится в убогом кашле, кривит лицо, стирает с глаз выступившие слезы, его пальцы трясутся, не отпуская сигарету. Приходится забрать, кинуть в одиноко стоящую жестяную банку или куда бычок там попал по итогу. — Ну и надо оно тебе? — Я люблю тебя. Не будь его руки всё ещё ватными от количества этанола в организме — въебал бы со всей дури. Айртон отвлёк его и застал врасплох, сказав эти три отвратительно лживых слова, которые предназначены далеко не Герхарду. Но он сделает вид, что так и надо, что он то, что нужно сияющему ярким солнцем трехкратному чемпиону. Нет, всё, катись оно к черту, никакого вида он не сделает: — Нет. Не любишь, прекрати нести этот бред в надежде, что я поверю, прекрати повторять его, надеясь, что сам поверишь в то, что говоришь. Даже легче становится от того, как лицо Айртона теряет любую нежность и наивность, искажается в капризе, злости. Ну давай, ногой ещё топни! — Герхард, я люблю тебя, я люблю тебя. Люблю тебя, а не люблю тебя. Акцент на одно слово режет уши. Режет и доказывает его, Герхарда, правоту. Поэтому ответом на этот вскрик послужил средний палец перед самым носом-картошкой. Герх уже был готов к тому, что сейчас начнётся вырывание друг другу волос, что рука наконец-то поднимется вмазать по этому красивому лицу, окрасить асфальт кровью — только бы вбить в лопоухую голову правдивую правду: “Ты любишь не меня, ты используешь меня. Я для тебя замена и хотел бы ненавидеть за это, но ты стал исключением. И мне с этим дерьмом теперь жить 24 часа в сутки, 60 минут в часу. Но это, черт возьми, заставляет меня почувствовать себя таким живым, это так, сука, весело, ровно до момента, когда ты начинаешь верить в свой же бред”. Но драки не выходит, Айртон просто отшатывается назад и рывком поднимается на ноги, пальцами впиваясь в рукава своей рубашки, кусая губы и пытаясь что-то сказать. У Герхарда всегда получалось куда быстрее подобрать слова. — Ты всегда пытаешься кому-то что-то доказать, но пора было запомнить одну простую вещь — на меня такое не работает. Ты даже Стюарта сейчас мог бы убедить в правдивости своих слов, но не меня. — надо держать себя в руках, надо заглянуть в глаза напротив стойко, упрямо, не дать себе и секунды на слабину, на глухое горе. — Поэтому прекрати нести бред. И вот, наконец-то, весь мир вокруг замер. В темноте, в тусклом свете фонаря тяжело разглядеть, но Герх уверен, что глаза на него вытаращили со всем бульоном чувств. Тишина длилась минуту, а потом руки, которые до этого гладили плечи, упали вдоль бедер. Айртон облизал губы, неуверенно поджал их и… И отвернулся, потупив взгляд. — Мы поговорим, когда ты протрезвеешь. Спокойной ночи, не сиди тут долго. — вот так он и остаётся один. Снова смотря в чужую спину, снова разбитый. Зубы скрипят от всего этого дерьма. Он не хочет никуда уходить, хочет просто лечь спиной на холодный асфальт и слепнуть от фонарных лучей. Он ведь любит, странным образом, но это можно назвать любовью, и сам хочет ответной любви. Хочет этого от Айртона, хочет его, потому что видел, как умеет этот человек любить. И поэтому не даёт ему лгать. Ведь стоит им оказаться в паддоке, ещё даже не на трассе — он теряет Айртона с концами, каждый раз. Потому что глаза его черные прикованы к одной точке, к кудрявым волосам у чужих гаражей, только туда и ни к чему больше, ни на что больше он не обращает внимание тогда, когда их дорогой Профессор, — сам Ален Прост — ходит где-то поблизости. В этом взгляде Герхард и видел любовь, любовь свойственную Айртону. Поэтому знал, что ему вешают на уши лапшу — Айртон таким взглядом на него не смотрел, возможно, только когда они встретились в первый раз здесь, в Формуле-1. И всё равно, это был мираж, мгновение, не больше. Джинсы вымокли, сигарета давно потухла где-то в метре-двух от него, стало прохладнее и он, наконец-то, нашел в себе силы подняться на ноги, с тихим бормотанием выравниваясь, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Надо идти внутрь, но он совсем не хотел проходить мимо номера Айртона, не хотел его видеть до завтрашнего утра, минимум. И что делать? Конечно, на пьяную голову не придумал ничего лучше, чем лезть по пожарной лестнице и потом на общие балконы. Всё должно было пройти хорошо, по плану: незаметно вернуться в свой номер и отрубиться прямо так, даже кроссовки не снимая. Всё должно было быть нормально, но хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах. На очередном этаже его встречает картина, что заставляет сердце уйти в пятки, а мозг закричать: “давай заднюю!” наперебой с “просто пробеги мимо, исчезни как не было”. А он слышал их диалог? Как давно он тут стоит? Ален, со своими бледными ладонями, опирающимися на край балкона, в одной огромной кофте и домашних штанах, нелепых, точно не отельных, тапочках. Он растрёпанный, его глаза смотрят только вперёд, вдаль, и Герхард искренне надеется, что это приступ лунатизма, а не молчаливое горе от того, что его глупые, огромные уши услышали с парковки. Глаза встречаются, в тусклом свете Герх не встречает там ничего, кроме как робкого удивления. Но об этом говорит и язык тела, конечно, у этого человека он всегда даёт понять без слов, особенно по тому, как ноги перебирают дикой ланью, отступая назад. Ни один из них говорить не решается, паника, ему совсем не свойственная, застилает глаза. Он искренне надеется, что их с Айртоном разговор останется тайной на двоих, а не троих. — Доброй ночи? — Да нихрена не доброй. — срывается с языка раньше, чем проносится мысль о том, что он вообще несёт. — А ты воздухом дышишь? Я пристроюсь. — Ты только что сидел там на бордюре, мне кажется ты надышался. — что-то видел, всё-таки. Это плохо. Очень плохо, надо уже придумывать речь на тему “это не так, как выглядит”. — Но… конечно, если хочешь. Где твой напарник? Герхард сглатывает ком, вставший поперек горла. Либо Ален вышел позже их разговора, либо делал такой вид. Ему не нравится эта угадайка. — А, да спать пошел, ты ж знаешь режим все дела. — будут играть вместе. Но дальше не следует ни допытов — ничего. Взгляд с него быстро уходит на небо, губы застывают в тяжёлом вздохе, руки чуть расслабляются, позволяя опереться на локти. И он повторяет это движение. Пытается заглянуть в лицо снова, рассмотреть кривой нос и ещё раз задаться вопросом: какого хрена всё выходит настолько плохо? — Ты расстроен? — звучит внезапно, мозг даже не сразу реагирует, не сразу можно понять, направлен ли этот вопрос ему или просто в воздух. — О нет, я безумно счастлив. Так хорошо отметили, алкоголь, красивые девочки, ну ты знаешь, ещё и я победитель… — была попытка убедить Алена в этой херне, но всё вышло в сарказм. Его состоянием искренне интересуются сейчас, просто он не хочет делиться направо и налево тем, что победа эта унизительнее удара по яйцам. — Конечно, я расстроен. Айртон просто уступил победу мне, это победой назвать невозможно. Наверное, ему стоило сказать “Сенна”, но он не хочет инвестировать в их взаимное тот-кого-нельзя-называть по имени. Надо закончить этот детский сад. Уже надеялся, что он закончился тогда в Германии или в моторхоуме в Венгрии. Но нет. Совсем нет, судя по тому, как Ален поворачивается всем корпусом. С какой печалью в глазах смотрит. С какой любовью, которая мерцает секунду, а потом исчезает. Они все прокляты, да? Уже сто раз Герхард как мантру повторил, да чуть ли не вслух: Айртон врёт себе, что любит его. На самом деле Айртон любит Алена. И честно? Его тяжело не полюбить, с ним легче, чем с вышеупомянутым… Слов не подобрать; хочется назвать его прекрасным, гениальным, но при этом — как в последний раз обматерить. А ещё Ален не врёт, наверное, ни себе, ни другим о том, что чувствует, хоть и держит это внутри, недоговаривает. Ему на ложь точно фантазии не хватает. Но это никак не отменяет того, что он любит говорить ужасные глупости, особенно тогда, когда хочет сделать “как лучше”. — Послушай, всё, что я могу сказать… Айртон любит тебя. Он никогда и никому не отдавал свои победы. — звучит также, как "я завидую". Герхард бы с радостью с него посмеялся в любой другой раз, даже позлорадствовал, но звук застрял в горле. Его это бесит. Этот ебаный цирк с конями. Давайте ещё разок повторим! Айртон врёт себе, что не любит Алена. Ален — спасибо Богу или кому-то там, — не врёт себе о любви к Айртону, принимает эту любовь, но свято убежден в том, что Айртон его не любит. Свято убежден в том, что сейчас перед ним на ватных ногах стоит человек, которого Сенна обожает. Кучка 30 летних придурков, чтоб им пусто было! Такую херню обычно проходят окончательно в лет 18, когда отношения строятся на собутыльничестве, подростковых гормонах и отсутствии мозгов. Но нет, они проходят её прямо здесь и сейчас. Спасибо, что хотя бы по имени начал называть. — Он никогда не отдавал победы тебе только потому, что ты для него равный соперник, даже в дружбе он бы всё равно считал тебя угрозой. — пожимание плечами, он не выпрямляется, не хочет смотреть сверху вниз на того, кто и так от тоски жалок. — Я? Я не опасен, я ему не соперник. И возможно, это было бы правильно в обычной жизни. Но мы гонщики. И я, ровно также как и все остальные, хочу, чтобы во мне видели опасность. Вот и всё. Он это уже говорил, лично Айртону в лицо, пока они отдыхали командой в баре. Надеялся, что будет понят, но ничего никогда не менялось — ему продолжили гнуть свою линию. Его не слышали. А Ален… Ален просто кивнул. Вау, даже от сердца отлегло. — Я… понимаю. Просто и ты пойми, ты заслужил его доверия, а это — самое сложное. “Я просто никому об его детских истериках не рассказывал, вот и доверие сохранил.” — хотелось ответить со смехом, надавить на больное, ткнуть в ошибку того, кто их вроде как никогда не совершает, но они на тонкой балконной грани. И ему самому слишком хреново сейчас, чтобы ухудшать день невиновного. Да, ему бы стоило винить Проста во всём, что происходит, что вот “Айртон любит тебя, а не меня”. Но разве это не детский сад? Алена он может ненавидеть, но не хочет. Это всё равно не принесло бы никакого облегчения. — Я знаю. Но его действий не оправдывает. — Ты прав, не оправдывает. — кудрявые волосы спадают на лицо, когда он прижимается спиной к уродливой попытке в балюстраду. Не хватает второй сигареты или ещё одной бутылки. — А ты чего стоишь мерзнешь? Раз уж мы начали сердца наружу выворачивать. — ответом стал сиплый смех, запрокинутая в неловком движении голова. Герхард помнил смех Алена другим, таким, что вокруг собирались люди, тусклый бар освещался и хотелось заразиться им, смеяться в унисон. Наверное, Айртон в нём это и полюбил. Да кому он врёт. Если бы Айртон этот смех полюбил, полюбил улыбающегося Алена на верхушке пьедестала, освещённого лучами победы — они бы тут сейчас не мерзли. Айртон полюбил в нём что-то другое, только непонятно что именно. Герх, возможно, тоже хотел бы этого человека так искренне полюбить, видеть в нём исключение, наслаждаться его компанией на постоянной основе, но как там говорят? Любовь зла, полюбишь и козла. А ещё потому, что нарциссы умеют любить так, как никто не умеет, конечно, пока их представление о тебе не разрушится. И он как идиот попался на этот крючок. — У меня всё проще: не могу заснуть. — печальная улыбка, морщинки появляющиеся вместе с ней. Нет, ему правда захотелось эту улыбку с тонких губ сцеловать. И он хотел поцеловать Айртона сегодня, да и не только сегодня, а огромное количество раз за всё время. Его губы выглядят мягкими, его бы схватить за затылок, сжать в руках, заставить отвечать, укусить, оттянуть за волосы и сказать: я так долго этого ждал. Его хочется, правда хочется вытрахать, самым ненормальным образом, чтобы имя только его стонал. Но Айртон такой… Обнимай, только когда скажут или он сам захочет, руку не туда уведёшь — трындец, но, конечно, только если он сам не захочет этого. Как и с поцелуями, как и в отношениях, как и во всем — есть у Айртона одна невыносимая черта… Ему насрать. Ему насрать на других, ему насрать: хочешь ты или нет, ибо если хочет он, то в чудном мире его головы — равно тому, что хочешь и ты. Захочет — обеспечит жаркий секс красивой бразильянке, не захочет — будет до последнего убегать и злиться, плеваться, даже про богохульство втирать начнёт. С ним тяжело настолько, что отбивает любое желание пробовать, нет, он бы прогнулся под эти тупые правила, но он правда не любит недоступных. Наверное, поэтому он сейчас смотрит на Алена голодными глазами. — Хочешь помогу? — попытка в обворожительную улыбку, хотя скорее в то, чтобы она не переросла в оскал. Глаза напротив расширяются в удивлении, после чего следует череда отрицания, злости, торга, отчаяния… — Ты придурок? Мы только что говорили о ваших… О твоих отношениях с… — губы стянуты в тонкую полоску, пальцы сжимают переносицу, о, он даже хмурится. Но Герхарда, конечно, больше интересует ответ. Желательно утвердительный. — А знаешь что? Как хочешь. — Это “да”? У него кое-как получается сдержать искреннее, мразотное хихиканье. Ален смотрит без капли впечатления, но уже хотя бы не печально, даже не тоскливо. Просто во взгляде его вековая усталость и принятие. — Ну не “нет” же… Бинго. И плевать, что внутри всё сворачивается в неприятный узел, лучше быть похороненным, чем одиноким. Он знает, что Ален тоже следует этому девизу, иначе бы не повел в свой номер, позволяя обнять за плечо, и дыхнуть перегаром в лицо.

***

Их разговор был непонятно о чем, наверное, начали с темы “ты заменишь меня в следующем году в этом дурдоме, постарайся выжить”, которая волновала обе стороны, в любом случае, Герхард сейчас думал лишь о том, как это всё закончилось. Ники говорил, ещё тогда в 85-м, что Ален человек специфичный, открытый в привязанностях до некомфортного, а в том, как проявляет свой интерес и искренность — до неприличного. Ну не ожидал же он, что диспут о состоянии внутренней среды “Феррари” и “Макларен” перенесёт их в туалет бара, в какую-то слишком уж опрятную для этого места кабинку, с трехкратным чемпионом перед ним на коленях. — Только без воплей. — Не думаю, что ты в отсосах настолько хорош. — смазанно, пьяно, голову мутит, но он умудряется самодовольно ухмыльнуться на вскинутую в вопросе бровь. И, наверное, ему не стоило недооценивать всю серьезность этого предупреждения. Потому что это — пиздец. Тонкие губы вокруг головки, шершавый язык по вене, пальцы, пока ещё помогающие, разогревающие, а уже хочется ныть во всё горло. От мягкости что ли, или от того, с каким выражением лица Ален крутит языком, отстраняясь и прижимаясь снова, вылизывая, умудряясь при этом так соблазнительно вертеть задом и поправлять кудри. Пальцы впиваются в локоны, зарываются в смольную копну, Герхард пытается ногтями ничего не поцарапать, но выходит не очень. Выходит так, что тянет клок, пытаясь дёрнуть бедрами, получая в ответ лишь наигранный стон и уничтожающий взгляд. Хорошо, что не кусается, а? Головка уходит за щеку, натягивает нежную кожу; приходится свободной рукой закрыть рот, чтобы не начать уродливо рычать, стонать, шипеть. Ален хорош в том, что делает, он блять умеет сосать, надо отдать ему должное. Возможно даже лучше, чем водить, — мог бы сделать себе карьеру мальчика по вызову. Ладонь на нижней части живота, пальцы обводящие пах — перебор. А взмокшая зелень смотрит на него с такой издёвкой, что голову кружит вдвойне. Черт, и вот такими фокусами Ален добился дисквалификации Айртона или что? Нет, если б он такое с Балестром вытворял — тот бы сердечный приступ схватил и всё. Эта мысль была настолько тупой и нелепой, что Герхард не смог сдержать смех. Настолько не смог сдержать, что ржал, кажется, на всю туалетную комнату точно, в конце задыхаясь, срываясь на стон. Влажность на члене осталась, но мягкость рта ушла; продолжало движение одна лишь рука с ахуенно ловкими пальцами, пока Ален смотрел ему в глаза так, словно ещё секунда — откусит нахрен. — И? Что ж ты такого смешного увидел? — Герх думал, что лучше этого, но начал мотать головой почти истерично, лишь бы всё вернулось, касания вернулись, язык вернулся, чтобы Ален, черт его подери, продолжал брать за щеку. — Ничего, ничего, пожалуйста, не останавливайся. — он пытался притянуть обратно и, пожалуй, ему повезло, что они сейчас оба слишком пьяны, чтобы думать о чем-то серьёзном. Поэтому Ален облизал головку, оттянул ещё дальше крайнюю плоть и взял в рот. Причём взял нормально, уже не играясь, пытаясь вобрать как можно больше, чёрт, он хотел этим насытиться, Господи, он же проглотит всё, да? Герхард надеется, почти готов на это молиться, потому что, хоть голова и запрокидывается от удовольствия сама собой, ему будто бы не хватает чего-то. Возможно, если бы тут было достаточно места, он бы стянул с Алена эти идиотские брюки, прижал его лицом к двери кабинки и трахал на сухую, сминая в руках тощие бёдра. Но времени мало, места мало, а ещё он сейчас кончит, даже не доводя до самых гланд. — А… А в горло? Возьмёшь? — неразборчиво, смято, сквозь сжатые зубы. Ален, конечно, не отвечает, даже не отстраняется, просто смотрит как на сумасшедшего, проводя рукой, сжимая пальцы сильнее. Сильнее, сильнее, ещё больше, пожалуйста, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, каждое движение, каждый собственный вдох, черт, просто понимание того, кто ему сосёт. Короткое замыкание, вскрик, руки в кудрявых волосах. На секунду показалось, что он вошёл слишком глубоко, что Алена сейчас вырвет к черту, если он ещё там не задохнулся. Но ответом послужили мягкие касания на трясущихся бёдрах, а потом то, как медленно Ален отстранился, пройдясь языком ещё раз, проглотив. О, он правда не хотел пачкать свою футболку, да? Ха-ха… Черт, аж огоньки в глазах. Смеяться уже не получается. Ники был прав, когда на тренировке говорил, что у него ужасная выносливость. — Что-то ты быстро. — ой, иди к черту. Ален улыбается победно, поднимаясь на ноги и опираясь рукой на стену, он сияет, он знает, насколько хорош, что не сравнится ни с одной шлюхой. — Я ждал чуть большего. Ладони на плечах, пока собственные наспех поправляют белье и задним числом застегивают джинсы. — Мне кажется, что наоборот, это для тебя комплимент. — закатывание глаз, тишина. И эта тишина — то, что в Алене больше всего привлекает: он не просит об ответной услуге. Он добровольно даёт попользоваться, хочет этого, это добавляет остроты.

***

Наверное, надо сходить в душ. Но ему слишком нравится лежать здесь, водить бездумно пальцами по бледной спине, где редкими каплями разбросаны родинки. Время идёт, что-то не меняется, но вместе с этим начинаешь понимать, что даже трахая его глаза в глаза — Ален ищет в тебе кого-то другого. И дай Бог, что Айртона, Герхард и думать не хочет, что в этом тихом омуте ещё может быть. — Ты не будешь мыться? — всё же, они сидят так уже минут пять. Ален неуверенно оборачивается, смущённо кусая губы: — Дай переведу дыхание. — но по итогу застыл в этой глупой позе, ага. Ноги с кровати свесил, отвернулся к окну. Очень, очень читаемо. И Герхарда это даже колит, но Ален единственный, кто позволяет ему перейти границу, даже если это касается только постели. — Давай сюда. — теплой рукой ведёт, пытается уложить, и снова, ему позволяют. Ложатся рядом, опуская голову на плечо почти нежно. Рука шарит в отброшенных на край кровати джинсах, он снова находит пачку, снова находит спички. Неодобрительный взгляд, уставший вздох, но никакого сопротивления. Он закуривает, во второй раз за вечер, затягивается, вдыхает и понимает, что вся комната пропитана Аленом. Его парфюм забивается в нос вместе с сигаретным дымом, Герхард хочет вдохнуть глубже, но по итогу снова касается губами фильтра. — Надо будет проветрить, да? — Я всё равно не могу спать с закрытым окно. — звучит тяжело, остаётся весом в голове. Но он понимает: Ален просто устал. Теперь он хотя бы заснёт. — Только не пачкай одеяло пеплом, пожалуйста. Тонкие пальцы на сигарете. Бля, ребят, вы серьезно? Нет, это просто невозможно. Одинаковые жесты, настолько они неразрывно связаны, одинаковые ситуации, просто с разным контекстом. Ален затягивается, пытаясь что-то распробовать. К удивлению не кашляет, даже лица не кривит, выдыхает тут же в сторону окна, после чего поднимается, аккуратно подходит, открывает форточку. И Герхард понимает, что с него хватит. — Ладно, я буду уже собираться. — ноги кое-как держат, но ему нужно просто натянуть чёртовы трусы, джинсы и, схватив рубашку, уйти. Но Ален тянет, тянет его сигарету, выглядывая в окно, его не хочется оставлять. Но надо. Ради всего святого, надо. Зато смешно выйдет, если Айртон узнает. О, он точно перестанет болтать про “любовь", он покажет то, что на самом деле чувствует, покажет ревность, но не ту, которую захочет показать. Герхард получит по лицу не за то, что трахал кого-то другого, а за то, что полез к Алену. Надо как-то… — О, твой парфюм? На полке под зеркалом стоял аккуратный флакон белого "Лакост”. Это родило просто прекрасный план. — Ага, Анн подарила пару лет назад, до сих пор не могу закончить. Иногда его интересовало, как Ален разделяет эту жизнь со своей прекрасной женой, знает ли она хотя бы о чем-то, что творится здесь. А если знает, то о чём? О нем знает? Об Айртоне — точно. Он может гарантировать. Он хочет в это верить, в то, что Ален хотя бы немного лучше их всех в плане отношений с людьми. Но каждый раз, каждый раз доказывает обратное. Хотя, может, то, как они это делают — единственный правильный путь. — Могу забрать? Ты просто всегда так вкусно пахнешь. — возможно, он даже флиртует, но только возможно. По-крайней мере, в ответ ему вспыхнули красные щёки, неловкий взгляд. — Конечно. Считай, прощальный подарок. Опа? Какой-какой подарок? — Так, а ну-ка, отойди от окна… — и Ален смеётся, также заливисто, как когда-то это делал на постоянной основе, озаряя комнату одним этим звуком. — Нет, нет. "Феррари” рассматривают вопрос о моём увольнении. Скорее всего, в следующем году меня тут не будет. — что же. Всё хорошее когда-нибудь кончается. И насколько бы Герхард не хотел ткнуть Айртона в лицо запахом этого парфюма, увидеть его бледное от смеси эмоций лицо, сейчас, где-то там, на периферии, приходит понимание: это будет во благо. Им всем на лучшее будущее. С утра он встретится с Айртоном, отдавая с ног до головы Аленом, его парфюмом и всем тем, что они оставляют за закрытыми дверьми. Темные глаза посмотрят на него со смесью боли и предательства, а потом растают, как весенний снег, в режущих душу слезах. А потом, если им повезет, пойдет к Алену. Они поговорят, и Герхард, наконец-то, сможет уснуть со спокойной душой. И всё будет хорошо. Потому что так правильно, потому что он заебался от них, потому что устал. Он бы тоже хотел уйти отсюда, сбежать, но не может представить себя где-то за пределами скоростной полосы, хоть эти двое постоянно подкидывают ему причин свалить к черту. Нет, надо научиться с этим жить.

***

Так оглушающе громко, слишком громко для тусклого света барной стойки. Ребята что-то весело кричат, ох уж этот молодняк, который может праздновать конец сезона как в первый раз. Кажется, только кажется, кто-то пытается поднять Хилла младшего на руках, Шумахер что-то громко кричит, и уши режет этот идеальный немецкий… немецкий. Ники говорил иначе; он сам говорил так, как делают только в Тироле — слушать идеальный немецкий непривычно всё ещё, но скоро прикипит. Михаэль подаёт надежды. Да они все тут, сука, подающие надежды. Просто, для кого-то, это восьмой сезон, а для кого-то — второй. Герхард не жалуется, честно, дважды попасть в “Феррари" — достижение, вернуться туда в роли первого номера — уже достойно награды за всю проделанную работу. Вот только, по старой итальянской традиции, ездит он на красном тракторе со значком прыткого коня. Глаза уплывают к дальней части бара, пока он стоит подперев стену, со стаканчиком пива в руках. Стакан, правда, чуть не выронил, смотря на два силуэта крутящихся в углу, вдали от глаз. Два силуэта, уверенные в том, что их никто не видит. Ален о чем-то смеётся, он не слышит это, он видит, как морщинки играют в углу этих мыльных глаз, как губы раскрываются счастливо, как лицо его сияет, сияет и освещает того, кто кружит его в руках. Айртон не видит никого вокруг, его глаза — чёрные дыры, всегда ими были и останутся — только на худое лицо, только на его губы, только в его две капли хризолита. На пухлых губах счастливая улыбка, он кружит и кружит, держа в руках щуплое тело и припадая то к уху, то опасно близко к краям губ. Они танцуют какой-то свой танец, танец недоступный для других, ведь всю музыку даже в считанных метрах от них глушит шум толпы. Эти двое отданы друг другу на все сто. Одна эта картина разбивает что-то внутри. Его никогда не было достаточно, конечно, как и каждого из этих придурков — ему. Он всегда будет позади, смотреть в их спины, он всегда будет проигравшим, он давно вылил чужой парфюм, он давно не проводит все свои вечера на чужом балконе в Монако, он давно не бежит за ними хвостом, но почему… почему так… — Ге-е-ерх! — голос у самого уха, заставляющий выплеснуть немного пива на пол, хорошо, что не на себя. Поворот головы и он встречается с голубыми, бездонными озёрами. Ох, Жан. — Чего залип? Пошли танцевать. Он не хотел танцевать, не мог двинуться после того, свидетелем какой сцены стал. Но Жан рядом, смотрит открыто, хватает за руку. Этого достаточно, чтобы отмереть, сцепить его пальцы со своими. — Не, какая-то тухлая тут музыка, да и… Очередной галдеж толпы, малолетние придурки уронили восходящую немецкую звезду. Молодцы. Глаза обратно к чужим, в эти темные волосы, на пухлые, надутые губы. О, о… Жан смотрит далеко не на толпу.        Герхард больше не хочет поворачиваться к тем двум силуэтам, не хочет наблюдать за их идеальным, как в ебаных ромкомах, счастливым концом. Но сапфиры смотрят в ту сторону так…        — Ты ведь всё ещё любишь Айртона, да? — больно. Режет на живую. И он бы хотел разозлиться, он бы хотел отшутиться, он бы хотел плеснуть пивом в чужое лицо. Но не мог, потому что перед ним ангельские глаза с каплей раздражения.        — “Люблю" громкое слово, но… В каком-то смысле это можно так назвать. — пожимание плечами, подушечки сильнее прижаты к этим сбитым костяшкам. — Как я понял: мой мозг просто работает иначе.        — Но ты ведь завидуешь Алену? — не унимался, спрашивал, уточнял. Нет, не потому что не доверял, нет это… Это оправдано. Он знает какого это. Он знает, что сейчас в этой темной голове крутит шестерёнки.        Выходит со сдавленной, но искренней улыбкой: — Упаси Бог, конечно же нет. Я не завидую ни одному из них. — выдержав паузу, увидев в чужих глазах неуверенность, пришлось добавить: — Вот ты расстроен, что они вместе? Ты ведь любишь Алена.        На секунду мыслительные процессы в светлом взгляде замедляются, потом прокручиваются снова. Жан глупо отшатывается, но Герхард продолжает держать. Нет, он не позволит упасть, не позволит пораниться. Только не ему.        — Я… Да, ты правильно сказал. — глаза опускаются к земле, голова темная склоняется, хочется его в лоб поцеловать и потрепать, только бы не расстраивался от осознания всего и сразу. Но внезапно там вспыхнула уверенность, та же, которую весь сезон он наблюдал с другой части гаража. — Мой мозг тоже работает иначе, кажется, мы в этом похожи, просто… Я, конечно сомневаюсь, что ты любишь Айртона так, как я люблю Алена, но… Черт, я слишком пьян, Герхард!        И там могла бы быть злость, чистейшее раздражение, но Жан смеётся. Смеётся так глупо, с зубами, с нефильтрованным счастьем, разгоняя эндорфины в крови. Он пьян, они оба, наверное, друг другом. И Герх ведь правда знает, что же ему хотели объяснить. Господи, они понимают друг друга с полуслова. — Но знаешь? Они заслуживают друг друга! Иначе быть просто не могло.        “Иначе быть просто не могло". — оно звенит в ушах, когда глаза вновь возвращаются к танцующим силуэтам. Ален тянет Айртона, тот припадает к губам, они целуются, они убеждены, что в мире есть лишь они вдвоем.        И Герхард может потратить всю свою жизнь в погоне хотя бы за одним из них, может переломать себе сколько угодно конечностей, чтобы им подойти. Он может жизнь прожить в чужой тени, остаться никем и ничем. Его и так считают "приятным дополнением” к величайшему Айртоне Сенне, что же осталось до последнего пробития дна?        Он потратил уже достаточно времени, он потратил кучу сил, он сделал всё, что мог сделать. Но он навсегда остался третьим. Ладно, кто-то поставит третьим Найджела, но Мэнселлу не приходилось днями и ночами слушать истерики двух идиотов! Возможно… возможно не приходилось. Он не знает.        Оказывается, что Герх ни черта о жизни не знает, что уже несколько лет проебал в пустую. Получил множество незабываемых ощущений, но и разочарования дохрена. Хочет ли он продолжать эту гонку? Хочет ли он что-то кому-то доказать? Хочет ли он…        Чего он хочет на самом деле?        Ответ не приходится долго искать, ответ уже здесь. Ответ смотрит на него со стянутыми губами, с большими, как озера, глазами. Смотрит и гладит теплые пальцы.        Жан просто есть. Он здесь, с ним. Жану от него не нужны героические свершения, не нужны прыжки выше головы. Жану от него, по факту, нужно лишь одно, то, что ищут во взгляде сейчас — любовь. И внезапно, как по волшебству, всё становится на свои места.        Ему не нужна эта вечеринка, не нужны эти люди, не нужен алкоголь, не нужны двое придурков, ему ничего, кажется, уже и не нужно, если рядом эти глаза-блюдца. И ему этого факта достаточно. По горло хватает.        Не нужны ни победы, ни титулы, ни подиумы. Он рад находится на самом дне, если это значит, что рядом будет Жан. Его Жан. Яркий, красочный, такой же сумасшедший и при этом до глупого ранимый, любимый, способный любить без остатка. И он любит. Любит его, такого несуразного, до ужаса безалаберного идиота.        Лицо смягчается, хватка расслабляется. Смятый стаканчик летит в урну, он, скорее всего, промахнулся. Просто потому, что не хотел больше надолго глаза отводить. — Так вот, к теме танцев: тут слишком душно. Пошли проветримся.        Уже на выходе стало понятно, что сюда они не вернутся. Свежий воздух ударил в нос, глаза закрылись сами собой. Кажется, что он давно не чувствовал себя… так. Не спокойно, не скучающе, а просто хорошо. Вдыхает полной грудью, за руку ведёт, не слушает даже, что ему на ухо там говорят.        Ему достаточно чувствовать ладонь к ладони, кожу к коже, ему достаточно слышать этот голос с нелепым французским акцентом, причем стоит перейти на французский — тут же вылезает ещё и итальянский акцент.        — А знаешь, там правда было скучно. — прорезалось сквозь гул в голове, сквозь неразборчивую болтовню. Почему-то Герхард остановился, повернулся. Возможно, просто искал очередного повода заглянуть в гипнотизирующие его глаза. — С тобой мне нравится куда больше.        Секунда, вдох, выдох. Они смотрят друг на друга, в считанных сантиметрах. Герхард думал в Монце, что когда-нибудь этого человека прибьет, даже когда они сидели в Лянче ему казалось, что они друг другу глотки перегрызут, но… Но сейчас, как и тогда, в каждый из тех раз, губы их оказались в опасной близости. И он этого правда хотел, и Жан… Жан потянулся первым.        Руки в волосах, руки на широких бедрах. Они тоже танцуют, вертятся в свете уличного фонаря, слишком увлечённые друг другом, чтобы думать о чем-то ещё. Да пусть завтра хоть потоп, хоть пожар, сейчас всё на своих местах. Поцелуй, губы к губам, язык с языком связываются в узел, несколько видов узлов, кажется. Кажется, что весь мир остановился окончательно, и не хочется, чтобы продолжал движение.        Впервые Герхард чувствует себя так, впервые чувствует себя правильно. Ему нужен Жан, только Жан и ничего больше, а главное… Самое главное: они оба друг другу нужны. Его достаточно, их достаточно и больше никуда, никогда не придется гнаться.