Fate next door

Сынчоль вздохнув, откинулся на спинку водительского сиденья. Ещё один день, похожий на предыдущий. Работа — дом — работа. Даже любимая песня, которую он включал каждый вечер, теперь звучал как фон для тревожных мыслей: отчёты, встречи, недовольные коллеги… Руководящая должность выжимала из него все силы. Он как обычно возвращался с работы уставшим. Дом. Стеклянная многоэтажка в центре города, где за окном мерцают огни. Квартира — чистая, ухоженная, но пустая: ни собаки, ни девушки, ни даже кофе. Черт, снова забыл купить кофе… Только эхо шагов и холодный блеск экрана телевизора, который он включал просто, чтобы не было тихо.  И тут — она. Он заметил её, когда вышел из машины на парковке у дома. Силуэт на фоне вечерних фонарей. Девушка шла медленно, как будто несла на плече не сумку, а целый день чужих ожиданий. Легкое летнее платье, немного растрёпанные темные волосы выбиваются из пучка на голове. И глаза... В них усталость, которую он узнал сразу. Ему усилием воли пришлось оторвать от нее взгляд. Девушка не заметила невольного наблюдателя и прошла мимо к подъезду. Сынчоль молча последовал за ней. К счастью, им было по пути. Зайдя в один небольшой лифт, они случайно соприкоснулись плечами. На мгновение — тепло. — На 17, пожалуйста, — сказала она, глядя на него, стоящего рядом с панелью множества кнопок. Её голос — мягкий, с лёгкой усталостью, будто она сегодня много говорила. Он нажал кнопку, утонув в своих раздумьях: Его этаж. Соседка? Но почему он раньше не видел её? Он бы точно запомнил её. Может в гости? В такой поздний час? Они долго поднимались на нужный этаж. В тишине, нарушаемой их дыханием и запахом духов девушки. Пахло лёгкими цветочными нотами. Что-то свежее. Сынчоль не знал, как это назвать. Но запомнил. Она вышла, не оглядываясь. Только лёгкий стук каблуков по кафельному полу, и звук открывающейся двери. Сынчоль вышел следом и замер у двери своей квартиры, провожая девушку взглядом в квартиру по соседству.  На его этаже жили — семья с двумя кошками, вечно что-то ремонтирующая пара и один молчаливый старик. А ещё — пустая квартира. Та самая, где годами никто не появлялся. Он помнил, как однажды слышал шум ремонта, но потом всё стихло. Может, тогда и поселилась она? Он точно заметил бы. Такую нельзя не заметить. Он представил: а что, если познакомится с ней? Просто постучать. Сказать: «Простите, я живу в квартире рядом…» Но в 23:47 — это странно. Подозрительно. Она может испугаться. Или решит, что он — псих. Переехала недавно… Да, это объясняло бы всё.  Сынчоль всё ещё стоял у своей двери. Ключ в замке. Но рука не поворачивалась. Кто она? Почему он так много думает о ней?  Вошел в квартиру. Включил свет. Сел на край дивана.  «Симпатичная у меня всё-таки соседка…»

***

Сегодня Хела возвращалась домой раньше — начальник внезапно сжалился над ней, отпустив после обеда домой, списав на то, что она вчера задержалась допоздна. День выдался тяжёлым: сбор анамнеза у пациентов, коррекции лечений, смерть пациента, которого она лечила, три кофейные чашки, выпитые наспех, и ощущение, будто мозг превратился в историю болезни каждого пациента в палатах. Теперь, шагая по знакомой тропинке от станции метро до подъезда, она машинально прокручивала в голове всё, что произошло: чьи-то обидчивые замечания, её собственные сдержанные ответы, момент, когда она чуть не свалила стопку с анализами на пол, и, наконец, тот самый вздох облегчения, когда двери больницы закрылись за спиной. Во дворе, как всегда в это время, было оживлённо: дети кричали на детской площадке, на скамейке у спортивной зоны сидели мамы здешних озорников. Хела проходила мимо баскетбольной площадки, где двое парней отбивали мяч, забрасывая его в кольцо. Внезапно её телефон задрожал в кармане. Звонок. Имя на экране — «Нана». Она остановилась. Ответила на звонок, прижала телефон к уху: — Хела, — раздался в трубке голос сестры, тёплый, но с лёгкой ноткой команды, — Ты не забыла, да? На следующих выходных — девичник. У меня уже всё почти готово. Хела невольно улыбнулась. Нана всегда была такой — организованной, целеустремлённой, как будто готовилась не к свадьбе, а к государственной церемонии.  Она присела на скамейку, чуть откинувшись назад, чувствуя, как уставшие плечи наконец расслабляются. — Нана, я помню. Я уже взяла отпуск. Ни пациентов, ни внезапных поездок на работу. Только ты, я и девчонки. — Отлично, — облегчённо выдохнула сестра, — Потому что я только что забронировала домик. Сауна, караоке, закуски, шампанское… Хела закрыла глаза, чувствуя, как напряжение дня потихоньку уходит. Мысль о предстоящем девичнике вдруг показалась ей спасением. Как будто весь этот хаос, этот бег по кругу, наконец получит смысл. Сестра ещё что-то щебетала в трубке, но взгляд Хелы невольно застыл на парне, стоявшем посреди детской площадки. Это был он — тот самый сосед, с которым она вчера пересеклась в лифте, оба уставшие после долгого дня, но так и не решившиеся сказать друг другу ни слова. Только короткий обмен взглядами, небрежное «17 этаж» и… всё. А теперь он был здесь, и совсем не похожий на того сдержанного незнакомца за стальными дверями лифта. Он смеялся. Искренне — и этот смех, как магнит, притягивал детей. Малыш, которого парень только что подхватил на руки: визжал от восторга, цепляясь за его крепкие открытые плечи, а тот легко закружился с ним. Детский хохот разнёсся по двору, и Хела почувствовала, как сама невольно тянет уголки губ вверх.  — Хела? Ты вообще слышишь меня? — раздался голос сестры в трубке, но девушка словно выпала из разговора. Она слышала, но не слушала. Всё внимание было приковано к нему. Парень поставил ребёнка на землю, и малыш, сияя, умчался к своим друзьям. Он проводил его взглядом, подмигнул — игриво, по-доброму — и этот жест показался Хеле таким… тёплым. Как будто он не просто играл с детьми, а искренне получал от этого удовольствие. — Сынчоль, спасибо Вам, что играете с нашими детьми, — подошла к нему одна из женщин, кокетливо заправляя локон за ухо. — Мне не сложно, — ответил он, и его голос, низкий, но мягкий, донёсся даже до Хелы, сидевшей на скамейке в нескольких метрах. Он развернулся, совершенно не замечая томных взглядов молодых мам, и направился к турникам. Девушка затаила дыхание. Сынчоль словно занимает пространство площадки не кричащей громкостью, а тихой уверенностью. И эта его энергетика заставляет невольно сжаться и наблюдать за каждым его действием. На нём была чёрная майка отлично подчеркивающая его телосложение, и когда он запрыгнул на перекладину и повис, ткань натянулась, обрисовывая мощную, рельефную спину. Мышцы играли под кожей. Его руки — сильные, с выраженной мускулатурой — выдавали силу. И тогда она увидела татуировку. Она начиналась чуть выше лопаток — чёткий, художественный узор, похожий на переплетение ветвей дерева, и надпись чуть выше правой лопатки. Она не могла рассмотреть её полностью, но то как сейчас выглядел это рисунок под напором мышц, выглядело… сексуально.  Хела не могла оторваться. Она сидела, всё ещё держа телефон у уха, но давно перестала слышать, о чём говорит сестра. В голове крутилась только одна мысль: «Сынчоль… Так его зовут. Сынчоль». — Хела — резко повысила голос сестра, — Ты где вообще? — Прости, Нана, — наконец выдохнула Хела, отводя взгляд от спины соседа, но чувствуя, как щёки слегка горят, — Я тут. Просто… задумалась. — О чём? — с подозрением спросила сестра. — О… предстоящем девичнике, — быстро нашла нашла ответ девушка. Она встала, поправила сумку на плече, бросила ещё один взгляд — но Сынчоль уже начал подтягиваться, его тело двигалось с грацией, и она поняла, что если сейчас не перестанет смотреть, то уже не сможет оторваться. Хела пошла домой, но в голове уже не был только тяжёлый день. «Симпатичный у меня всё-таки сосед…»

***

Серый вечер висел над городом грозовыми тучами. Фонари вдоль тротуара зажглись ещё до заката, несмотря на то что на дворе был разгар лета, но их свет, тусклый и жёлтый, едва пробивался сквозь туман, стелившийся между домами. Хела шла, согнувшись под тяжестью огромного пакета с продуктами, который она, как всегда, не подумала разделить на два. Пальцы уже давно онемели, пульсировали болью от давления ручек, и она машинально перекладывала пакет из одной руки в другую, но облегчения не было. Каждый шаг давался с трудом. Спина ныла, глаза слипались. Мысли были простыми: дом, душ, постель, тишина. Теперь каждый день возвращаясь с работы, Хела мечтала «случайно» встретить своего соседа. Она специально ходила одной и той же дорогой в надежде, что именно сегодня она встретит его на площадке, или выходя из квартиры утром. А может они вместе будут спускаться на лифте и тогда она поздоровается с ним и, возможно, даже решится познакомится лично. Но Сынчоль не торопился на её запланированные «случайные» встречи.  Сегодня был один из тех дней, когда девушка возвращалась домой до неприличного поздно. Двор был пуст. Детская площадка — мёртвая, качели покачивались от ветра. Машины стояли плотно, перекрывая прямой путь к подъезду. Пришлось идти вдоль них, пробираясь между бамперами, стараясь не зацепить пакетом. В голове не было места для мыслей о чём-то, кроме боли в руках и желании просто лечь. О Сынчоле она не думала. Не сейчас. Не в таком состоянии. Он был где-то там — в других её днях, в других её взглядах, в тех коротких моментах, когда она позволяла себе мечтать. А сейчас — не было сил даже на мечты. — Давайте я Вам помогу, — раздался вдруг голос. Низкий. Спокойный. Знакомый. Она вздрогнула, резко остановилась. Сердце на миг пропустило удар, а потом вдруг забилось вдвое быстрее. Повернула голову — и увидела его. Сынчоль стоял в полусвете, чуть сбоку, в той самой чёрной майке, что и в прошлый раз, но теперь на нём был лёгкий серый худи. Волосы слегка растрёпаны, взгляд — внимательный, но без навязчивости. Он не улыбался, но в глазах читалась улыбка. — Извините, не хотел Вас напугать, — сказал он, и в его голосе прозвучал лёгкий, тёплый смешок, будто он сам понял, как неожиданно появился из тени.   Хела почувствовала, как щеки мгновенно заливаются румянцем. Она стояла, как замороженная, с пакетом, который вдруг стал ещё тяжелее — или, может, это её руки просто отказались работать. — Я… — начала она, но голос предательски дрогнул  Он не стал ждать разрешения. Просто шагнул вперёд, аккуратно взял пакет из её рук — и тут же облегчение пронзило её пальцы, будто кровь наконец-то вернулась в онемевшие кончики.  — Мне не сложно, — шагнул он к подъезду. — Спасибо Вам, — выдохнула она, идя рядом, стараясь не отставать, хотя шаги его были спокойными, размеренными. Они шли молча, но тишина не была неловкой. Она была… лёгкой. Как будто они давно знали друг друга, просто не успевали поговорить. Хела краем глаза смотрела на него — на профиль, на руку, с которой пакет вдруг стал выглядеть игрушечным. Острые скулы, смягчаются милой ямочкой на щеке. Глаза — глубокие, выразительные, с длинными ресницами. Аромат его парфюма смешанный с его энергетикой буквально заставлял подкашиваться и без того ватные ноги. Всё это было сейчас рядом. Реально. Не в её воображении. Снова эта тесная кабина лифта, и только они вдвоем.  — Хела, — вдруг сказала она, протягивая руку, — Меня зовут Хела. — Сынчоль, — ответил он, пожимая её ладонь. Его рука была большой, тёплой, сухой, с лёгкими мозолями. — Я знаю, — вырвалось у неё, и ей захотелось очень сильно ударить себя по лицу, — Я… слышала, как Вас мамы детишек на площадке благодарили, — быстро начала оправдываться она.  Он рассмеялся, глядя на её смущение. — Значит, я у Вас на виду, — сказал он, всё ещё смеясь, — Тогда, может, в следующий раз просто позовёте или позвоните, если понадобится помощь? А не будете молча будете наблюдать за мной со стороны? — Обязательно, — пообещала она.  Паузу. Она чувствует, как сердце стучит чуть быстрее, чем нужно, и добавила, чуть тише, но с решимостью: — Только у меня нет Вашего номера. Сынчоль замер. Повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое. Он не ответил сразу — будто только и ждал этого вопроса. — Это не проблема, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая уверенность, от которой по коже пробежали мурашки. Он потянулся к карману худи, достал телефон и быстро открыл приложение для сообщений. — Дайте мне Ваш, — предложил он, — И я Вам напишу.  Девушка быстро продиктовала ему свой номер и через секунду ее телефон в сумке зазвенел.  — Отлично, — кивнул он, — Теперь Вы официально можете меня доставать по любому поводу. Она рассмеялась — искренне, легко, как будто сбросила с плеч последний остаток напряжения. — Если опять не смогу донести пакет. — Или если захотите поближе рассмотреть мою татуировку, — добавил он, и в его глазах вспыхнул огонёк.  Она замерла. Он знал, что она смотрела. Заметил? Или просто догадался? В этот момент раздался знакомый звук — лифт остановился на их этаже. Двери начали открываться. Момент был сломан. Они вышли на лестничную площадку. Он остановился у её двери, аккуратно передал пакет. Она взяла его — уже не с болью, а с ощущением, что это нечто священное — символ их знакомства. — Спасибо, — сказала она, глядя на него снизу вверх. Голос тихий, но твёрдый. — Всегда рад помочь красивой девушке, — ответил он, и в этих словах не было пустого комплимента. Была искренность. Признание. Он развернулся, направился к своей двери, в паре метров от неё. Она стояла, не уходя. Смотрела. Смотрела, как он достаёт ключ, как поворачивает ручку, как останавливается на пороге. И тогда он обернулся. — Хела, — произнёс он её имя впервые. Медленно. Чётко. Как будто пробуя на вкус, — Хорошего вечера. Девушка лишь кивнула в ответ. Она вошла в квартиру, закрыла дверь. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. И впервые после переезда — она не чувствовала усталости как главного состояния. Усталость была. Она гудела в мышцах, тянула веки. Но теперь она была фоном. А в центре — бешеное стук сердца, тепло в груди, лёгкость в голове и одно-единственное чувство… Вода хлынула тёплая, почти горячая — как раз такая, какую она любила. Хела стояла под струями, закрыв глаза, позволяя теплу обволакивать тело, разминая каждый уставший мускул. Пар поднимался, окутывая ванную лёгкой дымкой, и в этом тумане её мысли плавно, неотвратимо возвращались к нему. Сынчоль.  Имя крутилось в голове, как мелодия, которую невозможно выкинуть. Она видела его улыбку — с ямочками.  Видела, как он смотрел на неё. Она провела ладонью по плечу, по шее, по волосам, намыливая их, и вдруг представила — а что, если бы он стоял здесь? За стеклянной дверцей душа, в полумраке, с каплями воды на рельефных плечах. Как она ведет руками по его широкой спине, рассматривая ту самую татуировку, прикасаясь к нему. Хела вздрогнула от собственных фантазий.  — Ты сошла с ума, Хела, — расплылась девушка в улыбке.  И вдруг она поймала себя на мысли: «Я хочу узнать его. Не просто как соседа. А как человека. Как мужчину. Как того, кто может стоять рядом — не молча, как в лифте, а говоря. Смеясь. Целуя…». Последнее слово ударило с такой силой, что она резко открыла глаза, будто испугалась, что кто-то услышал. Но вокруг — только шум воды, пар, тишина квартиры. Она намылила губку, провела по спине, по бёдрам, и вдруг представила его пальцы — сильные, уверенные — на своей коже. Не грубо. Не поспешно. А медленно. Как будто он изучает её. Как будто каждый сантиметр — важен. — Нет, нет, нет…— прошептала она, но не сердито. С улыбкой. С лёгким стыдом, который приятно щекотал внутри. Она выключила воду. Открыла дверцу. Взяла полотенце, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Подошла к зеркалу, стёрла рукой пар. Взглянула на себя. — Замечталась, — выдохнула она, опуская голову.  Она накинула легкое шелковое домашнее платье, прошла в гостиную, села на диван. Телефон лежал на тумбочке.  Она включила его. Нет сообщений. Но контакт есть. Сынчоль. С иконкой — его фотографией.  Она улыбнулась. Он был онлайн. 

Сынчоль: Хочешь чаю?

Появилось на экране её телефона. Сердце Хелы дрогнуло — не испуганно, а внутренне. А следом — второе, чуть позже, будто он колебался, боясь быть навязчивым:

Сынчоль: Если не собираешься спать…

Она улыбнулась. Широко. Невольно. Как будто он стоял перед ней и смотрел в глаза. Пальцы сами набрали ответ, быстрее, чем она успела подумать: Хела: С удовольствием! Одна фраза. Но в ней — всё. Доверие. Надежда. Она сбросила ноги с дивана, встала. Вытащила из шкафа шелковый халат — с едва заметным блеском шелка. Надела поверх домашней одежды, завязала пояс. Пальцы слегка дрожали. Она подошла к зеркалу. Волосы — ещё влажные после душа, растрепанны. Глаза — блестят. Щёки — горят. Она провела ладонью по лицу, как будто пытаясь успокоить себя. — Ты просто попьешь чай, — прошептала девушка, — Просто чай. Но сердце билось так, будто она шла не на кухню соседа, а на первое свидание. Она схватила телефон. Ключи. Открыла дверь. Вышла на лестничную площадку. Холодный воздух ударил по ногам, но она даже не почувствовала. Всё внимание — на его дверь.  Он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. В простой чёрной футболке, с полотенцем через плечо, будто только что вышел из душа. Темные волосы слегка влажные, приглажены назад, открывая виду его широкие брови. На лице — лёгкая, тёплая улыбка.  — Привет, — сказал он, и его голос, низкий, чуть хрипловатый, прозвучал в тишине подъезда. — Привет, — ответила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела, но он, кажется, не заметил. Или заметил — и это ему понравилось. Она сделала шаг вперёд. Он отступил, пропуская её внутрь. Квартира пахла домом. Не просто чистотой, а чем-то глубже — лёгким ароматом чая, который уже заваривался. В гостиной горел тёплый свет светодиодной ленты по периметру, и экран телевизора, где тихо шёл какой-то фильм. На кухне — пар над чайником, два высоких стеклянных стакана.  Не нужно было лишних слов, чтобы понять, что он живёт один. Квартира была идеально чистой — в ней чувствовалась личность. На диване — плед, сложенный не по инструкции, а так, как удобно одному человеку. И тишина — как у тех, кто привык к одиночеству.  Они сидели за столом, потом пересели на диван, потом снова вернулись к кухне — время теряло счёт. Чай сменился кофе, потом снова чаем. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал прохладный ночной воздух, смешиваясь с тёплым светом ламп.  Сынчоль накинул на плечи Хелы плед, задерживав руки чуть дольше положенного, и улыбнулся. Девушка уткнулась носом в махровый материал, вдыхая аромат одеколона парня. Город за окном утих, но внутри этой квартиры кипела жизнь — их жизни, которые, только сейчас начали соприкасаться. Они смеялись. Громко, искренне, без стеснения. Они смотрели друг на друга, и в каждом взгляде — не просто интерес, а узнавание. Как будто они уже где-то были вместе. В другой жизни. За окном — рассвет. Первые серые полосы на горизонте. Птицы начали петь. Улица просыпалась. — Уже утро, — прошептала она, глядя на часы, — Мне пора.  — Утро, — кивнул он, глядя в окно, — Но мне не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась, — вырвалось у него, почти шепотом, будто он боялся, что слова разрушат то, что между ними повисло. Хела несдержанно улыбнулась, отводя взгляд в сторону, будто стесняясь собственной радости. В этой улыбке — всё: и лёгкая дрожь в груди, и тепло в животе, и ощущение, что она впервые за долгое время сделала что-то правильное, просто оказавшись здесь, с ним, в этот самый момент.  Она спрыгнула с барного стула — лёгким, почти невесомым движением, как будто и не было этой тяжёлой недели, этих долгих смен в больнице, этого одиночества. Сынчоль пошел следом. На пороге оба застыли.  Пространство между ними — сантиметры. Но напряжение — как весь воздух в доме сузился до их взглядов. Густой. Тёплый. Насыщенный. Она посмотрела ему в глаза. Темные, глубокие.  — Доброй ночи, Сынчоль, — сказала она, и голос прозвучал тише, чем хотела. Он не ответил сразу. Просто смотрел. Потом — чуть-чуть — наклонился и обнял девушку. Она позволила ему. Не отстранилась. Сама не знала почему, ведь они едва знакомы. Его руки обняли её осторожно, бережно, как будто боялись ей навредить. Одна рука — на спине, другая — чуть ниже, на поясе халата. Прикосновение — тёплое, сильное. Девушка буквально утонула в его объятиях, обвивая его сильные плечи руками, пальцами ощущая ощущая рельеф его мышц. — Доброй ночи, Хела, — прошептал он, и его голос прозвучал прямо у неё над ухом, низко, почти вибрируя по коже. Они стояли так — несколько долгих секунд. Не двигаясь. Не торопясь. Как будто время остановилось, чтобы дать им этот момент. Последний. Или первый. Потом он отпустил. Медленно. Не сразу. Как будто не хотел. Осторожно проводя пальцами по линии её талии.   Она сделала шаг в подъезд. Улыбнулась. Он — тоже. Зайдя в свою квартиру, девушка еще несколько секунд стояла, обнимая себя за плечи, чувствуя на коже след его рук, в лёгком головокружении от бессонной ночи.  А за стеной стоял он, прислонившись к ней виском, с прикрытыми глазами, с улыбкой, которую не мог сбросить.

***

Суббота не задалась с самого утра. Кто-то настойчиво стучал в дверь — три чётких удара, будто по расписанию. Сынчоль, ещё погружённый в остатки сна, вздрогнул и нехотя сполз с кровати, запутавшись в простыне. На ощупь нацепил спортивные штаны, потёр глаза, пытаясь прогнать тяжесть бессонной ночи.  Неосознанно, почти моментально он вспомнил вчерашний разговор и уже воодушевлением бежал открывать дверь. Сердце дрогнуло. Неужели она? — мелькнуло в голове. Мало ли, ей нужна его помощь.  Он представил, как она стоит за дверью, смущённо улыбается, просит помочь с чем-то. Он даже не глянул в глазок — распахнул дверь с лёгкой улыбкой на губах, уже готовый сказать: «Привет. Что-то случилось?» Но на пороге никого не было. Только тишина подъезда, слегка пахнущая пылью, и среднего размера коробка, аккуратно поставленная у порога. Белая, с чёрной этикеткой, перевязанная плотным скотчем.  Просто коробка. И тишина. Улыбка сошла с лица. Сынчоль нахмурился, выглянул в обе стороны — пусто. Лифт молчал, лестничная клетка — тоже. Ни шагов, ни голосов. Только эхо его собственного дыхания. Он присел, осторожно потрогал коробку — не слишком тяжелая. Приложил ухо — тишина. Ни шорохов, ни гула. Что это? От кого? Он ничего не ждал.  Парень поднял коробку, внес внутрь, поставил на журнальный столик. Сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного. Руки сами потянулись к скотчу.  Сынчоль опустился на корточки перед коробкой, пальцы замерли. Несколько резких движений — и скотч поддался. Внутри — никаких сюрпризов. Никаких таинственных механизмов или живых существ. Просто аккуратно уложенная упаковка: сверху — плотный слой пузырчатой плёнки, сквозь которую не было ничего видно.  И на самом верху, словно специально положенная так, чтобы её увидели первым делом — бумажная карточка. Он взял её в руки. Белый прямоугольник, аккуратно сложенный пополам. На лицевой стороне — ничего. Только прикосновение пальцев к шероховатой поверхности бумаги. Он развернул:  «Дорогая мисс Кинг, спасибо за заказ. Наслаждайтесь» Под строчкой — адрес: его дом. Его этаж. Но ни его квартира.  Сынчоль почувствовал, как внутри всё сжалось. Её квартира.  Он медленно поднял голову, будто проверяя, не стоит ли кто-то за спиной. Но в комнате — только тишина, приглушённый свет утра и запах пыли, поднятой коробкой. — Это… не ко мне, — прошептал он, будто кто-то мог его услышать. Но тогда почему она здесь? Почему у его двери? Совпадение? Ошибка курьера, который просто перепутал двери? Он перевернул карточку. Обратной стороны нет. Никаких подписей, номеров заказов, логотипов магазина — ничего. Только эти слова. Такие вежливые. «Наслаждайтесь». Чем именно? Что лежит под планкой? Подарок? Вещь, которую она заказывала? Или… что-то… Личное? Он снова посмотрел на содержимое коробки. Пальцы сами потянулись к планке, но замерли в сантиметре. Трогать? Не трогать? Это не его. Это — её. Но если он не отнесёт, она даже не узнает, что письмо и посылка оказались у него. Или… узнает? В голове закрутились мысли. Её смущённый взгляд, когда она смотрела на него вчера. Её голос и улыбка.  И вот — эта коробка. У его порога. С её именем. Сынчоль глубоко вдохнул. — Ладно, — сказал он вслух, будто принимая решение, — Нужно отнести. Но в глазах всё ещё мелькало: а что, если я открою? Только чуть-чуть. Просто посмотреть. Просто понять, чем она “наслаждается”. Резкое движение пальцев. Он откинул пузырчатую плёнку, развернул ткань. И замер. Внутри лежало нечто, от чего кровь прилила к щекам, а дыхание сбилось. Аккуратно сложенное нижнее белье — черное кружево, явно женское. Рядом — точно такое же, но бордовое с тонкими лямками. Ниже — чулки в сеточку, свёрнутые в рулончик, и… — бесчисленное множество вибраторов, и резиновых утешителей разных цветов и размеров: «кролики», «пингвины», фаллоиметаторы и многое другое.  Он резко отпрянул, будто обжёгся. Сердце заколотилось. В голове — шум. «Наслаждайтесь». Теперь это звучало совсем иначе. Не как вежливое завершение заказа. А как намёк.  Он резко втянул воздух, тряхнув головой, будто его обдали кипятком изнутри. Сердце ударило в грудь с такой силой, что он на миг замер, ощутив холод в ладонях. Это не абстрактная фантазия, не чужая жизнь за экраном. Это — за стеной. Это — она. Ниже живота резко обожгло от осознания, что его соседка за стенкой собирается всё это испытать на себе. И тут же: сама? Или с кем-то? Осознание, что соседка не одинока, заставило закрасться чувств ревности в его сознание. Он представил, как она сидит на диване, склонив голову, смеётся вполголоса, а рядом — он. Чужой. Мужчина, которого Сынчоль никогда не видел, но уже ненавидел. Чьи руки касаются того, о чём Сынчоль только мечтал. Чьи губы шепчут слова, которые он хотел бы прошептать сам. Эта мысль впилась в сознание, как заноза — мелкая, но невыносимо противная. Ревность. Он не имел права на это чувство. Но это не имело значения. Оно уже была в его сердце. Но как она вчера улыбалась ему… И как она смотрела на него — не мимо, не скользя взглядом, а внимательно, с интересом, с лёгким вызовом, будто говорила: «Я вижу тебя. И мне нравится то, что я вижу».  А когда он обнял её… Она не отстранилась. Не замерла. Не сделала вид, что это просто жест вежливости. Она прижалась. Телом — ближе. Руками — не скованно, а легко вокруг его плеч и шеи, будто они уже сто раз так стояли. И тепло… Боже, это тепло. Не от тела — хотя и от него тоже. А от чего-то другого внутри нее. От того, что она позволила себе быть рядом. Без масок. Без пауз. Без «а вдруг он подумает». Она просто… была. И теперь, стоя над этой коробкой в своей квартире, Сынчоль не мог выбросить из головы одну мысль: «Она бы не пришла, будь у неё другой». Но… А вдруг это просто вежливость? Вдруг она пришла из вежливости — потому что он предложил чай, потому что неудобно было отказывать? Мысли метались. «Она смеялась искренне — я слышал это в голосе». «Но может, она просто добрая? Внимательная? Воспитанная?» «Она прижалась ко мне — это не вежливость». «А если она так делает со всеми?» — Нет, — прошептал он вслух, как будто отвечая самому себе. Потому что вежливость не дрожала бы в его руках, когда он так крепко обнимал её.  Вежливость не смотрит в глаза, как будто хочет проникнуть внутрь. Вежливость не говорит: «Доброй ночи, Сынчоль» — и не произносит это так, будто хочет остаться. Он захлопнул крышку коробки резко, будто пытался захлопнуть пути этим мыслям. Запечатал скотчем — аккуратно, методично, будто пытаясь спрятать правду от самого себя. Но образы уже въелись в сознание. Он вышел в коридор подъезда. Холодный пол под босыми ногами. Тишина. Поставил коробку у её двери. На миг он задержался, прислушиваясь. Ни звука. Ни шагов. Ни голосов. Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к своей двери. Но, заходя внутрь, понял: он уже не сможет слышать её шаги, её смех за стеной — просто так. Теперь каждое движение будет нести в себе смысл. Каждый звук — намёк. Каждая тишина — ожидание.

***

Сынчоль сидел на диване с ноутбуком, пил уже третий кофе за утро и пытался сосредоточиться на отчёте, но мысли всё возвращались к ночи, к её улыбке, к тому, как она прижалась к нему, к ненавистной коробке…  Вдруг — стук. Резкий. Нервный. Он поднял голову. Замер. Ещё стук. Быстрее. Чуть дрожащий. Он встал, подошёл к двери. Открыл. И увидел её. Хела стояла на пороге, вся в лёгком утреннем свете, падающем с лестничной клетки. На ней — короткие шортики, и простой черный топ с тонкими бретельками, облегающий по фигуре. Волосы слегка растрёпаны, будто она только что вскочила с постели. Глаза — широко раскрытые. Щёки — в румянце. И в руке — телефон, как будто это щит. — Он у меня… — выдохнула она, не дожидаясь вопроса, — В квартире. Паук. Огромный. На стене. Над кроватью. Сынчоль на миг опешил. А потом — улыбнулся.  — Паук? — переспросил он, стараясь не смотреть на её ноги, но не сразу справился с собой. Его взгляд скользнул — на миг, всего на миг — по её бедру, по линии шорт, по обнажённой коже, сияющей в солнечном свете. Зона декольте тоже не мало притягивала его внимание. Он тут же отвёл глаза, но щёки слегка залились теплом.  — Да не просто паук — воскликнула она, почти топнув ногой, — Он… он огромный. И эти лапки, — девушка поежилась и захныкала,—  Я хотела его смахнуть тапком, а он побежал. Прямо на меня! Он рассмеялся, голосе слышали скептические нотки. — Ты серьёзно? Ты боишься пауков? — Я не боюсь. Я в ужасе, — хныкала она, обхватив себя руками, — Я уважаю их личное пространство. А он вторгся в моё. И теперь, видимо, это его пространство. В целом, я могу отдать ему квартиру… лишь бы больше не видеть его.  Он смотрел на неё — и не мог налюбоваться. Как она возмущается. Как дрожит от страха. Как она беззащитно хнычет. Как глаза сверкают. Как она пришла к нему. Сразу к нему. Не к кому-то другому. Не пыталась справиться сама. Прибежала. В шортах. В топе. С испугом и надеждой в глазах. — Ладно, — сказал он, скидывая худи и оставаясь в футболке, — Пойдём, спасать твою квартиру от захватчика. Она открыла дверь своей квартиры, впустила его, но сама осталась за спиной, держась позади, как будто он — щит. Сынчоль мысленно благодарил этого паука, ради еще одной встречи с ней.  — Там, — прошептала она, указывая на стену над кроватью, — Видишь? В углу.  Он пригляделся. Да, паук. Небольшой, совсем малыш. С длинными лапами. Спокойно сидит, и кажется не собирается покидать свое убежище.  — Ну гигант, — рассмеялся Сынчоль, делая шаг вперёд.  Девушка поморщилась глядя на членистоногое. Сынчоль рассмеялся, но уже действовал. Принес с кухни стан стакан, взял со стола лист бумаги, медленно, аккуратно подкрался к стене. Он ловко накрыл паука стаканом, подсунул бумагу — и вот он, пленён.  — Вот и всё, — сказал он, держа стакан, — Твой враг — повержен. — Только не показывай мне его, — поморщилась девушка, прижимаясь к стене.  Они вышли на балкон. Сынчоль аккуратно открыл стакан — и паук выпал вниз. Парень смотрел на неё. На её лицо, освещённое утренним солнцем, внимательно смотрящее вниз, и следящее, чтобы паук не вернулся. На губы. На шею. На лямку топа, которая чуть сползла. На мгновение Сынчоль обернулся — почти машинально, как будто что-то в комнате привлеклоего внимание. Его взгляд скользнул по комоду у стены, рядом с окном, и там, среди порядка, стояла она — коробка, что по ошибке утром доставили ему под дверь. — Что-то не так? — спросила Хела, чувствуя, как напряжение повисло в комнате.  — Нет, — ответил он быстро, почти резко. Слишком быстро, — Давай выпьем кофе, — сказал он, поворачиваясь к ней, голос уже мягче, будто он сам пытался стереть этот резкий ответ.  — Пойдём, — улыбнулась она, и в этой улыбке — ни тени подозрения, ведя его на кухню, — Я, наверное, отвлекла тебя от работы. — Вовсе нет, — отмахнулся он, присаживаясь за кухонный стол, — Сегодня всё равно поеду в офис. Задержусь там допоздна. — Совсем не умеешь отдыхать! Она покачала головой, развернулась к шкафу. Поднялась на цыпочки, потянулась к верхней полке, где стояли кружки.  И в этот момент — всё замерло. Её тело выгнулось лёгкой дугой. Ягодицы чуть отклонились назад, подчёркивая изгиб талии, линию бёдер, стройность ног. Топ слегка приподнялся, обнажив узкую полоску кожи чуть выше пояса шорт. Волосы упали на плечи. Сынчоль не успел себя остановить. Его взгляд — невольно, как магнит — потянулся к ней. К её формам. К тому, как ткань облегает бёдра. К тому, как она живая, настоящая, близкая. Он не хотел смотреть. Но не мог отвести глаз. Он не смотрел, как на объект. Он смотрел — как на желание. Как на то, что хочется коснуться. Обнять. Поцеловать.  И в этом взгляде — не просто возбуждение. А восхищение. Глубокое. Почти болезненно отдающееся ниже пояса.  Его взгляд скользнул по линии её ног — стройных, с лёгким загаром. Он тут же отвёл глаза, будто обжёгся. Сделал вид, что поправляет рукав футболки, поджимая губы.  И в этот момент он понял: Он хочет её. Не просто как девушку.  А как свою. Хочет, чтобы она смеялась в его кухне каждое утро. Чтобы её кружка стояла рядом с его. Чтобы её запах — лёгкий, с нотками её любимых духов и свежести — стал частью его дома. Когда-нибудь он обязательно скажет ей об этом.  Но не сейчас. Сейчас — только кофе. Только она. Только это утро, которое пахло ею и кофе. 

***

Весь вечер субботы Хела провела в своей квартире вместе с сестрой Наной, готовясь к девичнику последней, который должен был состоятся уже завтра. Квартира была наполнена ароматом цветов, духов и шампанского. На диване — разбросаны платья, туфли, сумочки. На зеркале — стикеры с напоминаниями: «Не забудь тушь», «Резиновые утешители», «Что за парень?!». Последнюю Хела упорно старалась не замечать. Нана, старшая сестра, сидела на полу, прислонившись к кровати, в руке — бокал шампанского с последним глотком. Взгляд — острый, проницательный, как у всех старших сестёр, которые привыкли читать младших, как открытую книгу. — И что это за таинственный парень, который улыбнулся тебе на парковке у подъезда? — спросила она, приподнимая бровь и делая глоток, — Выглядел как герой из дорамы. Хела замерла, поправляя лямку платья, которое она выбрала ещё час назад, но всё ещё сомневалась: стоит ли его надевать завтра? Она взглянула на сестру — и почувствовала, как щёки медленно, но верно начинают гореть. — Это мой сосед, — сказала она, пытаясь говорить небрежно, будто это ничего не значит, — Сынчоль. Он живет в соседней квартире. Мы… иногда разговариваем. — «Иногда разговариваем»? — Нана фыркнула, — Ага, как же. Я видела, как ты смотрела на него. И как он смотрел на тебя… Вы явно знаете друг друга. И не на уровне простых «привет» и «пока», — она сделала паузу, улыбаясь.  Хела отвернулась, чтобы скрыть улыбку, но не успела — сестра уже хохотала. — О боже, — сказала Нана, ставя бокал на пол, — Ты влюбилась.  — Ну, ладно, — Хела позволила себе ещё один бокал шампанского, — Мы… пили чай вместе. До утра. — До утра? — скрепила сестра губы в недовольной улыбке и нахмурилась, — Это прилюдия к сексу затянулось? — Перестань, — засмеялась Хела, бросая в неё подушку, — Это не так. Мы просто… хорошо провели время. Поговорили. Узнали друг друга. — Узнали? — Нана прищурилась, — О, я уверена, вы очень хорошо узнали друг друга. Особенно если он смотрел на тебя так, как смотрел сегодня.  — Да как он на меня смотрел? — Хела нахмурилась.  — Это был не взгляд соседа. Это был взгляд мужчины, который думает: «Я б ее отымел», — сказала Нана, серьёзно кивая.  Хела замолчала и густо залилась краской, прикрывая лицо от смущающих её фраз. Нана, заметив неловкость сестры толкнула её в бок, чтобы так не смущалась правде. Они ещё какое-то время вели разговор на отвлеченные темы, и вскоре сестра засобиралась домой.  — До завтра. Не забудь подарки, — указала Нана на коробку на комоде.  — Главное не опоздай. Я поеду пораньше, всё там устрою к твоему приезду, — усмехнулась Хела, провожая сестру домой.  Остановившись на выборе бордового платья для завтрашней вечеринки, Хела скинула его с себя и повесила на вешалку, оставшись в одном нижнем белье — тонком кружевном комплекте, новый, который облегал фигуру. Она на мгновение застыла перед зеркалом, оценивая отражение: линия плеч, изгиб талии, блеск в глазах.  На комоде, рядом с телефоном и флаконом духов, стояла коробка. Она уже достала оттуда нижнее белье — то самое, что сейчас было на ней. Но рядом с коробкой лежал ещё несколько пакетов — ярко-розовые, с чёрными бантами. Подарки для девичника. Самых разных размеров, форм и цветов.  Ей хотелось оказаться сейчас рядом с ним. Не на шумной вечеринке. Не в бордовом платье.  А на его кухне. В его футболке. С кружкой чая в руках. С его взглядом, который обжигает, но не пугает. «Он сегодня допоздна на работе», — вспомнила она. Она присела на пол и облокотилась о кровать, спиной к прохладному дереву. В комнате уже сгущались сумерки, лишь тонкая полоска закатного света пробивалась сквозь шторы, окрашивая паркет в багрянец — почти такой же, как сейчас на ней. Воздух был тяжёлым от аромата шампанского, духов и чего-то ещё — желания. Она закрыла глаза. И представила его. Сынчоля. Того, кто смеётся, прикрывая рот ладонью. Того, кто ловит пауков, не морщась. Того, кто смотрит на неё не как на других.  Она видела его перед собой: Стоит у двери. В чёрной футболке, обтягивающей плечи, руки скрещены на груди. Взгляд — горячий. Но твёрдый. Как будто он знает, чего хочет. И знает, чего хочет она. Её дыхание стало глубже. Руки сами собой скользнули по бедру, по линии белья — тонкого, с кружевом, которое она выбрала не просто так. Оно было для него. Даже если он не видел. Даже если не знал. Она представила, как он медленно подходит. Без слов. Без спешки. Как его глаза скользят по её телу — не похотливо, а жадно. Как будто он запоминает каждую линию. Каждый изгиб. Каждую родинку. Её пальцы коснулись шеи. Провели по ключицам. Вниз — к груди. Легко. Медленно. Как будто это его руки. Как будто он касается её. Здесь. Сейчас. Она представила, как он опускается на колени перед ней. Его ладони — на её бёдрах. Большие. Тёплые. Он смотрит вверх. В её глаза. И в этом взгляде — огонь. Не просто страсть. А потребность. Она откидывает голову. Дыхание сбилось. Грудь вздымается. В ушах — шум. В теле — жар, медленно расползающийся от живота, от сердца, от самого центра её существа. Она представляет, как он целует её. Не губы. Сначала — живот. Медленно. Внимательно. Каждый сантиметр. Потом — ниже. По внутренней стороне бедра. Кружево рвётся — не грубо, а решительно. Как будто он говорит: «Ты моя. И я не отпущу». — Сынчоль… — выдыхает она, и ведет рукой вниз по животу. Большими пальцами она стянула низ белья с бедер, отбрасывая его в угол комнаты. Закрыв глаза, она представила, что это большие сильные руки Сынчоля трогают её, а не её собственные — хватают за бедра, грудь, а затем её руки проскальзывают между ног и трутся о влажные складки. При первом прикосновении к уже напряжённому пучку нервов с губ срывается тихий стон. Прямо в подушку лежащую на краю кровати.  Она отпустила фантазию. Пустила её вперёд — без тормозов, безстыда, без оглядки. Ей стало мало просто прикосновений. Мало его взгляда. Она пыталась. Пыталась держаться. Но он… он везде. В ее мыслях. В ее снах. В её дыхании. Она представляет как он хватает её за талию, вжимает в кровать. Его губы — на её шее. Целует. Как собственность. Она плавно перевернулась на бок, вытянув руку к прикроватной тумбочке, одной рукой открывая ящик. Внутри, среди аккуратно разложенных предметов, мгновенно бросился в глаза он: вибратор-кролик. Она взяла игрушку в руку — та оказалась удивительно приятной на ощупь. Едва она нажала на кнопку — «кролик» ожил: по всему его корпусу пробежала волна нежной вибрации, создавая ритм. Особое внимание привлекал небольшой внешний вибратор. Он располагался так, чтобы максимально усилить ощущения, дополняя основную вибрацию тонкими, пульсирующими волнами. Хела задрожала от возбуждения, опуская игрушку между бедер ощутив контраст: прохладный, гладко‑бархатистый силикон на разгорячённой коже, двигая ее головкой по половым губам. Возбуждение нарастало лавинообразно, заполняя каждую клеточку, заставляя дыхание сбиваться в рваный, прерывистый ритм. Пальцы крепко обхватили основание кролика и прижали его ко входу, представляя что сейчас Сынчоля так близко к ней. Тело отозвалось непроизвольным спазмом, мышцы сжались, требуя большего. Девушка взволнованно захныкала, мгновение подразнив себя. Её дыхание стало частым, прерывистым — каждое вдохи-выдохи отдавалось пульсацией внизу живота. Наконец, собравшись с духом, она осторожно направила игрушку вперёд. Движение было неторопливым, почти робким — сначала лишь лёгкое давление, проверка границ, привыкание к новому ощущению. Затем — чуть глубже, позволяя прохладному силикону медленно, сантиметр за сантиметром, проникнуть внутрь, растягивая удовольствие.  Раньше даже с добавлением смазки, когда она пыталась ввести игрушку, возникало некоторое сопротивление, сейчас же игрушка скользила внутрь без препятствий, даря ей ощущение его толчков. Она приоткрыла губы, выпуская тихий, дрожащий вздох смешанный с его именем, и слегка приподняла бёдра, подстраиваясь под ритм.  С каждым толчком она вводила кролика все глубже и глубже, наслаждаясь растяжением. Она застонала, двигая игрушкой немного быстрее, и — боже — она была так возбуждена сейчас, что звуки отражались о стены комнаты.  Она сменила хватку на игрушке, пальцы уверенно обхватили основание, найдя более устойчивый упор и нажала кнопку, усиливая режим: вибрация внутри неё резко нарастила темп, превратившись из мягкого пульса в стремительную, захватывающую волну. Тело отреагировало мгновенно — она вздрогнула, невольно выгнув спину. Ощущения обрушились лавиной: интенсивные, насыщенные, пронизывающие каждую клеточку. Внешняя вибрация точно легла на тот самый чувствительный пучок нервов.  — Чёрт, Сынчоль… — сорвалось с её губ, голос дрогнул, превратившись в низкий, протяжный стон, — М… Да… ещё немного глубже… — прошептала она, растягивая слова в долгом, дрожащем стоне. Она нажала кнопку ещё раз. В тот же миг интенсивность вибраций удвоилась, обрушиваясь на неё мощным, пульсирующим потоком. Тело мгновенно откликнулось: ноги задрожали, мышцы напряглись, а по позвоночнику пробежала волна острого, пронзительного удовольствия. Она инстинктивно покачала бёдрами, подстраиваясь под новый, более стремительный ритм. Движения стали чуть рваными, но оттого ещё более чувственными — каждое покачивание отзывалось вспышками жара, растекающегося от центра вниз и вверх, заполняющего всё тело. Рука, сжимающая игрушку, двигалась уверенно, но пальцы слегка подрагивали от накатывающих волн ощущений. Пятки впились в твёрдый паркет, словно пытаясь найти опору в этом вихре чувств. Пальцы на ногах непроизвольно сжались, а затем расслабились, будто пытаясь уловить и удержать каждый импульс, пронзающий тело. Мышцы живота напряглись, и она ощутила, как жар там, внизу, начал нарастать. Было трудно оставаться тихой при такой интенсивной вибраций и яркой фантазии парня перед собой.  Она скулила и дергалась вокруг игрушки. Это приятно — так приятно. Представлять его еще приятнее. На мгновение она забыла, что находится одна в комнате. Что его нет рядом. Голова была затуманена возбуждением — реальность размылась, превратилась в череду ярких образов. Внезапно волна удовольствия накрыла с головой — настолько острая, что она не смогла сдержать крик. Спина резко выгнулась, позвоночник изогнулся дугой, а из груди вырвалось его имя — протяжное, дрожащее. Внешний вибратор игрушки продолжал своё гипнотическое движение, точно попадая в такт её пульсации. Каждое касание отзывалось вспышками света за закрытыми веками, заставляло мышцы сжиматься в судорожном ритме. Колени непроизвольно сдвинулись, затем разжались — это было почти беспомощное движение, попытка хоть как‑то справиться с интенсивностью стимуляции, которая пронизывала каждую клеточку тела. Это довело ее до сокрушительного оргазма — тело свело судорогой. Девушка практически ощущала вес его тела на своем и растяжение его члена внутри. Она срывается, мечется по полу, сжимая плотно бёдра.   — Сынчоль…  Да… Пожалуйста…— голос дрожит, садится от стонов. Оргазм гуляет по телу мягкой растекающейся медленно затухающей волной, захватывающей до кончиков пальцев. Мышцы постепенно расслаблялись, отдаваясь приятной, почти невесомой истоме. Дыхание, ещё недавно рваное и прерывистое, становилось ровнее, глубже, наполняя лёгкие успокаивающим ритмом. Когда туман в её голове начал рассеиваться, она протянула руку, чтобы выключить игрушку. Не имея сил подняться, она небрежно бросила ту на пол рядом с собой. Та глухо стукнулась о паркет, но это звук уже не имел для неё значения. Сейчас она была слишком измучена, чтобы двигаться.

____

В тишине его квартиры, за тонкой стеной, что разделяла их миры, Сынчоль слышал. Сначала — шорох. Потом — дыхание. Он сидел в полумраке, за столом, перед ноутбуком, но не работал. Просто сидел. Смотрел в пустоту. Но потом — звук. Тихий. Едва уловимый. Потом — вздох. Не грустный. Не уставший. А дрожащий. Он замер. Повернул голову к стене. К той самой, за которой — она. И тогда он услышал её. Не слова. Но дыхание, которое стало глубже. Пауза. И — имя. — Сынчоль… Он резко вскочил.  Сердце ударило в грудь, как будто хотело вырваться. Она произнесла его имя. Тихо. Хрипло. Как будто он стоял перед ней. Подошёл к стене. Прижал ладонь к холодной поверхности. И услышал больше. Шорох ткани. Лёгкий стон — сдержанный, почти мечтательный. Ещё имя. Его имя. Но уже не просто — как обращение. А как призыв. Как молитва. — Сынчоль… — прошептала она, и в этом шепоте было всё: и жар, и тоска, и желание, которое больше не могло прятаться. Он закрыл глаза. Представил. Как её руки скользят по телу. Как она думает о нём. Он услышал, как её дыхание стало прерывистым. Как оно сбилось. Как она задержала его — на мгновение. И как выдохнула — тихо, дрожаще, с именем на губах. — М… Да… ещё немного глубже…   И он знал — это было для него. Даже если он не был там. Даже если она не видела его. Это было его имя, что звучало в её тишине. Это были его руки, которых не было, но которые она чувствовала. Это был он, кого она хотела. Сынчоль опустил голову на стену. Лоб касался холодного бетона. Но внутри — пожар. Забежать к ней. Схватить. Поцеловать. Сказать: «Я слышал. Я знаю. И я тоже. Каждую ночь. Каждый день…» Но он не пошёл. Он стоял. Слушал. Потому что теперь он знал: Она хотела его. Всего. Как и он — её.

***

Утро выдалось насыщенным. Хела проснулась рано, хотя и спала плохо. Слишком много снов. Слишком много образов. Слишком много его.  Она проснулась, не сразу открывая глаза, будто боялась, что реальность развеет то, что осталось с ночи.  Потом — душ. Долгий. Горячий. Она надела бордовое платье — а под ним бордовый комплект, правда лишь низ от него. Обтягивающие по бёдрам платье, с глубоким вырезом на спине, который открывал кожу до середины позвоночника, и не менее изящным декольте. Ткань — шёлк с лёгким блеском. Оно подчёркивало каждый изгиб ее тела. Хела вышла из квартиры, закрыла дверь, поправила сумочку на плече. В лифте, как всегда, пахло кофе и пылью. Нажала кнопку первого этажа. Двери начали закрываться — медленно, с лёгким скрипом. — Подожди, — раздался голос, и чья-то рука встала между дверями. Двери открылись. И перед ней — Сынчоль. Он был в тёмных джинсах и чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы сверху. Длинные волосы зачесаны назад, будто он только что провёл по ним рукой. Глаза — темные. И в них — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. — Доброе утро, — сказал он, заходя внутрь. Он чувствует её. Каждый сантиметр. Каждый аромат её тела.  — Доброе, — ответила она, стараясь говорить ровно. Но голос дрогнул. Они стояли рядом. Близко. Слишком близко. Воздух сжался. Дышать стало тяжелее. Он нажал «1». Тишина. Двери лифта начали закрываться, Сынчоль уже собирался сказать что-то еще. Но слова застряли в горле. Он замер. Потому что увидел её. Роскошную. Соблазнительную. Невероятную. Шёлк переливался при каждом дыхании, подчёркивая изгибы, которые он раньше только представлял. Он, человек, который умел держать лицо в любой ситуации — в переговорах, в кризисах, но сейчас — потерял дар речи. Его взгляд скользнул по ней. Медленно. Снизу вверх. От каблуков — к стройным ногам, к бёдрам, которые двигались в такт ее нервным переступаниям с ноги на ногу. К талии. К груди, подчёркнутой вырезом, вздымающийся в её нервном дыхние. К шее. К губам. И он не отвёл глаз. Потому что не мог. Потому что она была слишком красивой, чтобы смотреть в сторону. Он просто стоял. Сжимал кулаки. И думал: «Боже, как я хочу прижать её к стене. Сейчас. Здесь». Она чувствовала его тепло, взгляд, его запах — дорогого парфюма.  — Что? — спросила она, чуть приподнимая бровь, замечая, как он застыл, — Ты так смотришь, будто впервые меня видишь. — Я впервые вижу тебя такой, — выдохнул он, голос низкий, хриплый, — И, честно… я не уверен, что выдержу, если ты будешь на меня так смотреть ещё хотя бы минуту. Уголок её алых губ приподнимается в улыбке. Не снисходительно. А победно. — А если я не перестану? — Тогда, — сказал он, делая шаг ближе, — Лифт может застрять. И в этот момент — он и правда нажал кнопку аварийной остановки. Лифт дёрнулся. Свет мигнул. Где-то внизу что-то щёлкнуло. Потом — медленно — шагнул к ней. — Серьёзно? — она засмеялась, нервно, — Я опаздываю на девичник, а ты решаешь устроить мне романтическое заточение? — Романтическое? — Ну… — она замялась, — Мы вдвоём. В тесном пространстве. Ты находишься слишком близко ко мне. Это же начало фильма.  — А какой конец ты хочешь? — спросил он тихо. Она посмотрела на него. И вдруг поняла: он знает. Знает, что она думала о нём. Что касалась себя, произнося его имя. Что хотела его. Хочет.  — Тот, где ты перестаёшь притворяться, что мы просто соседи, — сказала она, — И говоришь, что тоже слышал. Вчера. За стеной. — Я слышал, — ухмыльнулся он, — Каждое дыхание. Каждый стон. Свое имя. Она не отступила. — И что ты чувствовал? — То же, что и чувствовал, когда открыл твой маленький секрет в той коробке, — он ухмыляется, победно, зная все ее тайны.  — У взрослой девочки взрослые игрушки, — небрежно пожимает она плечами, стараясь держаться уверенно, хотя его слова ошарашили её.  — То, что сейчас чувствую, — прошептал он, приближаясь, — Что хочу сорвать это платье. Что хочу поцеловать тебя сначала здесь, — он провёл пальцем по линии её шеи, — потом здесь — коснулся ключицы, — и потом — везде. Она задержала дыхание. Мурашки затанцевали на её теле.  — А если я хочу, чтобы ты остановился? — Тогда, — сказал он, одной рукой обнимая её за талию, другой — поднимая подбородок, — Ты мне соврешь. А я очень не люблю, когда мне врут.  И в этот момент — свет погас. А потом — вспыхнул красный аварийный огонёк. И в его свете — он поцеловал её. Не нежно. Не осторожно. Жадно. С животной страстью.  Отражение в зеркальных стенах лифта множит их. В каждом осколке зеркального пространства — она, дрожащая девушка, чьи очертания размываются под напором горячих, властных губ.  Он хватает её за талию — резко, но в то же время с почти болезненной точностью, будто боится упустить даже миг этого безумия. Прижимает к холодной зеркальной стене, и контраст температур пронзает её сознание: ледяная гладь за спиной и обжигающий жар его тела впереди. Сынчоль целует её снова — и снова, и снова, словно не может насытиться этим прикосновением. Его губы жадно ловят её сбившееся дыхание, каждое прерывистое всхлипывание, каждый тихий вздох, вырывающийся из груди. В этом поцелуе — ни капли нежности, лишь необузданная, почти дикая страсть, что разгорается всё ярче с каждой секундой. Он слегка оттягивает зубами её пухлую нижнюю губу — едва ощутимо, но достаточно, чтобы по телу пробежала волна дрожи. Этот едва заметный укус заставляет её пальцы судорожно сжаться на его шее. Сынчоль прижимается к ней всем телом — плотно, отчаянно, без остатка. Через плотную ткань джинсов она отчётливо чувствует его возбуждение, и это осознание вырывает из её груди несдержанный, прерывистый стон. Звук тонет в их поцелуе, вибрируя на губах. Их губы продолжают нещадно терзать друг друга — в этой схватке нет победителей и побеждённых, только желание, что окутало обоих моментально.  Его губы скользнули ниже — теперь они на её шее. Сынчоль целует неторопливо, но с такой сосредоточенной страстью, что у Хелы подкашиваются колени. Затем — лёгкий укус, едва ощутимый, но достаточный, чтобы по коже разбежались мурашки, а внизу живота завязался тугой, сладкий узел. Она не в силах сдержать реакцию: голова сама откидывается назад, открывая ему ещё больше пространства для ласк, а из приоткрытых губ вырывается сдавленный, глухой стон — звук, наполовину заглушённый пульсирующей тишиной лифта. Её пальцы судорожно впиваются в его волосы, слегка сжимая пряди, будто пытаясь одновременно и удержать его, и притянуть ещё ближе. Он продолжает свой чувственный путь: один поцелуй сменяет другой, оставляя на её коже огненный след. Шея, ключицы, линия плеч — его губы исследуют каждый сантиметр, впитывая её запах, пробуя на вкус её кожу. Каждое прикосновение — нежное и горячее, пылающее даже в тусклом красном свете аварийной лампы, придающем сцене оттенок запретной красоты. Ладони Сынчоля скользят по её плечам, пальцы цепляются за тонкие лямки платья. Ему нравится, как она дрожит. Ему нравится, что она слишком податливая в его руках. А Хела тает. Буквально тает в его объятиях. Каждое движение его губ, каждая ласка растворяет её волю, оставляя лишь чистое, необузданное желание. — Боже, принцесса, — произнёс Сынчоль, медленно оглядывая свою работу — то состояние, до которого он её довёл. Его взгляд скользил по её раскрасневшемуся лицу, по припухшим от поцелуев губам, по растрепавшимся волосам, поедва заметным следам на шеи, — Если бы я знал, что ты такая вкусная, я бы не сдерживал себя…  Хела сглотнула, пытаясь избавиться от колючего комка, застрявшего в горле, мешающего сказать ей хоть слово. Каждое поглаживание его ладоней по её ногам отзывалось в теле волной дрожи. Руки Сынчоля продолжали свой неторопливый путь — пальцы плавно скользили по гладкой коже, будто изучали каждый сантиметр. Его прикосновения были одновременно нежными и властными, заставляли её тело отзываться на каждое движение, изгибаться навстречу. Внезапно, словно поддавшись внезапному импульсу, он подхватил край её нижнего белья, приспуская его, и лёгким движением откинул вещь в сторону, туда, где лежала её сумка. С губ Сынчоля вырвался довольный, низкий смешок — звук, полный триумфа и необузданного желания. В его глазах вспыхнули озорные огоньки, а на губах заиграла полуулыбка — он явно наслаждался каждой секундой, каждым мгновением этой чувственной игры. Его рука медленно скользнула вниз и крепко обхватила её бедро. Хватка была настолько сильной, что она невольно вздрогнула, уже представляя, как на нежной коже проступит лиловый силуэт его пальцев. Не дав ей опомниться, с глухим рыком, он поднял её на руки. Она инстинктивно обвила его торс ногами, прижимаясь ещё теснее. Его ладони уверенно легли на её ягодицы, слегка сжимая, пока губы вновь нашли её губы — жадно, требовательно, без намёка на снисхождение. А потом, словно предвкушая её изумлённый вздох, Сынчоль плавно опустился на колени, не отпуская её взгляд. Движением, одновременно властным и трепетным, он закинул её ноги себе на плечи, прижимая её спиной к прохладной зеркальной поверхности. Теперь она оказалась в его полной власти — а он, глядя на неё снизу вверх, крепко держа за бёдра. — Так представляла? — хмыкает он, самовольно ухмыляясь.  — Сынчоль, что ты делаешь? — выдохнула она, глядя на него в этой немыслимой позе. Голос дрогнул, а в широко распахнутых глазах смешались изумление и тревога.  Не отвечая, он прижался губами к её ноге, начиная свой мучительно сладкий путь: от колена вверх, к бедру, покоившемуся на его плече. Каждое прикосновение было нарочито неторопливым, дразнящим, будто он намеренно растягивал эту пытку, наслаждаясь каждым её прерывистым вздохом. Когда его губы коснулись внутренней стороны бедра, она невольно вздрогнула, чувствуя, как жар разливается по всему телу, скапливаясь где‑то внизу, становясь почти невыносимым. Он продолжал свой путь к самому центру этого пожара, разгорающегося в ней по его воле. Ей ничего не оставалось, кроме как откинуть голову назад, зажмурить глаза, прикусить губу до лёгкой боли, пытаясь удержать рвущиеся наружу звуки. Пальцы сами нашли его волосы, вцепились в них, будто ища опору в этом вихре ощущений. А он не спешил. Провел языком по складка медленно, тщательно. И лишь когда она уже была на грани, когда дыхание стало рваным, а тело непроизвольно подалось навстречу, он наконец надавил на самый чувствительный бугорок. Её тело выгнулось дугой, безмолвный крик застрял в горле, превратившись в тихий, протяжный стон. А он наблюдал — снизу, впитывая каждую деталь: как сомкнулись её веки, как приоткрылись губы, как дрожат ресницы. Его взгляд скользнул по её ключицам, украшенным следами его зубов, — отметками, которые он оставил с особым, почти собственническим удовольствием. В этот момент она была прекрасна в своей беззащитной страсти, и он знал: она принадлежит ему целиком и полностью. Зеркало запотевало. Жар их тел превращал крошечное пространство в раскалённую печь, где не было места ни разуму, ни сдержанности. Он чувствовал, как она дрожит — сперва едва уловимо, затем всё сильнее, всё отчаяннее. Её тело отзывалось на каждое прикосновение, на каждое посасывание, на каждое движение его языка. Его руки впились в её бёдра с почти болезненной силой, удерживая её на грани. Он усилил напор — с жадностью, с одержимостью. Девушка невольно сжала пальцы в его волосах, направляя его. Её бёдра сами собой начали двигаться — сперва робко, затем всё смелее, в попытке задать свой ритм, ускорить это сладостное безумие. Она выстанывала его имя, прикрывая глаза. Но Сынчоль не позволил ей взять верх. Мощным, уверенным движением он сомкнул руки вокруг её бёдер, сжав их плотным кольцом, пригвоздив её к прохладной зеркальной поверхности. Этот властный жест заставил её вздрогнуть — не от боли, а от пронзительного всплеска возбуждения, от осознания, что она полностью в его власти. Хела издала долгий, протяжный стон — такой сладкий, такой откровенный, что он эхом разнёсся по шахте лифта. В этом звуке смешались и мольба, и покорность. Казалось, даже стены вокруг покраснели от стыда, а соседи давно спрятались по своим квартирам, стыдливо закрыв уши, чтобы не слышать этого голодного акта страсти. Её ноги неконтролируемо задрожали. Она ощутила, как внизу живота нарастает знакомое сладкое пульсирующее напряжение. Но это было совсем не похоже на ощущения от её игрушки — глубже, острее, пронзительнее. Оно захватывало каждую клеточку тела, подчиняло каждую мысль. Это было настоящее, живое — и принадлежало только ему. А его губы и язык продолжали свою пытку. Каждое движение с изощрённой точностью, каждое касание попадало в цель, раскручивая внутри неё невидимую спираль наслаждения, которая с каждым витком становилась всё туже, всё горячее, всё невыносимее. Хела больше не могла сдерживаться. И волна накрыла её — мощная, ослепительная. Тело выгнулось дугой, позвоночник изогнулся в неконтролируемом спазме чистого наслаждения. Она задрожала в его руках, словно стремясь убежать от нестерпимого блаженства, но он держал крепко, не позволяя вырваться. Сынчоль не останавливался. Его движения стали мягче, но не прекратились — он словно дирижировал её оргазмом, продлевая его. Он чувствовал, как её мышцы сокращаются, как дыхание становится всё более поверхностным, как пальцы, держащие его за волосы, постепенно слабеют. Наконец она обмякла в его руках — безвольная, опустошённая, дрожащая. Её тело расслабилось, будто вся сила разом покинула её, оставив лишь блаженную истому. Дыхание вырывалось прерывистыми всхлипами, а на губах застыла полуулыбка — выражение абсолютного, всепоглощающего удовлетворения. Из её глаз тихо струились слёзы. Они блестели в красном свете лифта, катясь по раскрасневшимся щекам, оставляя за собой едва заметные влажные дорожки. Сынчоль замер на мгновение, заворожённый этой картиной. Он плавно поднял её, помогая обрести равновесие, и она инстинктивно обвила ногами его бёдра, прижимаясь всем телом, а он уже жадно сцеловывая каждую слезинку.  Его руки дрожали — едва заметно. Дрожь пробегала по пальцам, когда он принялся расстёгивать ремень. Это была лихорадка желания, почти болезненная в своей интенсивности. Каждый щелчок пряжки, каждый рывок ткани отдавался в тишине лифта с неприличной отчётливостью. Девушка уткнулась носом в его шею, вдыхая опьяняющий запах его парфюма. Её губы невесомо касались горячей кожи, оставляя нежные поцелуи, а затем — лёгкие, дразнящие покусывания мочки уха. Каждое прикосновение было пропитано какой‑то сокровенной нежностью, будто она пыталась поблагодарить его за доставленное удовольствие.  — Ты… ты в порядке? — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный неожиданной, почти трогательной заботы. В этом вопросе смешались и тревога, и нежность, и немое признание: «Я боюсь причинить тебе боль». В ответ девушка лишь обвила его бедра ногами крепче, намекая что пора бы продолжить, притягивая его ближе, заставляя его издать сдавленное рычание при прикосновение бедрами к его возбужденному члену. — Нетерпеливая, принцесса, — он вводит только головку, и сразу же ощущает, как ногти впиваются в его плечи.  Он продолжал входить в неё — медленно, тягуче, почти невыносимо для него самого. Каждое движение отдавалось в теле пронзительным, почти болезненным наслаждением. Наконец он замер, полностью погрузившись в неё, давая её телу время привыкнуть к его размерам, ощутить всю полноту соединения. — Сынчоль… — едва слышно прошептала она, пальцы её невольно сжались, царапая его плечи. Да, он был куда больше той бездушной игрушки.  — Тише, принцесса, тише, — прошептал он, касаясь губами её шеи, словно пытаясь сгладить первые острые грани ощущений своим тёплым, нежным прикосновением. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её кожу, — Сейчас будет хорошо, — шепчет он почти беззвучно. Как только он ощутил, что её тело наконец расслабилось — начал двигаться. Её тонкие пальчики инстинктивно вцепились в его напряжённые, широкие плечи. Под пальцами она чувствовала, как перекатываются его мышцы — живые, пульсирующие, полные неукротимой силы. С каждым новым движением его уверенность лишь крепла, превращаясь в неудержимый поток. Он двигался быстро, порывисто — его толчки становились всё резче, всё глубже, вбиваясь в её податливое тело. Ритм был диким, необузданным.  Хела изо всех сил пыталась уловить этот бешеный ритм, подстроиться под него, но очень скоро сбилась, потерявшись в ощущениях. Она сосредоточилась на том, чтобы контролировать дыхание и стоны, которые рвались наружу, не спрашивая разрешения. И тогда он сорвался. Его движения стали ещё более резкими, почти грубыми. Звук звонких, отчётливых шлепков слился в единую симфонию с её охрипшим голосом и его шумным, прерывистым дыханием.  Она отчётливо чувствовала, как его тело напрягается всё сильнее — мускулы словно окаменели, дыхание стало рваным, прерывистым. Его движения теряли плавность, становились резче, почти отчаянными, будто он балансировал на грани, пытаясь удержать контроль, но с каждой секундой всё больше поддавался безудержному порыву. Каждый мощный толчок отдавался лёгкой дрожью в стенах лифта — кабина едва заметно вздрагивала, но ему было абсолютно плевать. Весь мир сузился до крошечной точки, где их тела сливались воедино: горячие, влажные, идеально подходящие друг другу. Хела ощущала, как внутри нарастает новая волна — мощнее, ярче предыдущей. Её тело трепетало, сжималось вокруг него, отзываясь на каждое движение судорожной дрожью. И тогда пальцы Сынчоля нашли пульсирующую точку, неспешно, почти лениво обвели её круговыми движениями — несколько мучительно сладких прикосновений — и Хела содрогнулась всем телом, утонув в оргазме. Её губы безвольно прошептали его имя, но из горла вырвался лишь прерывистый стон, полный восторга и капитуляции. Всё вокруг растворилось в ослепительной вспышке, оставив лишь эхо его имени на её дрожащих губах. Оргазм накатил внезапно — мощной, неудержимой волной, от которой потемнело в глазах и перехватило дыхание. На мгновение мир вокруг растворился в ослепительной вспышке, оставив лишь оглушительное биение сердца и жар, разливающийся по всему телу. Её тело непроизвольно выгнулось дугой, каждая мышца напряглась до предела. Всё напряжение, копившееся долгими минутами, вырвалось наружу в немом крике, застывшем на приоткрытых губах. В ту же секунду силы покинули её — тело обессиленно обмякло, а из груди вырвался тихий, дрожащий всхлип. Пальцы, ещё недавно цепко вцепившиеся в его плечи, теперь едва удерживались, скользя по горячей коже. Он сделал ещё пару резких, судорожных толчков — последние, отчаянные попытки удержаться на краю. Его движение оборвалось одновременно с собственным пиком наслаждения: он излился на её подрагивающие бёдра, чувствуя, как последние волны удовольствия прокатываются по телу. Низкий, хриплый рык вырвался из его горла. Он прижался к её шее, оставляя на коже жадный поцелуй, смешанный с легким покусыванием.  Его собственное окончание оказалось неожиданно бурным — таким мощным, каким не было ещё никогда. Каждое нервное окончание пылало, каждая клеточка тела пульсировала в унисон с её затихающими судорогами. Хела осторожно провела пальцами по его лицу, убирая волосы с его широких бровей. Он смотрел на разгоряченную, тяжело дышащую девушку таким глубоким и любящим взглядом, что в сердце в её груди невольно сжалось. Он наклонился и положил на её распухшие от поцелуев губы самый мягкий, самый трепетный поцелуй за весь вечер.  — Больше никаких игрушек? — спросил он, глядя ей в глаза, — Потому что я не собираюсь отпускать тебя из своей постели… Голос — низкий. Почти шёпот. Но в нём — сталь. Не гнев. Не упрёк. А требование. Как будто он непросто спрашивает о вчерашнем. А переписывает правила. Как будто говорит: «Теперь ты моя. И игры кончились». Хела подняла на него глаза. Взгляд — не испуганный. Не виноватый. А вызывающий. Даже игривый. Но в глубине — дрожь. От пережитого. От того, что только что произошло между ними в этом лифте, где красный аварийный свет окрашивал всё в цвет страсти. — Только если ты будешь занят, — закусила она губу, смотря ему в глаза.  Он застыл. На миг — в его глазах мелькнуло что-то дикое. Что-то, что не вязалось с его сдержанностью. Что-то первобытное. Собственническое. — Маленькая проказница, — смеется он, придерживая ее за талию, так как её ноги еще дрожали от пережитого оргазма. 

***

— Извини-извини, знаю что опоздала, — вырвалось у Хелы, как только она появилась в дверях гостиной, где уже собрались все подруги и сестра. В комнате повисла тишина. Все девушки медленно повернули головы в её сторону, как будто в замедленной съёмке. Кто-то застыл с бокалом шампанского в руке, кто-то — с кусочком на вилке. Атмосфера мгновенно стала напряжённой.  Нана, в белом шелковом халате, медленно подошла к сестре. Её взгляд был прикован к шее Хелы — прямо к тем бордовым следам, идеально совпадающим по цвету с её платьем. — Ну что ж… — протянула Нана, приподнимая бровь и ухмыляясь, скрещивая руки на груди, — Всё-таки не просто сосед?