Запах твоего страха — вишня

      Прошло шесть дней. Шесть бесконечных, серых дней, в течение которых время в особняке Чонгука словно застыло в густом, вязком киселе. Снаружи мир продолжал жить: падал и таял снег, машины гудели на проспектах, а Сокджин затаился, зализывая раны. Но внутри больничного крыла ничего не менялось. Тэхён по-прежнему лежал неподвижно. Его лицо стало еще более прозрачным, а под скулами проступили резкие тени. Если бы не мерное пиканье мониторов и легкое колебание грудной клетки, можно было бы подумать, что он превратился в восковую фигуру. Доктор Пак заходил каждые три часа. Он проверял зрачки, менял капельницы, изучал графики мозговой активности, но каждый раз лишь тяжело вздыхал, стараясь не смотреть в глаза Чонгуку. Показатели были стабильны, раны затягивались, тело было готово жить — но сознание Тэхёна упорно отказывалось возвращаться. Он словно заблудился, и не мог найти дорогу назад. Чонгук за эти шесть дней почти перестал быть человеком. Он превратился в живое воплощение скорби. Он практически не ел, лишь изредка выпивая чашку черного кофе, который ему приносил Чимин. Кожа приобрела нездоровый оттенок. Он не выходил из палаты, не переодевался, и только запах хвои, который раньше был сильным и властным, теперь едва улавливался, смешиваясь с едким запахом антисептиков. — Шесть дней, Тэ… — прошептал Чонгук на седьмую ночь. Его голос был настолько сорван, что больше походил на шелест сухой листвы. — Ты обещал быть моей правой рукой. Ты обещал, что не оставишь меня. Ты ведь слышишь? Врачи говорят, что ты просто спишь. Хватит спать. Пожалуйста. Он прижал ладонь Тэхёна к своему лицу. Рука была теплой, но пугающе безжизненной. Чонгук закрыл глаза, и по его щеке, прямо на пальцы Тэ, скатилась одинокая слеза. — Мы уничтожили половину бизнеса Джина за эти дни, — продолжал он, надеясь, что новости о мести хоть как-то зацепят сознание Тэхёна. — Юнги с Чимином зачистили порт. Мы нашли тех, кто это сделал… но мне плевать на них. Мне плевать на весь этот город, если ты не откроешь глаза. Я готов всё вернуть, слышишь? Пусть Джин забирает всё, пусть я стану никем, только вернись. В коридоре, за прозрачным стеклом палаты, стоял Чимин. Его состояние было не лучше. После того выезда в порт он стал пугающе тихим. Он больше не плакал навзрыд, его глаза были сухими и горящими. Он часами сидел в тире или проверял системы безопасности вместе с Юнги. Юнги подошел к нему сзади и положил тяжелую ладонь на плечо. — Он не просыпается, Юнги, — безжизненно произнес Чимин. — Прошло шесть дней. Врач сказал, что если за неделю ничего не изменится, то шансы на полное восстановление начнут падать. — Врач говорит о цифрах, Чимин-и, — Юнги развернул его к себе, заставляя посмотреть в глаза. — А Тэхён всегда срал на цифры. Он вернется. Ему просто нужно время, чтобы понять, что здесь его любят больше, чем там, в темноте. — А если он решил, что без него нам будет безопаснее? — Чимин поднял на него взгляд, полный отчаяния. — Ты ведь знаешь Тэ. Он всегда жертвовал собой. Что если он специально не возвращается, думая, что так Джин оставит нас в покое? Юнги ничего не ответил. Он сам задавал себе этот вопрос каждую ночь. В особняке пахло отчаянием. Зима за окном стала еще суровее, и казалось, что лед пробирается внутрь, замораживая их сердца вместе с надеждой. Чонгук в палате снова склонил голову на край матраса. Он начал тихо напевать мелодию, которую Тэхён часто мурлыкал себе под нос, когда работал с документами. Это был единственный звук в мертвой тишине комнаты, прерываемый лишь механическим ритмом сердца, которое продолжало биться вопреки всему, но не давало никаких ответов. Шестой день подходил к концу, унося с собой последние крупицы терпения и веры.

***

Ночь на восьмые сутки была самой холодной. В палате горел лишь тусклый ночник, отбрасывая длинные, изломанные тени на стены. Чонгук сидел в кресле, его голова бессильно упала на матрас рядом с бедром Тэхёна. Его пальцы по-прежнему переплетались с тонкими пальцами Тэ, но хватка ослабла — сознание Чонгука, измученное неделей бодрствования, наконец провалилось в тяжелый, лихорадочный сон. И вдруг тьма перед глазами рассеялась. Чонгук стоял в их спальне в особняке. В комнате было тепло, пахло его любимым парфюмом с нотками вишней. Огромные окна были открыты, и в них лился мягкий закатный свет, окрашивая всё в золотисто-вишневые тона. Никаких больничных коек, никаких капельниц, никакого запаха смерти. — Чонгук-и… Этот голос прошил его насквозь. Чонгук резко обернулся. Тэхён стоял у окна — живой, здоровый, в том самом мягком светлом свитере, который еще не был залит кровью. На его щеке не было царапин, а в глазах плясали те самые озорные искры, которые Чонгук мечтал увидеть снова. Тэхён улыбнулся и сделал шаг навстречу. Чонгук замер, боясь пошевелиться, боясь, что этот мираж рассыплется от малейшего вздоха. — Ты пришел, — прошептал Тэхён, подходя вплотную. Он протянул руки и мягко положил ладони на щеки Чонгука. Его прикосновение было невероятно реальным — теплым, нежным, со знакомым трепетом в кончиках пальцев. Тэхён потянулся вверх и коснулся губами лба Чонгука, затем виска, и наконец его губы накрыли губы Чонгука в глубоком, бесконечно нежном поцелуе. В этом поцелуе было всё: вкус вишни, обещание вечности и невыносимое облегчение. Чонгук судорожно выдохнул, обхватывая Тэхёна за талию, притягивая его к себе так сильно, что, казалось, они стали одним целым. Он чувствовал биение сердца Тэхёна под ладонью — четкое, сильное, ритмичное. — Я здесь, Чонгук-а. Я рядом, — шептал Тэхён прямо в его губы, обнимая его за шею и зарываясь пальцами в отросшие волосы на затылке. — Не плачь. Посмотри, я ведь живой. Тэхён прижался лбом к его лбу, и Чонгук чувствовал его дыхание на своей коже. Это было настолько правдоподобно, что Чонгук поверил. Он поверил, что кошмар закончился, что оврага не было, что кровь на снегу — лишь дурной сон. Он зарылся лицом в шею Тэхёна, вдыхая его родной аромат вишни, и впервые за долгое время почувствовал, как из его души уходит ледяной холод. — Я никогда тебя не отпущу, — всхлипнул Чонгук, сжимая свитер Тэ на спине. — Слышишь? Никогда. — Тогда просыпайся, — тихо сказал Тэхён, отстраняясь и глядя на него с бесконечной любовью. — Проснись и забери меня домой. Мир начал дрожать. Золотистый свет стал ослепительно белым, тепло сменилось резким холодом антисептиков. Чонгук вскинулся в кресле, едва не перевернув его. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он тяжело дышал, озираясь по сторонам в полумраке палаты. Реальность ударила под дых: писк мониторов, белые стены и неподвижное, бледное тело Тэхёна под простыней. На его губах всё еще горело призрачное ощущение поцелуя, а в носу стоял запах вишни, но реальность была пуста. Чонгук закрыл лицо руками, и его плечи затряслись в беззвучных, мучительных рыданиях. Слезы текли сквозь пальцы, капая на одеяло Тэхёна. Это было слишком жестоко — получить всё в сновидении и очнуться в этом аду. — Тэхён… пожалуйста… — выл он сквозь зубы. — Я видел тебя. Ты был там. Почему ты не проснулся вместе со мной? Он плакал так, как не плакал никогда в жизни — от бессилия, от несправедливости, от того, что его мозг сыграл с ним эту злую шутку. Он прижался мокрым лицом к руке Тэхёна, сотрясаясь от рыданий, не замечая, что за дверью палаты застыли встревоженные Юнги и Чимин. Но в этот самый момент, когда Чонгук уже готов был сдаться, по палате разнесся едва слышный звук. Это был не писк прибора. Это был тихий, надтреснутый выдох. Чонгук замер, перестав дышать. Он медленно поднял голову, боясь, что это продолжение галлюцинации. Но веки Тэхёна, мелко задрожали.