Кухни

Декабрь, 2027 год. «Белое платье, белая фата, В объятиях слёз и улыбок Будете навсегда…» Рука невольно и молниеносно тянется к старенькой, но по-прежнему безотказной магнитоле, в сердцах переключая трек. Ну его нахуй! Не стоит добивать себя окончательно — не для того он уже битый час колесит по городу на любимой «Хонде», бесцельным, абсолютно отсутствующим взглядом всматриваясь в бесконечность неумирающих московских огней. Спидометр показывает почти сотню, но Владислав и не думает сбавлять скорость. Полупустая трасса вполне позволяет разгуляться — благо все нормальные люди уже давно и благополучно сидят по домам. У него тоже, по идее, есть дом. Знать бы ещё — где он. Руки с силой сжимают обивку руля, а из груди вырывается едкий, сухой смешок. А что тебе, Владик, собственно, не нравится? Ленка не устраивала — другую нашёл. Хорошую. Идеальную. Хоть завтра в ЗАГС с тобой готова — а ты выёбываешься, нос воротишь. Чернокнижник и сам не ожидал от себя такой бурной реакции: что тема окажется настолько больной, что он распсихуется, зассыт, как последний болван, прыгнет в тачку и уедет — топить печаль в бензине и этом позорном… бегстве? «Не нужно тебе это. Не нужно», — Толя, блять, конечно же, как всегда выскажет своё «авторитетное» мнение. И, как всегда, окажется прав. Всё-таки развод с Еленой дался ему не так уж легко. Да и не хотел он этого развода, если честно — просто переписки с Ксюхой оставлял практически на видном месте. Оксанка, Оксанка… Услужливое воображение тут же рисует её образ: задорная, розовощёкая, пышнотелая брюнетка. В две тысячи двадцать шестом, на момент их знакомства, ей было тридцать пять. Она пришла к нему на приём с какой-то банальной мистической хернёй — видела, слышала её везде, где только можно, и та отчаянно мешала жить. Оксана почти сразу поразила Владислава своей эрудированностью, адекватностью и — что особенно — более чем грамотным подходом к собственному состоянию: у психиатра была, курс лечения проходила, да вот не помогло. Череватый, разумеется, даму посмотрел и причину нашёл — мелкую бесятинку, очень удачно зацепившуюся за отчаянно пробивающиеся экстрасенсорные способности. Способности были так себе, но упрямые, просящие работы. Он объяснил, что откуда берётся, успокоил и предложил дистанционное наставничество. Которое очень скоро переросло во встречи офлайн — долгие, захватывающие и давно выходящие за границы какой-либо «эзотерики». На губы наползает вымученная, кисловатая улыбка. И какого, спрашивается, чёрта он на неё повёлся? Да, красивая. Да, неглупая. Да, поначалу было интересно. А потом адреналин схлынул: развод худо-бедно состоялся, всё устаканилось — и Оксанка стала какой-то… Пресной. Обыкновенной. Почти такой же, как сотни других. Дворники упрямо скребут по лобовому стеклу, не оставляя и следа от хрупких, некогда невероятно красивых снежинок. А может… может, и не в Ксюхе-то дело? Может, это он охуел? Отупел, омертвел, «зажрался» — как любят писать эти проклятые, никогда не затыкающиеся хейтеры. Боли становится слишком много. Слишком. Кажется, ещё немного — и она раздавит его, расплющит ебучей бетонной плитой. Или каким-нибудь, блять, тягачом-грузовиком, который, хищно сверкая фарами, несётся по встречке. А вот хер тебе! Машина Владислава неожиданно и — что удивительно — единственно верно сходит с трассы и заворачивает в какой-то узкий переулок. Тормозит, почти без труда отыскав парковочное место. Рука сама, будто на автомате, тянется к пачке вонючих дешёвых сигарет, купленных хуй знает в каком занюханном ларьке. Сейчас, пожалуй, только они способны вернуть его к жизни — заставить хоть как-то продолжить дышать. Противный, горький дым наконец проникает в лёгкие. Дышать и вправду становится… легче? Лишь относительно. Наверное, со стороны можно было бы подумать, что на него ебанули приворот — о чём до сих пор судачат всевозможные фанаты-хейтеры, да и Ленка с матерью на кухне. Но приворота здесь быть не могло. Оксанка, благодаря ему, конечно, теперь кое-что может, но куда ей, блять, до двукратного чемпиона «Битвы сильнейших»? Да и специалиста, способного на добротную, «долгостоящую» любятину, не сыскать днём с огнём. Стало быть, здесь едва ли замешана мистика. Стало быть, он проебался и запутался сам. Стало быть, он… Кобель обыкновенный? Отчаянный, почти истерический смех рвётся из горла — хрипловатым, каким-то старческим кашлем. Нет, он никогда, отнюдь, не был святым, но… У него и в мыслях не было ебать всё, что движется. Да и будь он таким — разве смог бы прожить столько лет с Ленкой? А Оксанка… просто появилась в нужное время и в нужном месте. Влад вцепился в неё, как утопающий в соломинку — как в спасение от заебавшей серости и бытовухи. А по факту… Мысли плавятся, шипят и то и дело грозят взорвать голову. Да пошли они все нахуй! Может, и не нужны они ему обе? Может, он вообще ещё не встретил ту единственную — ту самую, от которой не захочется бежать? Ещё не успел? Не нашёл? Или… Когда-то бездарно, совершенно по-идиотски просрал. «Когда устанешь, приходи, приходи, приходи… На кухни, В бережных и нежных хрущёвках, Хранилище надежд для потомков, Рассыпанная соль на клеёнке…» Доносится — ударяет в уши будто откуда-то с небес — и грудь, и душа Владислава разрываются, взрываются шквалом адских, неудержимых, оказывается, так бесчеловечно томившихся внутри все эти годы, рыданий. А он сам вдруг оказывается в далёком две тысячи двадцать пятом — когда эта песня злоебуче орала из всех утюгов. Когда он боролся за валяющуюся нынче, хуй знает где, золотую «Руку» — в самом масштабном эзотерическом проекте страны. Когда всё было ярким. Живым. Настоящим. Когда он однажды совершенно случайно — совершенно намеренно — выловил в одном из таинственных коридоров старинного особняка одну красивую зеленоглазую колдовку. И прижал к стене — как в последний раз. — Бабонька… — страстно, в беспамятстве выдыхал чернокнижник куда-то в нежную, беззащитно-пьянящую в своей обнажённости шейку Изосимовой, ощущая уже знакомую, сука, тесноту в собственных красных штанах. Ещё бы! Сегодня бабонька была особенно огонь: распущенные, прямые, чуть пушащиеся чёрные (свои — что немаловажно) волосы; незамысловатый, почти нюдовый макияж, который на самом деле шёл ей больше всех остальных; и… это блядское чёрное обтягивающее платье с таким декольте, что — потеряешься навсегда и обратной дороги не сыщешь. — Ты же мой хороший… — тёплая, изящная ладошка прошлась по его спине ласковым, невесомым, почти любовным поглаживанием — и Череватому окончательно сорвало крышу. — Владислав! Владислав, это что такое?! — чернокнижник был безжалостно возвращён в реальность в тот самый момент, когда его губы уже жарко, неистово целовали пышные, упругие, так зазывно выглядывающие из выреза вершины, а руки нагло, почти по-хозяйски сжимали талию. — Совсем дуба, что ли, рухнул? — возмущённо, но, чёрт возьми, так мило причитала колдовка, одёргивая платье и пытаясь привести себя в относительный порядок. — Средь бела дня… — А если б среди ночи? — не спешил сдаваться мужчина, поправляя несуществующую складочку где-то в районе бёдер и тут же отстраняясь, сжимаясь под её взглядом — слишком непоколебимым, слишком знакомым, слишком ранящим даже его, казалось, давно покрывшееся чёрной ядовитой копотью сердце. — Владислав… — она смотрела устало. Без ярости, без упрёка. Растерянно, понимающе, нежно. С болью смотрела — и Череватый чувствовал себя последним ублюдком. — Прекрати, пожалуйста. У тебя прекрасная семья, и я не хочу быть той, кто… — Ангелин, это не твои проблемы, — руки чернокнижника невольно, честное слово, словно сами по себе, сжали маленькие (по сравнению с его-то) изящные ладони Изосимовой. — Я же не слепой, я вижу, как ты на меня смотришь. — Владислав, не заставляй меня применять силу! — женщина безапелляционно и слишком резко вырвала свои руки. Теперь Ангелина смотрела на него строго, холодно, почти карающе — без единого намёка на прежнюю нежность. — Не разочаровывай меня окончательно. И не пиши мне больше. Мы с тобой исключительно коллеги. Давай останемся ими до конца. Она уходила — а Влад и не пытался догнать. Не писал, да и не смог бы: вполне ожидаемо обнаружил себя в чёрном списке. Понимал Череватый, что своей эксцентричной — и, вероятно, грубой — выходкой он нахуй разрушил всё то нежное, хрустальное, едва ли уловимое, что, как оказалось, между ними было. И что, как оказалось, чертовски сложно вернуть обратно — если вообще возможно. Невозможно. Влад понял это, едва заглянув в её измождённые глаза, полные, казалось, ещё большей печали и совсем свежих слёз, — уже утром следующего понедельника. Понял, когда её, несмотря на все холодности и разногласия, по-прежнему мягкая, по-матерински заботливая рука пыталась всучить ему этот блядский браслет. Когда эта суровая, ещё более прекрасная в своей неприступности женщина безапелляционно выдернула ладонь из его рук — не оставив более ни шанса на себя, ни надежды на новую, пусть даже когда-нибудь возможную в этой реальности, встречу. «Молоко на губах обсохло, Всё могло быть неплохо, Всё могло быть неплохо, Всё могло быть…» Да. Наверное, могло. И, быть может… Может? Почти дотлевший окурок обречённо летит куда-то в окно, а дрожащие руки тут же хватают лежащий рядом на переднем сиденье айфон, разрывающийся от бесконечных звонков (несостоявшейся?) невесты. Может, настало время наконец узнать, где же его кухни — и ждут ли его там хоть самую маленькую, хотя бы микроскопическую малость? В «ВКонтакте» диалог с Изосимовой находится без особого труда. Тогда Ангелина не заблокировала его здесь — то ли забыла, то ли… надеялась. Даже после всего надеялась, что он когда-нибудь напишет. И он написал. Не сразу, конечно, но написал: поздравил с парочкой каких-то тупых, языческих, но, кажется, рьяно почитаемых колдовкой праздников. Удивительно, но она не заблокировала. Даже поблагодарила — сухо, сдержанно, без изысков. Влад был рад и этому. Писать что-то ещё не решался — дабы не погружаться вновь в то ебучее время, в ту ебучую, казалось, худо-бедно, но уже пережитую боль. Что ж. Кажется, настало время пережить её снова. Прожить — и, быть может, вернуться к жизни после долгого, летаргического сна, длящегося почти два года… «Вы в Москве сейчас?» — еблан. Айфон едва не летит в окно — а иначе никак. Иначе он сам скорее вылетит из окна пятидесятого этажа высотки «Москва-Сити», чем осмелится вновь взять в руки это чудо — чудовище техники и увидеть, что же она ответила. Ответила ли. Ещё сильнее — почти до смерти — хочется курить. И он курит: первую, вторую, третью — до блевоты, до рвущихся наружу лёгких, до полного, нечеловеческого отрешения. До абсолютной готовности принять всё — и от суровой, так блядски редко проявляющей к нему снисходительность судьбы, и от самой ласковой и понимающей на свете — и самой же безжалостной и своевольной женщины. «Диктуй мне номер свой», — командуют строгие чёрные буквы на белом, с непривычки слепящем глаза, фоне «ВКонтакте» и Владислав, кажется, готов разрыдаться снова. От счастья. От неверия. От невероятности. От невозможной, раздирающей душу и горло, ещё вчера казавшейся бредом пациента Кащенко, мысли о том, что совсем скоро он услышит её голос вновь — вживую, а не в записи каких-нибудь трёхсотлетних эфиров, которые она, впрочем, теперь так редко проводит. Он скинет свой номер почти в то же мгновение. И она наберёт — минуты через три, через ебучую адскую вечность. Он непременно ответит. Он расскажет ей всё. Заплачет — впервые, откровенно, без стеснения. Но она не осудит. Терпеливо, не перебивая, выслушает. Поверит. И, кажется, простит. А после вышлет сообщением адрес, на который можно будет приехать. И он будет на месте где-то через полчаса. Без цветов, без всего — неправильно. Но он напрочь забудет о правилах, забудет, нахуй, обо всём на свете, как только железная серая дверь откроется и он увидит её — и тотчас же накинется с объятиями. — Ангелина… — а пахнет она, оказывается, всё так же. Древесиной пожелтевших страниц старинных чернокнижных писаний, блядским церковным ладаном и хвоей заснеженных карельских лесов, в которых Владик доселе не бывал никогда — разве что в далёком две тысячи двадцать пятом, когда так же, в беспамятстве, в сладостном, уёбанском отчаянии утыкался ей в шею и чувствовал себя дома. — Дурачок, какой же ты дурачок… — голос колдовки дрожит от подступающих, отчаянно рвущихся наружу слёз, но Череватый не может позволить этим негодникам явиться миру. Хватит. Эта женщина и так слишком, слишком много плакала. Плакала из-за него — и отчего-то в этом не было ни малейших сомнений. — Я никуда, никуда больше не уйду, — неистово, остервенело шепчет чернокнижник, покрывая страстными, неудержимыми поцелуями её — по-прежнему самое прекрасное в мире личико, на котором, кажется, совсем не появилось новых морщин. Влад заметит их немногим позже — когда будет долго, долго, до дыр в глазах, блять, долго разглядывать без преувеличения охуенное тело этой женщины в постели, после уже свершившихся безумств. Да, эту ночку соседи Изосимовой запомнят надолго — и это ведь ещё далеко не конец. — Моя Геля… — так же, как и тогда, как после сотни раз во снах, выдыхает Череватый куда-то в шею колдовки, кончиками шаловливых пальцев вырисовывая на её обнажённых ключицах не то сердечко, не то что-то куда менее приличное. — Ты это своей… второй сообщил, где ты? — аккуратно, но уверенно убирает с себя его руки Ангелина, безапелляционно принимая вертикальное положение. — Я же сказала, что не сплю с женатыми. — А кстати, я сейчас и не женат, — беззаботно, легко, как не смеялся уже давным-давно, хохочет Владик, обнимая женщину за плечи и нежно целуя в лысинку на макушке. — Не успел. «Слава Богу», — мысленно выдыхает чернокнижник, благодаря этого самого, прости господи, Бога — от которого много лет как отрёкся и в существовании которого, по правде, никогда не сомневался — за то, что послал ему эту дурацкую, так заебавшую в далёком две тысячи двадцать пятом песню. За то, что он всё понял. За то, что решился. За то, что теперь точно знает, где его дом — и его «Кухни»… «На этих кухнях Радостны дни твои Радостны дни твои Радостны дни твои…»