После предложения

      — Я напишу вам. Сообщите мне, если передумаете.       — И вы не…       — Что? — ему, казалось, не терпелось уйти.       — И вы не поцелуете меня на прощанье? — прошептала она, заботясь о том, чтобы никто в доме не услышал.       — А вам не кажется, что для одного вечера было достаточно поцелуев? — ответил он и с усмешкой посмотрел на неё сверху вниз. — Подумать только, такая скромная, хорошо воспитанная молодая женщина… Я же говорил вам, что вы получите удовольствие, верно?       — Нет, вы просто невыносимы! — воскликнула она в гневе, уже не заботясь о том, услышит Мамушка или нет. — И я ничуть не буду жалеть, если вы не вернётесь.       Она повернулась и, взмахнув юбкой, ринулась к лестнице: она была уверена, что вот сейчас почувствует его тёплую руку на своём плече и он её остановит. Но вместо этого он распахнул дверь на улицу, и холодный воздух ворвался в холл.       — Я всё же вернусь, — сказал он и вышел, а она так и осталась на нижней ступеньке, глядя на захлопнувшуюся дверь.       Тихие, осторожные шаги по лестнице, чтобы не разбудить всех в доме, давались Скарлетт очень тяжело. Она не знала, что было тому причиной — алкоголь, который, как ей казалось, давно покинул её тело вместе со слезами, выплаканными в рубашку Ретта в библиотеке, или произошедшее после. Это до сих пор казалось ей очередной его злой шуткой, или её пьяным сном. Скарлетт готова была поверить скорее в то, что она допилась до белой горячки, чем в то, что сказанное им было чистой правдой. В то, что сам Ретт Батлер предложил ей руку… И пускай не сердце, но свои деньги.       Хотя даже в то, что он правда предложил ей это, Скарлетт поверить было легче, чем в то, что она согласилась.       Нет, то, что она рада была получить власть над его деньгами, которых было намного больше, чем все представляли, казалось более чем правдоподобным. Но всё остальное, его сердце и… Как Скарлетт только могла по своей воле дать согласие на это, пусть и после всего выпитого? Она что, совсем тронулась умом? Выйти за Ретта, этого мерзавца, каких ещё надо поискать, прекрасно зная, что после свадьбы ей придётся терпеть его в своей постели, как она терпела покойных супругов…       Остатки виски в крови Скарлетт вдруг ударили ей в голову, и она вынуждена была остановиться, преодолев лестницу лишь наполовину, и схватиться за перила, чтобы устоять на месте. Она только могла порадоваться тому, что никто не видит её в этот момент, всё равно испытывая желание провалиться сквозь землю от стыда. Её лицо, шея, да всё тело, казалось ей, было покрыто красным цветом, будто она скупалась в кипятке.       Губы Скарлетт, истёрзанные сильнее, чем когда-либо, всё ещё горели, помня горячие и кружащие голову получше любого виски поцелуи Ретта, а глаза её были затуманены отнюдь не опьянением, а чем-то более опасным.       Он ушёл, пообещав вернуться, но те пугающие чувства, которые этот демон снова пробудил в ней своими наглыми прикосновениями и грязными словечками, как тогда, посреди дороги из горящей Атланты, не желали отпускать её обессиленное тело. Разница была лишь в том, что на этот раз у Скарлетт на руках не осталось повозки с умирающей Мелани и детьми, чтобы помочь ей отвлечься и спастись от этих порочных мыслей, как и от огня, сжигающего её плоть.       На этот раз осталась лишь она и желание… Желание чего — для неё пока было великой загадкой, решение которой Ретт ей, увы, не оставил. Как он только посмел, негодяй!       Скарлетт стояла, опираясь на перила, и тяжело переводила дыхание, в котором резкий запах одеколона смешался со спиртом. Она прислушивалась к своему телу и думала над тем, что чувствует. С удивлением Скарлетт осознала, что несмотря на позднее время и изматывающий день, она вдруг ощутила необычный прилив сил. От её прежней слабости не осталось и следа. Более того, её тело было полно жизни, как никогда раньше. Оно пылало ею.       Тело Скарлетт, вопреки остаткам разума, которые она ещё сохраняла, настойчиво требовало, чтобы к нему прикоснулись, приласкали… Так, как никто и никогда не делал этого раньше. И чтобы это были только его руки. Грубые, но до боли желанные, покрытые красивыми венами руки…       У неё перед глазами всё плыло, но, как она осознала, не от опьянения или усталости, а от чего-то иного, более сильного. Будто очнувшись, Скарлетт, насколько могла, бегло огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что свидетелей её странному состоянию точно не было. Коридоры и лестница были пусты, нигде не слышались шаги или хлопающие двери. Наконец, она собралась с силами, оторвалась от перил и, покачиваясь, заставила себя преодолеть последние несколько ступенек.       Скарлетт решила, что о том, как она могла так легко согласиться выйти за Ретта, и о том, хочет ли, пока не стало поздно, взять своё слово назад, она подумает завтра, уже на свежую голову. Пробираясь по тёмному коридору мимо комнаты чутко спящей Питтипэт со своими туфлями в руках, она просто не была способна больше думать ни об этом, ни о чём-либо другом.       В её кружащейся от чувств голове не осталось мыслей ни о чём, кроме желания оказаться в своей спальне, чтобы поскорее сбросить с себя это уродливое чёрное платье и лечь в постель. Для чего — Скарлетт до конца не было понятно, поскольку она чувствовала, что заснуть всё равно не сможет ещё долго. Но ей так сильно, как никогда, не терпелось освободить тело от тяжёлой ткани, натирающей раздражённую кожу, и вздымающуюся грудь, покрытую каплями пота — от плена удушающего корсета.       Во всём был виноват он, этот чёрт… Скарлетт не знала, как именно, но не сомневалась, что всё это было делом его рук. Ей казалось, будто это они обвиваются вокруг её шеи во тьме и душат её.       Когда Скарлетт, едва не перецепившись через порог, наконец оказалась в своей комнате и как можно тише закрыла за собой дверь, она уже едва не задыхалась. Это было удивительно, учитывая, что она носила корсеты с четырнадцати лет и привыкла к ним, как к своей собственной коже. Но в тот момент он показался ей клеткой, сдерживающей её горящее тело, не дающей ему найти нужного освобождения. Было очень холодно, но Скарлетт вдруг стало жарко, как будто она и вправду была в огне.       Мамушка видела десятый сон в своей комнате (по крайней мере, Скарлетт очень на это надеялась). Проходя вглубь тёмной спальни, она решительно сбросила со своих плеч платье и так безжалостно потянула за шнуровку корсета, будто хотела порвать её к чертям. Только тогда, когда чёрная ткань наконец упала к её ногам, а корсет повис на её теле, Скарлетт впервые за весь день смогла свободно вдохнуть. Она громко чертыхнулась, совсем не как леди, запутавшись ногами в своём же платье и чуть не упав.       Раздражённо отбросив его подальше, Скарлетт остановила взгляд на недопитой бутылке виски, оставленной ею на столе. Она манила её к себе, но Скарлетт вдруг поняла, что не хочет напиваться до беспамятства этой ночью. Не хочет забывать лишающие рассудка поцелуи, крепкие объятия Ретта, его страстный шёпот, горячее дыхание на своём лице… Скарлетт хотела их запомнить, чтобы понять, что он с ней сделал, как заставил её согласиться выйти за него. Она дала себе слово выяснить это.       Не зная до конца, что делает, Скарлетт схватила ещё не сгоревшую свечу со стола и приблизилась к зеркалу, почти чёрному в темноте, освещая свою дрожащую тень в отражении. Она не понимала, что именно хочет в нём увидеть. Её чёрные волосы были ужасно растрёпаны, а зрачки в покрасневших глазах казались ей необычно тёмными и большими. Хотя, скорее всего, это была всего лишь игра непостоянного света свечи, она всё равно напугала Скарлетт. Она выглядела совсем другой. Не той Скарлетт, которая сошла по лестнице час назад. Не той, что полчаса назад согласилась продать душу дьяволу.       Остановив взгляд на своих губах, она невольно перестала дышать. Скарлетт никогда не видела их такими. Они и правда выглядели так, будто она их целый час кусала. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, она поднесла к лицу палец и нерешительно коснулась их. Как будто хотела убедиться, что произошедшее в библиотеке не было плодом её больного воображения. Нет, в этом сомневаться не приходилось. Не сдержавшись, Скарлетт провела языком по истёрзанной поверхности нижней губы. Она всё ещё могла почувствовать его вкус, поверх виски и одеколона. Горький, но приятный. Будоражащий её до глубины души.       Ретт целовал её не трепетно и нежно, как Эшли. К своему ужасу, Скарлетт осознала, что его грубость отнюдь не была ей так противна. Лёгкая боль, которую оставили после себя его настойчивые губы, делала воспоминания о его бесстыдных ласках более осязаемыми. Скарлетт казалось, что она до сих пор чувствовала сильные руки Ретта на своём теле, и была бессильна перед желанием почувствовать их снова.       Выходит, кроме как ради денег, она согласилась стать его женой и мириться со всеми его прихотями только потому, что ей нравились его поцелуи, нравилось, как он обнимал её? Не отрывая взгляда от своего тёмного отражения, Скарлетт скользнула пальцем от губы ниже, на подбородок. В темноте ей мерещилось, что она могла видеть следы от пальцев Ретта там, где он её касался, когда терзал её губы своими, но то было лишь разыгравшимся воображением. К её счастью или сожалению.       Прежде чем она успела подумать, что делает, Скарлетт поддалась странному желанию и обвила пальцами свою изящную шею. Она поймала себя на мысли, что невольно представляет пальцы Ретта, грубые и натёртые, на месте своих. Хочет, чтобы он прикасался к ней так, как она прикасается к себе сама. Чтобы гладил нежную кожу, чтобы надавливал, оставляя следы…       Скарлетт не сдержала громкого вздоха, когда поняла, что воображает о Ретте подобные непристойности вполне осознанно, и не может остановиться. Леди, тем более совсем недавно овдовевшая, не должна была и просто не могла заниматься подобным. Так бесстыдно касаться своего тела у зеркала, да ещё и думая при этом о ласках какого-то чужого ей негодяя… Вот только он уже полчаса как был её будущим мужем. Хоть пока и не подарил ей кольцо, но то были лишь условности.       В конце концов, Скарлетт была наедине, в своей собственной спальне. Никто не мог узнать, чем она занимается. Более того, она уже согласилась выйти замуж снова в день похорон своего мужа. Что могло быть хуже?       Скарлетт не хотела прекращать. Её тело быстро охватило приятное, дрожащее волнение, как тогда, когда Ретт раздвигал её губы своими и касался её зубов своим языком. Думая, как хорошо ей тогда было, она поглаживала пальцами свою шею, и смотрела на грудь, всё быстрее вздымающуюся в растянутом корсете, под тонкой рубашкой. К своему удивлению и стыду, Скарлетт почувствовала, что её соски стали очень чувствительными и напряглись, как будто от холода, хотя внутри она пылала. От их трения с тканью рубашки ей было очень щекотно и… странно. Горячо.       Может быть, ей и правда нездоровилось? Скарлетт не исключала этого, чувствуя слабость в дрожащих ногах и мурашки, бегающие по влажной от пота коже. Она хотела продолжать касаться, гладить себя везде, где ей хватало решительности, представляя, что это Ретт… Ещё больше хотела оказаться в постели, лечь на спину, чтобы расслабить знобящее тело.       Прежде чем это сделать, Скарлетт наконец сбросила с себя корсет и отправила его на пол, к давно забытому платью, оставаясь в одной лишь белой рубашке. Будто зачарованная, она медленно скользнула взглядом по дрожащим очертаниям своего тела под простой хлопковой тканью. Дыхание Скарлетт становилось всё прерывистее, сердце колотилось в её груди всё быстрее. Она знала, что нравилась Ретту, что заставляла его чувствовать… Не любовь, но похоть. Порочное желание. Он сам признался ей в этом здесь, в Атланте, казалось ей, в другой жизни.       Это желание оказалось настолько сильным, что заставило его жениться на ней, только чтобы он мог… сделать с ней всё, что захочет.       Осознание, что ей придётся жить с Реттом и делить с ним постель, уже не смущало Скарлетт, как раньше. Думая о том, что он хочет её настолько сильно, насколько мужчина может хотеть обладать женщиной, она чувствовала себя такой привлекательной и желанной, как в шестнадцать лет, и касалась своего тела сквозь ткань рубашки уже более смело, бесстыдно. Прикусив губу, Скарлетт обхватила ладонью одну свою грудь. Сначала ласково, трепетно, а затем — более грубо. Так, как по её мнению это сделал бы он.       Она чувствовала подозрительную влагу в своих панталонах, как будто у неё пошла месячная кровь. Вот только это не могла быть она. Живот Скарлетт потягивало, но совсем иначе, не так, как в особые дни месяца. Это было совсем другое чувство, горячее, требующее внимания. Мучительное, но сладострастное, приятное. Скарлетт испытывала его раньше лишь от поцелуев Ретта. Только теперь оно было в разы сильнее.       Не в силах устоять перед соблазном, она прикоснулась к своему дрожащему животу сквозь рубашку и медленно провела пальцами по нему, чувствуя, как внутри разливается будоражащее всё тело тепло, как полчаса назад, во время поцелуев с Реттом. Скарлетт, казалось, не могла остановиться, и не могла отвести горящих страстью глаз от своего отражения в зеркале. Ей было слишком хорошо, чтобы прекращать. Она сглотнула слюну, когда невольно скользнула пальцами ниже живота, близко к самому сокровенному месту. Скарлетт как будто было щекотно, и волнительно…       Она желала большего, чем просто касаться себя, думая о губах и руках Ретта. Этого ей было ничтожно мало, как и его поцелуев, отчаянных, страстных, но не переступающих некую черту. Скарлетт поняла, что хотела бы, чтобы он не только целовал её, но и… Чтобы он что? Обнимал её не только за плечи, но и шарил своими грубыми руками по всему её телу? Чтобы сказал, что хочет овладеть ею здесь и сейчас, как когда-то ей говорил Эшли? Чтобы Ретт…       Скарлетт вдруг отшатнулась от зеркала, отдёрнув руку от своего живота так резко, будто обожглась. Её глаза в отражении были испуганно раскрыты, лицо пылало красным ещё гуще, чем прежде, а кровь оглушительно стучала в её висках. Она не знала, был ли это страх перед неведомым, запретным желанием, накалившем её плоть до предела, стекающем каплями влаги по дрожащим бёдрам, или перед пониманием, что тогда, у лестницы, она правда, пускай и всего мгновение, хотела, чтобы Ретт не уходил, а остался с ней. На всю ночь.       Скарлетт, к её стыду, было не впервой думать о том, чтобы позволить мужчине, который не приходится ей мужем, овладеть своим телом. Она хорошо помнила тот день, когда Эшли признался ей, что был готов взять её на сырой земле, в грязи около Тары… И тогда Скарлетт была согласна. Она чувствовала, что не стала бы противиться, если бы он правда сделал это.                    Желание отдаться Эшли всегда казалось ей естественным и совсем не порочным. Вины за него Скарлетт никогда не чувствовала. Но страсть, которую в ней силой распалил Ретт этим вечером и намеренно оставил неудовлетворённой, была совершенно иной. Скарлетт боялась её, боялась саму себя, осознавая, что она и вправду позволила бы Ретту овладеть своим телом этой ночью, если бы он того захотел. Более того — она сама хотела бы, чтобы он это сделал. Бесчестными ласками он вынудил её хотеть его, трепетать, изнемогать и касаться себя, думая о нём. Как продажную женщину. Какой позор.       Скарлетт пришлось закрыть свой рот ладонью, чтобы не закричать, настолько её пугали собственные мысли, заходящие слишком далеко. Хотя, возможно, дело было не в самих мыслях, а в том, как её тело отвечало на них. Она сама не заметила, как сжала дрожащие ноги, будто надеясь, что это поможет облегчить горячий зуд между ними. Не помогало.       Несмотря на ноющую потребность, Скарлетт решила прекратить непотребство, которым занималась, пока не стало слишком поздно. Её плоть умоляла, чтобы она продолжала гладить и ласкать её, но Скарлетт была непоколебима. Чувство, что она делает нечто неправильное, не покидало её. Стараясь не обращать внимание на ощущение неудовлетворённости, жгущее под кожей, Скарлетт заставила себя окончательно убрать руки со своего тела.       В последний раз взглянув на своё лицо, искажённое испугом и раздражением, в зеркале, она отвернулась от него. Приблизившись к застеленной постели, она решительно задула все свечи, которые горели на столе, а затем, в полной темноте, наконец забралась под тяжёлое одеяло. Скарлетт мечтала сделать это весь ужасно долгий день, но желанного облегчения так и не почувствовала. Она лежала на спине, закрыв глаза и отчаянно стараясь расслабиться. Ничего не выходило.       Скарлетт надеялась, что сможет заснуть, и огонь, которым она была охвачена с того самого мгновения, когда Ретт впервые за этот вечер её поцеловал, погаснет сам по себе. Но ей становилось только хуже.       Её как будто лихорадило. Она раздражённо вертелась на неудобной кровати, меняла стороны, на которых лежала, пытаясь найти походящее положение, но всё без толку. Странный зуд глубоко под кожей, который Скарлетт не могла почесать, не желал затихать. Он только усиливался, когда она закрывала глаза, надеясь провалиться в забытьё, и снова видела Ретта, опасно нависающего над ней, охватывающего её трепещущее тело своими руками…       Скарлетт, только устроившись на спине, резко открыла глаза и испуганно уставилась в непроглядную темноту перед собой. Её грудь тяжело вздымалась под одеялом, твёрдые соски ныли, как будто она снова была в положении, и горячий пот, который скапливался в ложбинке между грудью, каплями стекал на дрожащий живот, обжигая покрытую мурашками кожу. Скарлетт это уже не на шутку раздражало. Ей было так жарко, что в конце концов она откинула тёплое одеяло прочь. И это не помогло. Явное ощущение того, как от горячей влаги ткань панталон прилипла к её внутренней стороне бедра, тоже не делало ситуацию лучше.       У Скарлетт возникло желание сорвать с себя эту чёртову рубашку, неприятно натирающую кожу. Стыд не позволял ей спать обнажённой, да и в комнате было слишком холодно. Раздосадованно выдохнув в пустоту, она в отчаянии перевернулась на живот, и поморщилась, почувствовав трение ноющих сосков о постель, но, по крайней мере, оно хоть как-то отвлекало от невыносимого жжения в её теле.       К Скарлетт пришло осознание, что в подобном состоянии она уже пребывала ранее, ещё будучи девицей. Только тогда его виновником был не Ретт, а Эшли, приходящий к ней во снах. Дальше невинных поцелуев они не заходили, но её юное тело так же трепетало, изнывая от потребности в прикосновениях, о которых она знать не могла. И так же эта чесотка под кожей лишала её спокойствия и сна, охватывая плоть неведомым огнём и разливаясь липкой влагой в панталонах. Не понимая, как она может себе помочь, Скарлетт просто терпела, сцепив зубы.       После свадьбы с Чарльзом эта проблема исчезла сама по себе и больше не возникала. Одной брачной ночи Скарлетт с головой хватило, чтобы навсегда проникнуться отвращением ко всему, связанному со своим телом. По крайней мере, так она думала до этой ночи.       Тогда, в юношестве, девичья стыдливость и неопытность не позволяли ей коснуться себя, несмотря на желание. Теперь всё было иначе. Будучи женщиной, Скарлетт не могла противиться потребности, неумолимо возрастающей в её охваченном страстью теле. Теперь она хотела зайти дальше невинных поцелуев.       Скарлетт была слишком уставшей, чтобы противиться собственному желанию, и готовой уже на всё, только чтобы успокоиться и забыться сном. Неудовлетворение, накалившееся внутри неё, дошло до вершины, и она больше не могла терпеть. Проклиная Ретта за то, что он с ней сделал, Скарлетт сдалась.       Проглотив слюну и закрыв глаза, она снова прикоснулась к себе, как тогда, у зеркала. Вновь положив пальцы на свою шею, влажную от пота, Скарлетт прислушалась к своим ощущениям. От нежных и неспешных касаний по её коже разливалось тепло, но не мучительное, как раньше, а приятное, вызывающее мурашки. На этот раз у неё перед глазами не было отражения, чтобы сосредоточиться на нём. Она действовала так, как ей подсказывали чувства.       Скарлетт даже не заметила, как, поглаживая шею, нерешительно потёрлась грудью, тоже требующей прикосновений, о простыню. От этой невольной ласки перед её закрытыми глазами что-то заблестело, а по телу прошла сильная, незнакомая ей до этого дрожь. Она поражённо ахнула, уткнувшись лицом в накрахмаленную подушку, чтобы никто не услышал.       Скарлетт замерла, слишком смущённая реакцией своего тела, чтобы двигаться дальше. Но через мгновение она, не сдержавшись, повторила это действие осознанно. Её тело задрожало ещё сильнее, и бёдра, посреди которых горело мучительное пламя, невольно сжались. Ей казалось, что она зашла слишком далеко, её пугало то, что она чувствовала, но останавливаться было поздно. Слишком уж хорошо ей было, впервые за очень долгое время.       Её рука снова скользнула на грудь и обхватила её сквозь рубашку, но не грубо, как прежде, а трепетно. Подушка вновь заглушила нерешительный вздох Скарлетт, когда она, сама не осознавая, что делает, едва ощутимо двинулась бёдрами навстречу кровати. Трение, созданное тканью её панталон, мгновенно отдалось горячей вспышкой внизу её живота, которая распостранилась по всему её телу. Это было не похоже на всё, что она испытывала ранее. Это было запретно, волнительно и страстно.       Едва не плача в подушку от стыда, смущения и нетерпения, Скарлетт повторила это движение, бесстыдно касаясь пальцами своего твёрдого соска, выпирающего сквозь тонкую ткань. По мере того, как она, ёрзая животом по смятой простыне, всё более раскрепощённо тёрлась бёдрами о мягкую поверхность, чтобы почувствовать желанное облегчение, темнота перед её глазами становилась всё светлее, а мысли её окутывала приятная мгла.       Скарлетт почти прикусила губу до крови, борясь с неожиданным желанием простонать, и не от боли, а от восхитительного чувства, стремительно созревающего в её животе, когда перед её взором снова возник Ретт. Его лицо в её сознании делало всё намного более унизительным, но она не могла ни заставить себя прогнать его, ни прекратить своё непотребное занятие. Он был таким настоящим, живым, как никогда раньше. Он снова целовал её губы, сначала нежно, а потом — с нарастающей страстью, снова прижимал к своему горячему телу и спускался своими губами ниже, на её шею…       Скарлетт резко прогнула спину, подаваясь бёдрами вперёд ещё отчаяннее, смелее, усиливая трение там, где сосредоточился огонь её страсти, где было липко и щекотно. Она чувствовала, что этого было уже недостаточно для облегчения её состояния. Чтобы загасить мучительное пламя, ей нужно было что-то большее, более сильное. И картины с участием Ретта, которые Скарлетт видела перед своими глазами, порочные, непристойные, как и то, чем она в этот момент занималась, делали только хуже.       Лишившись разума, Скарлетт позволила себе представить то, о чём никогда бы в жизни по своей воле не подумала. Ещё несколько часов назад она предпочла бы скорее умереть от стыда, чем воображать, как Ретт, без рубашки, нависает над ней, бессильно лежащей на спине, как накрывает её собой, давая почувствовать его твёрдые мышцы, его горячую кожу… Как касается губами её шеи, и спускается ниже, на грудь… Как он…       Скарлетт окончательно упала в бездну этого безумия, преодолела точку невозврата. Единственным, о чём она могла думать в тот момент, помимо ласк Ретта, было мучительное желание, от которого ей не терпелось наконец избавиться. Скарлетт чувствовала, что оно сосредоточилось именно там, где в её теле дрожала горячая влага, где, по её ощущениям, как будто билось второе сердце. Ей казалось, что, если она сейчас не прикоснётся к нему, то умрёт. В конце концов, она сдалась и сделала это.       Отбросив всякий стыд прочь, Скарлетт приподняла бёдра над поверхностью кровати ровно настолько, чтобы суметь просунуть одну дрожащую руку под свой живот и дотянуться до того, что находилось чуть ниже его, до своих крепко сжатых бёдер. У неё получилось. Уткнувшись ртом в подушку, чтобы заглушить любые звуки, одной рукой она намертво вцепилась в простыню, а другой, наконец, коснулась самого заветного места, средоточия всех пылающих в её теле чувств.       Ничто, происходящее до этого, не могло подготовить Скарлетт к той обжигающей волне, которая содрогнула её обессиленное тело, стоило ей пролезть рукой под край задравшейся рубашки и подушечкой большого пальца надавить на ткань панталон там, где под ними скрывалась самая нежная точка её плоти.       Думая, что до этого ей было хорошо, Скарлетт ошибалась. Она более решительно провела пальцем по тому же месту, и её прошиб горячий пот, а отчаянный выдох, сорвавшийся с её губ, подушка заглушить не смогла.       Зажав свой рот свободной рукой, Скарлетт открыла глаза и испуганно огляделась по сторонам, будто боялась, что кто-то наблюдал за ней и всё слышал. Конечно же, этого не могло быть. Никто и никогда не узнает…       Не способная бороться с соблазном, она повторила движение пальцем, надавив сильнее, и на этот раз добавив уже знакомое трение от шевеления бёдрами. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы всё её тело сотряслось намного сильнее. Ладонь от своего лица Скарлетт не убирала, поскольку нетерпеливые вздохи, которых она не могла сдержать, были слишком громкими для подушки.       Скарлетт оставалось только, молясь, чтобы эта пытка скорее кончилась, гладить уже несколькими пальцами свою раздражённую плоть и быстрее подмахивать бёдрами. Облегчение всё равно никак не приближалось. Она почти плакала, но не от стыда, а от нужды в том, чтобы этот огонь внутри неё наконец вырвался наружу, чтобы сжёг дотла. Не осталось в её голове ни одной мысли, ни страха, ни осознания того, что происходит.       Только болезненное тепло, волнами расходящееся по её телу от той заветной точки, которую она ласкала своими пальцами вовсю, так, будто всегда знала, как надо это делать. Как будто это было чем-то естественным и привычным ей. Её тело знало, чего хочет, и делало всё само. Сладострастный трепет среди дрожащих ног Скарлетт непрерывно рос, становился сильнее, поднимая её всё выше на крыльях удовольствия, которого она прежде не испытывала…       Желанная разрядка мелькнула во тьме перед закрытыми глазами Скарлетт, но она чувствовала, что всё ещё была далеко от успокоения, которого так отчаянно пыталась достичь. Ей нужно было нечто большее для этого… Нужен был Ретт. Не осознавая, что делает, а повинуясь только желанию своей дымящейся плоти, она попыталась сквозь туман в голове снова представить его. Мучительная страсть, охватившая тело Скарлетт, заставила её вновь допустить мысль о том, о чём она никогда бы не подумала в здравом уме.       Каким он будет мужем? Ласковым или грубым? Пылким или холодным? В последнем Скарлетт очень сомневалась. В тот момент, когда она, лаская себя, уже едва не плакала от подступающего удовольствия, больше всего ей было любопытно, как он будет вести себя с ней в постели. Леди нельзя было думать о таком… Как и касаться себя так, как это бесстыдно делала Скарлетт.       А как Ретт будет касаться её тела? Принесут ли ей его прикосновения удовольствие, подобное тому, что она испытывает в этот момент? Как он овладеет ею? Что она почувствует, когда он придавит её своим весом и войдёт…        Когда самая откровенная за всю ночь картина с участием Ретта мелькнула в воображении Скарлетт, её тело наконец сдалось. Уже чувствуя, что начинает содрогаться в разы сильнее, чем до этого, она сделала несколько последних движений дрожащими пальцами. Их хватило, чтобы окончательно толкнуть её за грань. Прежде чем Скарлетт успела понять, что с ней происходит, она безвольно лежала на животе, полностью отдавшись наслаждению, которое разлилось по её венам.       Удовольствие рассыпалось в её уставшем теле сотней ярких искр, ослепило вспышкой перед глазами, заставило едва ли не кричать, правда то было больше от испуга и неожиданности. Оно пришло не сразу, а накатило на неё постепенно. Его горячие волны омывали Скарлетт одна за другой. Сердце в её груди колотилось так сильно, что она испугалась бы, что оно сейчас остановится, если бы могла думать. А то второе, находящееся чуть ниже живота, сокращалось ещё быстрее.       Скарлетт до конца не могла осознать, что с ней только что произошло. Ей казалось, что она пережила крошечную смерть, не меньше. Иначе она не была способна описать это чувство освобождения, несравнимое ни с чем другим, и сладкую негу, охватившую её после. Настолько расслабленной и приятно уставшей она никогда не была. Ей было слишком хорошо, чтобы двигаться, чувствовать стыд или думать…       — Мисс Скарлетт, что с вами? Мне послышалось, что вы кричали.       Скарлетт подскочила на кровати, как ошпаренная, и мгновенно перевернулась на спину. Натянув одеяло до самого подбородка, она испуганно взглянула на дверной проём, в котором со свечой в руках стояла крайне обеспокоенная Мамушка. Скарлетт никогда в жизни настолько сильно не хотелось умереть на месте, но ей пришлось взять себя в руки, чтобы не вызывать у внимательной служанки подозрений.       Ей оставалось только молиться, что в темноте не было видно красноты её лица.       — Я… Мне приснился кошмар, — проклиная себя за несдержанность, Скарлетт пыталась звучать непринуждённо и скрыть своё тяжёлое дыхание. — Я в порядке, Мамушка. Можешь продолжать спать.       Она старалась говорить спокойно и уверенно. Судя по тому, как волнение на лице Мамушки сменилось пониманием, у неё получилось.       — Неудивительно, после всего, что вы пережили-то, мисс Скарлетт, — служанка тяжело покачала головой. От того, с какой жалостью она смотрела на неё, Скарлетт начала грызть совесть. — Боюсь, что призрак Фрэнка ещё многие ночи не будет давать вам спать. Я могу приготовить для вас успокаивающий чай, если хотите.       — Ничего не надо, Мамушка, — настояла Скарлетт, желая только, чтобы она побыстрее убралась прочь. — Я правда в порядке. Возвращайся к себе.       Мамушка ещё несколько мгновений поколебалась на пороге, окидывая Скарлетт, спрятавшуюся за одеялом, недоверчивым взглядом, но в конце концов пожелала ей спокойных снов и ушла, прикрыв за собой дверь. Снова оставшись наедине, Скарлетт выдохнула с облегчением. Долгим оно не было.       Сердце её медленно успокаивалось, дыхание выравнивалось, и расслабленное тело начинало мелко дрожать не от наслаждения, а от резко вспыхнувшего в нём стыда. Стоило сладкому дурману в её сознании немного рассеяться, как её начала мучить совесть. Влага между её ног, где плоть была раздражённой и натёртой, остывала, и от того, как неприятно и холодно ткань липла к внутренней стороне её бедра, Скарлетт становилось мерзко.       Она тихо, обессиленно простонала, закрыв лицо руками, как будто это могло помочь ей спрятаться от самой себя. Скарлетт не могла поверить в то, что сделала. Как она будет смотреть Ретту в глаза при следующей их встрече? Она же просто умрёт на месте.       Скарлетт, несмотря на стыд и чувство вины, было так хорошо, что она совсем не хотела думать об этом. Её тело наконец успокоилось, и глаза начали закрываться от усталости. Она решила, что все терзания совести, мысли о Ретте и прочем могли подождать до утра. Да, она обязательно подумает о произошедшем. Завтра.       Подумает о том блаженстве, которое охватило её, когда она представляла, как Ретт делает с ней немыслимые, грязные вещи. Как сладостно дрожала влага между её ног, как внутри горячо сжималась неведомая ей сила…       Когда измождённую Скарлетт окутывал сон, у неё из головы не выходили произнесённые голосом Ретта слова, пробирающиеся мурашками ей под кожу:       «Я же говорил вам, что вы получите удовольствие, верно?»