Снегопад

«Я ещё не успела испить свою осень,

А уже снегопад сторожит у ворот.

Он надежды мои, как дороги, заносит

И грозит застелить надо мной небосвод…»

***

Кабинет то озарялся тёплым светом, то снова погружался во тьму, разбавленную лишь синеватым сиянием экрана ноутбука, бьющим прямо по глазам. Ольга подпёрла рукой щёку, а другой — через каждую секунду щёлкала выключателем настольной лампы. Так много думала, что даже не могла подцепить в этой веренице ни одной конкретной мысли — не могла разгадать причины своей тоски. Но её — плоклятую тоску, такую несвоевременную перед праздниками — ещё с обеда навевал беспорядочно и бесконечно осыпающийся с мрачного неба снег. Теперь уже давно потемнело, а он всё падал и падал, мёл и заметал, холодил душу и хоронил последние надежды. Москвина должна была давно уехать, но задержалась на работе на пятнадцать минут, на полчаса, на час — а дальше совсем потеряла счёт времени и это стремление «здорового» человека домой. Что ожидало её в том доме? Ничего, никого. Потому и не спешила. А ещё — проклятый снегопад… Не было ни малейшего желания выходить за порог университета, в ледяные объятия декабря. Сейчас со снегопадом Ольгу разделяло огромное окно. В кабинете пахло сладкими духами, больше подходящими для весеннего сезона, и мандаринами, которые принесли заботливые студенты; было тепло, но женщина и не заметила, когда сходила за палантином и накинула его на плечи, поверх шифоновой блузки. Всё же окно не делало её крепость надёжной: она будто спиной чувствовала, как острые снежинки бьются, касаются кожи сквозь стекло, беспокоят и морозят. Чтобы зима пробралась внутрь, было достаточно одного вида этого тихого снегопада и собственной души, растревоженной и без его усилий. У Ольги было всё и даже больше, чем она просила: достойная должность, любимая дочь, отношения с которой тем не менее периодически искрили напряжением и нешуточными обидами, муж с плохим диагнозом, пусть и бывший, и подлец, и предатель, а ещё — глупые муки совести и нелепый страх будущего… Было всё, чтобы предпраздничного, предновогоднего настроения не было. Ещё был Вадим. Вадим Юрьевич. Всякий раз при мысли о коллеге Ольга ловила себя на невольной улыбке, скоро прятала этот порыв и смущённо отводила глаза в сторону — не важно, была ли одна или кто-то мог «поймать» её. Всякий раз он волновал в ней всё женское, чувственное и эмоциональное, и эта история о сердечном волнении начала писаться задолго до памятного поцелуя посреди Ледового дворца и сотен снующих мимо людей. Может, даже параллельно с раздражением от самонадеянности Казанцева — настолько задолго, пугающе откровенно и бесповоротно. Только продолжение их истории опаздывало, медлило, где-то, видно, затерялось. Всё было между ними — кокетство, флирт, шутки и переглядки, новые встречи, более продолжительные свидания, — но в том не было серьёзных перемен. Кто их ждал, кто был готов, кто боялся, кто не мог завести честный разговор, кто сомневался? Москвина не находила ответов. А могла ли спрашивать о том у Вадима, если не понимала и своих противоречий? Однако он был мужчиной. Разве не первый, не ведущий, не смелее и не сильнее её? Женщине, которая оградила себя от враждебного внешнего мира высокими стенами и научилась быть самостоятельной, очень хотелось этого — чтобы сильнее и смелее. Чтобы была для него просто «женщиной», а не «женщиной, которая…» Но, прежде всего, был ли мужчина ей нужен? Новой попыткой. Новым риском. Билетом в один конец для той нерастраченной нежности, что снова могла оказаться ненужной… Как протянуть голую руку к огню, если однажды уже обожглась? Этот вопрос чаще других посещал мысли, но пока Ольга лишь отдёрнула руку от лампы и потёрла виски — частое мерцание принесло ей головную боль. Она развернулась вместе с креслом, поднялась и приблизилась к окну. Тронув полупрозрачный тюль, женщина выглянула на улицу: жёлтые фонари всё ещё подсвечивали неугомонное кружение снега. Следы прохожих становились всё глубже, а их количество таяло с каждым описанным секундной стрелкой часов кругом. Все спешили домой, в тепло, к родным. Москвина вздохнула. Да, был нужен. Не мужчина — абстрактный, идеальный, когда-то сотканный в воображении из симпатий и предпочтений. И не любой — конкретный. Вадим Юрьевич. А он, когда так был ей нужен, где-то пропадал. Сказал, что не сможет распоряжаться сегодняшним вечером, руководствуясь своими желаниями. Дела, заботы, встречи с теми, кто полезнее и важнее для дел, глобальные цели и уверенные шаги — Ольга всё понимала. Но маленькая гнетущая обида от того не меньше горчила на губах. Не на Вадима, нет. Скорее на себя — на свою неосторожность. Уж не счастьем ли можно было назвать эту без повода провоцирующую глуповатые улыбки влюблённость, когда снег посеребрил не только улицы, но и волосы? Только неосторожностью. Такой манящей и сладкой неосторожностью.

«Не спеши, снегопад, я ещё не готова,

Ты ещё не успел мою душу смутить!

Неизлитую боль лебединого слова

Не тебе, а ему я хочу посвятить…»

Повернув ручку, Ольга распахнула окно — морозный порыв сразу разметал давно избавленные от заколки волосы и обжёг щёки своим резким, грубым прикосновением. Но она вдохнула полной грудью, чувствуя, как эта предельная свежесть очищает, успокаивает незваные терзания. За тихим шелестом Москвина услышала, как сквозняк пролистал на столе бумаги, скинул с него лёгкие файлы и скрипнул кабинетной дверью. Из строгого и выверенного ритма своего вальса вьюга оторвала и принесла на женские губы пару снежинок, мгновенно обращающихся водой от горячего дыхания. Ольга тронула их след пальцами и, прикрыв глаза, робко улыбнулась. — Ольга Сергеевна… Она пошатнулась, захлопнула окно, от чего словно задрожали стены, и стремительно обернулась, машинально прикладывая ладонь к сердцу, готовому выпрыгнуть от испуга из груди. В вечерний час, когда в университете не осталось никого, кроме охраны, Москвина не ждала гостей. — Ва-адим Юрьевич… Кто… Что вы здесь делаете? В тёмном кабинете она узнала его не по голосу, хриплому от мороза, — разве что по силуэту, контуры которого подсветили отблески уличных фонарей. Казанцев переминался на пороге в чёрном, щедро украшенном промыслом снегопада пальто и что-то прятал за его лацканом — Ольга заметила это, когда свет настольной лампы снова озарил пространство. — Тебя искал. Нашёл, — ответил он и прошёл к столу, за край которого она всё ещё держалась, борясь с последствиями неожиданных впечатлений. — Почему здесь? Уже поздно, все нормальные люди разошлись по домам, — хмыкнула Ольга и сама не определилась, кого больше спрашивала: Вадима или себя. — Значит, мы ненормальные. Уголки её губ неконтролируемо поползли вверх, и по кабинету прокатился тихий смешок. «Вы» привычкой ещё проскакивали в их обращениях, но сейчас прозвучавшие отчества показались особой странностью, ведь каждый раз, когда Казанцев без стука открывал дверь в её кабинет, называя «Оленькой», он всё реже успевал добавить «Сергеевна», а по другую сторону стола всё чаще оказывались какие-то коллеги, партнёры или студенты. В их паре проблемы с осторожностью были у всех. В паре?.. Однако сейчас они были одни в целом университете. — Я заезжал к тебе. В окнах темно, дверь никто не открыл. Где же ещё искать? — То есть… Если не дома, то быть я могу только на работе? — Ольга поправила очки и следом за этим движением приобрела более серьёзный вид. Вадим, словно заворожённый, наблюдал, как она подхватила со стола заколку и наспех заколола волосы — в этой трогательной небрежности стала ещё красивее. Засмотревшись и опоздав, он тем не менее продолжил парировать: — Я этого не говорил. — Именно это ты и сказал. — Ладно, хватит, — Казанцев засмеялся и, наконец, показал то, что всё ещё скрывал под пальто: достал аккуратный букет бледно-розовых, хрупких от одной мысли, как чужды вьюге и морозу, тюльпанов. Ольга безмолвно изумилась — только взметнулись брови и приоткрылись губы. Кругом хвойные ветви, цитрусы, пёстрые огоньки гирлянд — а он ей… тюльпаны в декабре? Он ей — весну в разгар снегопада? Она потянулась к цветам и пальцами осторожно, почти невесомо тронула холодные лепестки. Вздёрнула подборок, стараясь не так заметно расплавиться в захлестнувшей нежности, и произнесла: — Зачем ты приехал сюда в семь часов вечера? — А зачем ты осталась здесь до семи часов вечера? — прищурился Казанцев. — Вопросом на вопрос… Некоторые дела хочется закончить и оставить в этом году, знаешь ли. Я здесь работала. — У раскрытого окна? Он, конечно, прочитал всё по васильковым глазам ещё днём, когда от короткого диалога о планах на вечер осталось лишь неприятное послевкусие. Но неужели она и правда могла подумать, что, спустя прошедшие месяцы, для него в жизни осталось что-то дороже её присутствия, её внимания, её хрупкого, как эти цветы, сердца, вверенного ему вместе с тем первым касанием губ? — Так зачем приехал? — снова увильнула Ольга, а морозная свежесть, которую она впустила в кабинет, давно исчезла и едва ли была причиной того, что грудь стала вздыматься чаще. — Видимо… — Вадим пожал плечами, посмотрел сначала на букет, что по-прежнему держал в руках, потом на женщину, чьё волнение теперь выдавали перебирающие бант на блузке пальцы, — тоже жажду закончить одно важное дело в этом году. — В моём кабинете? Это какое же? Казанцев вздохнул. Когда-нибудь она сведёт его с ума, если сегодня он всё ещё мог называться благоразумным. Благоразумные ведь не сбегают с ужина в компании потенциальных инвесторов лишь потому, что среди заполненного гостями ресторана мимо промелькнул кто-то с запахом её духов? — Такое… — когда тюльпаны спешно оказались на столе, а согревшиеся ладони обхватили её лицо, Вадим в одном мягком, как воздух необходимом порыве прильнул к её губам своими. И чувственный поцелуй заслонил, обесцветил всё, что было не только в этом дне, но и во всей осени жизни. Неужели одного мгновения, одного прикосновения, одного человека достаточно, чтобы и приближающаяся зима — не та, что календарная — не пугала? «Достаточно», — подумала Ольга и почувствовала, что спину больше не холодил кружащий за окном снегопад, потому что на ней лежали сместившиеся руки Вадима. По телу разлилось тепло, и сладостное блаженство привело за собой кружащую голову слабость. Будто уловив состояние возлюбленной, Казанцев провёл ладонями ещё ниже — придержал её за талию. Был готов стать опорой не в одном этом моменте — в каждом следующем дне. «Глупая… Какая глупая самая умная женщина в моей жизни! Никуда и никогда не отпущу», — представлял и Вадим, сквозь поцелуй улыбаясь её обиде и этим мыслям, что были куда приятнее, чем о партнёрах, спонсорах, финансировании… Они простояли бы так до вечности, но с подоконника этажом выше сорвалось и упало, со звонким хлопком ударяя в окно, сбившееся облако снега. С плеч Ольги соскользнул палантин, и она отстранилась первой, а чтобы спрятать смущённую улыбку, повернулась к тюльпанам — прижала их к груди, зарылась носом в шёлк розово-белых лепестков, вдыхая лёгкий аромат весны, что была так далека, но вдруг посетила её в лице Вадима. Никакая сотня алых роз не заменила бы этих чувств — всепоглощающего тепла и любви… Робкой, как в юности, осторожной, трепетной и хрустальной, поздней и неподвластной вьюгам любви. Казанцев мягко перехватил женскую ладонь, опуская губы на каждую из расположенных на ней линий. Раз, другой, третий. Медленно, продолжительно, прерываясь только на краткость слов, прозвучавших больше приказом, чем предложением: — Одевайся, поехали. — Лиза на дне рождения у подруги, дома никого, кроме повесившейся в холодильнике мыши… — Ольга вернулась взглядом к нему и усмехнулась с нескрываемой досадой. — И ничего я не работала. Просто не хотела возвращаться в тишину. — Значит, меняем дом, — улыбка Вадима стала шире и хитрее, будто он уже получил главное признание. — Поехали. Накормлю, развеселю, спать уложу… Но сначала пошумим! Никакой тишины — сама предложила. — Менять дом? — в её глазах вспыхнуло отражение самых ярких в этом вечере (если не во всей их истории) чувств. Приближение неотвратимого счастья, ещё подавляемого сомнениями. — Завтра заберём твои вещи. Надеюсь, моих шкафов хватит, — Казанцев шутливо поморщился, изображая самопожертвование. — А я уж как-нибудь и на стуле костюм разложу, так и быть. — Вадим… — Я за него, — он пальцем поддел бант на её блузке и, наблюдая, как воздушно тот качнулся, снова растянул губы в довольной улыбке, поднимая глаза к растерянной Ольге. — Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе? — наконец, спросила она. — Переехала? Нет… — выждав пару мучительных для Москвиной секунд, Казанцев с упоением продолжил фантазию, как никогда близкую к реальности, истомившуюся в ожидании воплощения. — Я хочу просыпаться и первым видеть каждый день только твоё лицо. Хочу приезжать сюда вместе с тобой, чтобы все видели и знали, и иногда опаздывать. Или не иногда… Хочу складывать продукты в супермаркете в одну корзину. И чтобы все полки в ванной были заняты не моими баночками и бутылочками. Хочу засыпать на краю кровати и без одеяла, потому что кто-то вечно будет забирать его на себя… В целом, да, Ольга Сергеевна. Я очень хочу делить с тобой одну жилплощадь. И отказ не принимается. Москвина поджала губы и подумала, как удачно стояла против света: ему не увидеть влажного блеска, тронувшего глаза. Она тихо ответила: — Не очень-то и хотелось… — Отказывать или делить жилплощадь? — Спасибо, Вадим, — его очередной вопрос остался без её внимания. — «Спасибо»? — вырвалось с придыханием, и он снова обвил тонкую талию, привлекая женщину к себе. — Ты поспорила на самую странную реакцию на предложение съехаться? — За тюльпаны спасибо! — рассмеявшись в полный голос, искренне и больше не сдерживаясь, Ольга толкнула его в плечо. Вадим наклонился к ней, щекой прижимаясь к мягким волосам, и её уха коснулось горячее дыхание: — Я люблю тебя. Она знала, что он не станет разбрасываться громкими словами, что не будет играть с ней, притворяться и лукавить. Она верила ему. И давно решила доверить ту свою нежность, которая в прошлом уже страдала, болела и терялась. Пусть. Иначе к чему жизнь, если в ней отказаться от любви? Москвина провела тыльной стороной ладони по колючей щеке и аккуратно извернулась в объятиях: теперь окно — та тонкая и казавшаяся непреодолимой граница из снега и холода между ней и её свободой выбирать, чувствовать и жить — вновь было перед её глазами. Но взгляд, обращённый к нему, теперь был уверенным, торжествующим, почти горделивым, будто Ольга неслышно заявляла всё ещё властвующему за стеклом снегопаду: «Я не боюсь. Я перестану считать годы, я буду рисковать, пробовать, ошибаться или выигрывать, но никогда не поверю, что поздно. Что-то впереди… Но до того ещё далеко. Он нашёл, поймал и крепко держит меня за руку, и я не боюсь зимы».

«Я ещё разобьюсь о твою неизбежность,

Голубая метель запорошит мой дом,

Я прошу, снегопад, не заснежь мою нежность,

Не касайся любви леденящим крылом».

***

Ольга шагнула за двери и остановилась, любуясь пусть нехитрым, но предновогодним чудом: как пышно замело улицы, занесло машины, разрисовало деревья и крыши… Снегопад только усилился — то, что ещё недавно медленно кружило и опадало пушистым покрывалом, теперь летало и металось, суетилось и свирепствовало, превратилось в настоящий буран. — Давай руку, — почти прокричал Вадим, хмурясь от колкого, бьющего по щекам снега, и сразу сжал маленькую ладонь, закрытую кожаной перчаткой. Они осторожно спустились по скользкой лестнице, но, прежде чем сойти с последней ступени на землю, Москвина задержалась. Почувствовав натяжение в их сплетении рук, Казанцев обернулся: — Что-то забыла? — Это я люблю тебя, — тепло улыбнулась Ольга и решительно шагнула за мужчиной в снежное ненастье. Теперь и в её уходящем году не осталось незавершённых дел. И ничего она не забыла.

«Снегопад, снегопад, не мети мне на косы,

Не стучись в мою дверь, у ворот не кружи.

Снегопад, снегопад, если женщина просит,

Бабье лето её торопить не спеши!»