До Взлёта

Макс устал. Если говорить совсем просто. Но как сказать «просто» о чувстве, которое вросло в кости и вымыло изнутри всё, кроме тяжелого свинца? Каждую гоночную неделю он встаёт, тренируется, выходит на трассу, обнимается на ночь с Шарлем, читает в сети, как его размазывают в пасту — неважно, взошёл он на подиум или нет, — а на следующей неделе начинает сначала. Ещё мальчишкой, балансируя на лезвии ножа рядом с отцом, Макс мечтал погрузиться в сон без пробуждения. На руках и бёдрах у него целая коллекция шрамов, старых и свежих — наглядные памятки об этом. В детстве он не понимал, как можно хотеть умереть. Жизнь — это же так здорово! По крайней мере, он раньше не понимал. До того дня, как мама сбежала, бросив его на попечение Йоса и забрав с собой одну только сестру Викторию. Именно после её ухода Йос возложил на Макса обязанность выигрывать гонки, проживать жизнь, на которую у самого отца не хватило таланта. Именно тогда Максу пришлось научиться замазывать синяки забытыми мамиными тональными кремами и прятать под рукавами пит-стей последствия отцовской ярости и своих собственных дурных привычек. Был дождливый понедельник. Они с Шарлем только что отметили два года с того дня, как Макс, наконец, собрался с духом и признался ему в любви. И в тот самый день, услышав «да», Макс забыл. Вычеркнул из памяти всё плохое, что с ним когда-либо случалось. Он заблокировал номер Йоса, снова стал часто звонить маме и начал наконец-то нормально, до чувства сытости, питаться. Казалось, счастливее быть невозможно. Но потом Йос снова стал появляться на его гонках. И давать интервью. Разбирать в прессе каждую микроскопическую ошибку Макса в повороте, смаковать, как тот, мол, распустился, потерял хватку. Макс знает, что не должен слушать отца. Но если тебя не может любить родной отец — кто тогда вообще способен на это? После каждой гонки его накрывало новой волной статей, пересказывающих эти едкие, ядовитые комментарии. И каждый раз слова впивались глубже, застревая под кожей, у самого сердца. Шарль каждый день твердил, как сильно его любит, обещал быть рядом, когда Макса — нет, если Максу — станет совсем невмоготу. Но усталость копилась, с каждым днём ему становилось всё тяжелее просто дожить до вечера. И тогда он начал строить план. Макс дождался того дня, когда Шарль был вынужден улететь в Маранелло раньше — работать над новым «Феррари» сезона 2027-го. Он отвёз его на лётное поле, поцеловал на прощание, сказал, как сильно любит и что никогда не перестанет любить. И только тогда вручил Шарлю конверт. Сказал, что вскрывать его можно только после посадки, потому что внутри — очень хрупкая, нежная тайна, которую по-настоящему красиво можно прочитать лишь под солнцем Маранелло. Макс махал Шарлю, прислонившись к машине, пока тот взлетал. Самолёт оторвался от полосы, набрал высоту. На лице Макса застыла меланхоличная улыбка, которую можно было бы принять за обычную грусть расставания. Только если бы вы знали, что задумал Макс, вы разглядели бы в ней истинную эмоцию — ту, с которой смотрят на свою половинку в последний раз. Он ехал домой в полной тишине. Мысли в голове ревели с такой силой, что он до сих пор не понимал, как не разбился по дороге. Макс открыл входную дверь. Никто не мурлыкал, не терся о ноги. Никто не тявкал, требуя, чтобы его взяли на руки, — ни кошки, ни Лео. Все они были в безопасности, у мамы. Макс вошёл в ванную, открыл шкафчик и достал оттуда то, что бережно припас для сегодняшнего главного события. Пальцы коснулись ледяной стали лезвия. В голове всплыло лишь одно имя. Шарль. Макс был уверен: Шарль будет раздавлен, когда приземлится в Маранелло и с нетерпением вскроет письмо — ожидая слов любви или поддержки, а найдёт лишь горькое, последнее «прощай» от человека, которого любил. Макс был уверен: с каждым прочитанным словом сердце Шарля будет падать всё ниже и ниже, в какую-то ледяную бездну внутри грудной клетки. Макс был уверен: Шарль в панике позвонит Ландо, умоляя проверить, всё ли в порядке с Максом, и наберёт полицию. Но больше всего Макс был уверен в одном: к тому моменту, как Ландо вышибит дверь и ворвётся внутрь, будет уже слишком поздно.