Двое против всего мира

Воздух в Вене был густым от духов, пудры и заговоров. Конгресс танцевал, и Пьер чувствовал себя в своей стихии. Он был в центре внимания, сверкал остроумием, флиртовал с русской императрицей и отпускал колкости в сторону австрийского министра так изящно, что тот даже сперва улыбался, а лишь потом до него доходил яд. Он был прекрасен, невыносим и абсолютно счастлив. Уильям наблюдал за этим представлением из угла бального зала, опираясь на камин. Его лицо было каменной маской светского безразличия, но внутри всё кипело. Они выиграли. Чёрт побери, они выиграли! Ватерлоо было месяц назад. А этот... этот павлин ведёт себя так, будто это он лично скакал на белом коне во главе армии, а не отсиживался, пока его император метался по Европе. Пьер, заметив его взгляд, прислал ему через весь зал один из своих знаменитых, ядовито-игривых взглядов. Смотри, мол, как я тут всех завоёвываю. Не хуже твоего Веллингтона. Уильям ответил ему едва заметным, ледяным кивком и отвернулся, чтобы поговорить с прусским представителем. Но разговор не клеился. Он ловил каждое хихиканье, каждый звонкий смех, доносившийся из круга вокруг Пьера. И вот, когда Пьер, под хохот свиты, начал пародировать манеры Талейрана (коего все ненавидели, но боялись), терпение Уильяма лопнуло. Он видел, как лица некоторых дипломатов потемнели. Эта глупая птица могла своим щебетанием испортить всё, за что они проливали кровь последние двадцать лет. Уильям резким движением оторвался от камина и направился прямо к нему. Толпа перед ним расступалась не столько из уважения, сколько из-за той чёрной, почти осязаемой ярости, что исходила от него. — Monsieur de Paris, — его голос прозвучал, как удар хлыста по мраморному полу, заставив мелкие разговоры вокруг замолкнуть. — Мне нужно с вами обсудить один срочный вопрос. Касательно… отгрузки портвейна из Опорто. Это было настолько абсурдно, прозрачно и грубо, что у Пьера на лице на мгновение отразилось чистое изумление. Но он слишком хорошо знал этот взгляд. Это был не взгляд дипломата. Это был взгляд человека, который вот-вот возьмёт его за шиворот. Изящно извинившись перед дамами, Пьер с улыбкой последовал за Уильямом, который уже шёл прочь из зала, не оглядываясь. Они вышли на холодный балкон. Дверь захлопнулась, отрезая музыку и свет.     — Ты сошёл с ума? — зашипел Пьер, тут же сбросив маску любезности. Его глаза в лунном свете метали искры. — Я? — Уильям развернулся к нему.  — Это ты ведёшь себя как распутная актриса в кабаке, а не как представитель нации, которая едва избежала полного краха! — Крах? — Пьер фыркнул. — Nous avons survécu à la Révolution, à l'Empire... et à ce congrès ennuyeux. А ты… ты стоишь там, как мрачное привидение, и портишь всем настроение! — Твоё «настроение» может стоить нам всех плодов победы! Ты думаешь, они забыли, чьи войска маршировали по их столицам? Ты своим щегольством только напоминаешь им об этом! — Я напоминаю им о культуре! Об изяществе! О том, что Франция это не только пушки! А ты, vous leur rappelez la pluie, l'ennui et la mauvaise cuisine! Уильям шагнул вперёд, впритык к Пьеру. Тот не отступил, лишь задрал подбородок. — Пока ты тут распускаешь хвост, там, в зале, решается, будут ли у тебя границы 1792 года или тебя разрежут, как пирог! И твои шуточки про Талейрана могут склонить чашу весов не в твою пользу, мой дорогой павлин. Последнее слово прозвучало с такой ледяной презрительностью, что Пьер аж вздрогнул. Он понял. Это была не просто ссора. Уильям видел реальную опасность, которую он, увлёкшись, проигнорировал. Гнев в его глазах сменился на осторожность, а затем на привычную, язвительную маску.  — И что ты предлагаешь, о мудрый медведь? Сидеть в углу и рычать? — Я предлагаю тебе заткнуться, быть милым и невинным, а всю грязную работу оставить тем, кто умеет её делать. А сейчас we're leaving. — Уезжаем? Бал только начался! — Для тебя он окончен. — Уильям схватил его за локоть твёрже, чем того требовала светская приличия, и потащил за собой по коридору. Пьер попытался вырваться, но хватка была железной.  — Relâche! Я могу идти сам! — Сомневаюсь. Ты слишком занят тем, чтобы семенить и кланяться. Он почти втолкнул его в ожидавшую у служебного входа карету. Кучер, видевший сцены и похуже, тут же тронул лошадей. Внутри кареты царила мрачная тишина. Пьер сидел, откинувшись на спинку, глядя в темноту за окном, его щёки горели от ярости и унижения. Уильям сидел напротив, его лицо было скрыто тенью. — Je te déteste, — наконец выдохнул Пьер, и в его голосе была неподдельная, детская обида. — I know, — спокойно ответил Уильям. — Ты испортил мне вечер.  — Я, возможно, спас тебя от куда более плохого утра. Когда проснёшься и узнаешь, что Эльзас и Лотарингия теперь «исправляют историческую несправедливость» в пользу двадцати мелких княжеств. Пьер промолчал. Он знал, что Уильям прав, но это не делало ситуацию менее невыносимой. — Я был… слишком заметен? — спросил он уже тише, без вызова.  — Tu étais éblouissant. Как всегда. И так же опасен для самого себя. Павлину не место в курятнике дипломатов. Его либо ощиплют, либо посадят в клетку для всеобщего обозрения. Пьер снова замолчал. Затем он потянулся к скрытому ящичку в стенке кареты, достал оттуда фляжку с коньяком, отпил и протянул Уильяму. Тот, после секундного колебания, принял её и сделал большой глоток. — Ты мог бы сказать это вежливее, — пробормотал Пьер, забирая фляжку обратно.  — С тобой вежливость не работает. Ты понимаешь только силу.  — И это делает тебя таким же barbare, как они. — Зато этот barbarian на твоей стороне. Пока что. Они доехали до резиденции в молчании. И когда карета остановилась, Уильям вышел первым и, вопреки всем правилам, протянул руку, чтобы помочь Пьеру выйти. Тот посмотрел на эту руку, затем на его лицо, и, с самым надменным видом, каким только мог, опёрся на неё. — Завтра, — сказал Уильям, когда они поднимались по ступеням, — ты будешь скромен, как монахиня. Или я лично зашью тебе рот золотыми нитками. Пьер лишь фыркнул в ответ, но в его глазах мелькнуло что-то вроде признательности. ______ Дверь резиденции захлопнулась за ними, отсекая холодную венскую ночь. Внутри пахло пылью, старым деревом и воском. Прислуга, наученная не проявлять излишнего любопытства, уже разошлась. Они остались одни в большом, тёмном холле, освещённом лишь одной коптящей лампой. Напряжение из кареты перекочевало с ними, но изменило форму. Оно стало более личным, лишённым политического подтекста. Теперь это была просто злость двух людей, которые слишком долго находились на публике и слишком хорошо знали слабые места друг друга. Пьер с силой швырнул свой лакированный цилиндр на столик из красного дерева. — Humble comme une nonne! — передразнил он, срывая с шеи душистый шейный платок. — Ты хочешь, чтобы я превратился в такой же серый, унылый мольберт, как ты? C'est dégoûtant pour ma nature! — Твоя «природа» сегодня едва не привела к тому, что тебя выставили из зала под смех! — Уильям не снимал пальто, он стоял посреди комнаты, как тёмный обелиск. — Ты думаешь, они смеялись с тобой? Они смеялись над тобой, Пьер. Над Францией, которая, проиграв всё, всё ещё пытается учить других хорошим манерам! Это было жестоко. И абсолютно правдиво. Пьер побледнел так, что его лицо в полумраке казалось маской из фарфора. — Ты… ты не имеешь права… — его голос дрогнул от бессильной ярости. — Имею! — Уильям сделал шаг вперёд, и его низкий голос прозвучал, как удар грома в замкнутом пространстве. — Потому что я был на том проклятом поле, когда решалась твоя судьба! Because my people died so that you could have the opportunity to embarrass yourself like this! И если я должен буду тащить тебя за шиворот из каждого бального зала Европы, чтобы ты этого не забывал, я буду это делать! Он дышал тяжело, его кулаки были сжаты. Это была не холодная ярость дипломата. Это был гнев солдата, который видел слишком много крови, чтобы терпеть легкомыслие. Гнев человека, который вложил в это победу слишком много — и не собирался позволить какому-то франту всё испортить. Пьер смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он видел не чопорного англичанина, а того самого человека, который мог командовать линейным кораблём в шторм или вести штыковую атаку. Эта ярость была честной. Гораздо честнее, чем все комплименты, которые он выслушал сегодня. Он отступил на шаг. Его спина коснулась холодной панели стены. — Ты прав, — прошептал он, и слова эти дались ему невероятно тяжело Уильяма это, кажется, ошеломило больше, чем любая язвительная реплика. Он замер.  — Что?  — J'ai dit que tu avais raison! — Пьер выкрикнул это, будто пытаясь выплюнуть горечь.  — Я вёл себя как дурак. Как… как павлин на помойке. Доволен? Он закрыл глаза, откинув голову на стену. Впервые за весь вечер его осанка потеряла ту фирменную, вычурную выправку. Он выглядел просто уставшим и побеждённым. Ярость Уильяма улетучилась так же внезапно, как и нахлынула. На её месте осталась лишь тяжесть и странная, щемящая жалость. Он подошёл ближе. — Нет, — тихо сказал он. — Не доволен. Он протянул руку и, уже без злобы, коснулся пальцами щеки Пьера, заставляя того открыть глаза. — Я не хочу, чтобы ты был сломлен, павлин. Я хочу, чтобы ты был умен. Чтобы твой блеск был оружием, а не мишенью. Пьер смотрел на него, и в его взгляде было что-то разбитое и уязвимое. — Это тяжело. Быть умным, когда хочется просто… сиять. Забыть. — Знаю, — сказал Уильям, и его большой палец провёл по его скуле. — Но забвение это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ни ты, ни я. Он наклонился и прижался лбом ко лбу Пьера. Жест был неожиданно интимным, лишённым страсти, полным лишь усталой солидарности. — Завтра ты будешь сиять, — прошептал Уильям. — Но сиять так, чтобы ослеплять их стратегией, а не глупостью. Понял? Пьер медленно кивнул, его дыхание смешалось с дыханием Уильяма. — Понял, ours. Они стояли так ещё минуту или две, два призрака в тёмном холле, нашли точку опоры друг в друге посреди рушащегося мира. Потом Уильям отошёл, снял, наконец, пальто.  — Иди спать. И ради всего святого, не надевай завтра этот жёлтый жилет. Ты в нём выглядишь, как канарейка. Уголок губ Пьера дрогнул в слабой, но уже настоящей улыбке. — Il est à la mode — Он ужасен. Пьер повернулся, чтобы подняться по лестнице, но на первой ступеньке обернулся. — William?  — Мм? — …Спасибо. За то, что вытащил меня. Уильям лишь кивнул, отвернувшись, чтобы скрыть неожиданное смягчение в собственном лице. Когда звук шагов Пьера затих наверху, он подошёл к буфету, налил себе виски (английского, конечно) и подошёл к окну. За стеклом лежала Вена — город, решавший судьбы мира. А он только что оттащил от её алтаря одного глупого, блестящего, жизненно важного павлина. И впервые за долгое время чувствовал не раздражение, а странное, тихое удовлетворение. Потому что его самая сложная, самая раздражающая и самая ценная дипломатическая миссия была не здесь, в залах конгресса, она спала сейчас наверху, и завтра ей предстояло снова надеть маску и выйти в свет. Но теперь он знал, что под этой маской — не только спесь, но и понимание. И это была победа поважнее любой территориальной уступки.