Двое против всего мира

Три дня. Три дня в Париже лопались витрины, гудел рёв толпы, пахло слезоточивым газом и горелой резиной. И три дня Пьер чувствовал это под своей кожей, как глухую, непрекращающуюся лихорадку. Он не выходил из квартиры. Сидел в темноте гостиной, уставившись в огромный экран телевизора, где сменяли друг друга кадры: летящая брусчатка, горящие контейнеры, сжатые в щит строи жандармов. Каждый удар по щиту отдавался короткой, острой болью в виске. Каждый грохот петарды — спазмом под рёбрами. Город болел, и он болел вместе с ним. Уильям узнал о беспорядках, как и все, — из новостей. Увидел знакомые улицы, затянутые дымом, и почувствовал холодный укол в груди. Он не стал звонить. Просто отменил встречи, сел на Евростар и через два с небольшим часа звонил в дверь парижской квартиры. Пьер открыл. Он был бледен, как стена за его спиной, в глазах стояла неестественная, лихорадочная яркость. На нём были только брюки и мятая рубашка, расстёгнутая на груди. — Tu n’as pas besoin de jouer les héros, William. Je ne vais pas m’effondrer. — Я не герой. Я сосед. Пусти. Уильям прошёл внутрь. Воздух был спёртым, пахло холодным кофе и… чем-то металлическим, напряжённым. На экране снова промелькнула толпа, и Пьер вздрогнул всем телом, будто его ударили. — Выключи это, — тихо, но твёрдо сказал Уильям. — Je dois voir. C’est mon sang qui coule là-bas. — Ты и так это чувствуешь. Выключи. Пьер, не глядя на него, нажал на пульт. Комната погрузилась в тишину, но это была обманчивая тишина. Отдалённый гул, рёв сирен, доносившийся с улицы, был хуже любого звука с экрана. Пьер стоял посреди комнаты, сжав кулаки, дыша часто и поверхностно. И тут начался кашель. Сначала просто першение, потом сухой, надрывный лай, от которого он согнулся пополам. Уильям шагнул к нему, но Пьер выставил вперед руку. Кашель не прекращался, и тогда Уильям увидел алые капли на тыльной стороне ладони, которой Пьер прикрыл рот. Пьер выпрямился, с ужасом глядя на кровь у себя на руке. Потом его взгляд стал остекленевшим, холодным. Все. Хватит. Он шатающейся походкой подошёл к столику, взял телефон. Его пальцы дрожали, но голос, когда он заговорил, был низким, безжизненным, лишённым всего — даже привычной язвительности. — Assez. Le spectacle est terminé. Protégez les monuments. Défendez les rues. Et dispersez-les. Maintenant. Он бросил телефон на диван и снова закашлял, уже тише, но с тем же металлическим, страшным звуком. Уильям не стал ничего говорить, он просто подошёл, подхватил Пьера под колени, приобнял за спину и, игнорируя слабый, беззубый протест, поднял его. Перенёс на диван, сел сам и усадил его на колени лицом к себе, так чтобы Пьер оказался верхом на его бёдрах, их груди почти соприкасались, а лицо Пьера было прямо перед ним. — Lâche-moi, espèce d’ours malpoli… — попытался вырваться Пьер, но сил не было. — Нет, — коротко сказал Уильям. Одной рукой он крепко обхватил его за спину, прижимая к себе, а другой прижал его голову к своему плечу. — Сиди молча. Пьер обмяк, его тело, напряжённое до дрожи, начало медленно расслабляться в этой железной хватке. Уильям не просто держал его. Он обнимал. Крепко, почти грубо, но в этом было столько твёрдой, непоколебимой уверенности, что сопротивление таяло. Уильям провёл ладонью по спине Пьера, затем по затылку, запустил пальцы в его растрёпанные, влажные от холодного пота волосы и начал медленно, ритмично гладить, расчёсывать их пальцами. — C’est moi…c’est mon corps qui fait ça…— шептал Пьер, уткнувшись лицом в его шею. — Нет, — повторил Уильям, и его губы коснулись виска Пьера. Сухие, тёплые. — Это город. Ты просто принимаешь удар на себя. Как всегда. Идиот. С улицы донёсся новый звук, не рёв толпы, а методичный, нарастающий гул моторов водомётов, резкие, отрывистые команды через громкоговорители. Подавление начиналось. Пьер вздрогнул, и Уильям снова прижал его голову к себе, губы теперь коснулись его щеки, чуть ниже глаза. — Тихо. Всё заканчивается. Дыши. Он продолжал гладить его по голове, по спине, изредка опуская губы то на его висок, то на скулу, то на ту точку на шее, где бешено стучал пульс. Это были метки, якоря, мягкие и тёплые прикосновения, которые говорили: «Я здесь. Ты здесь. Всё остальное — снаружи». — Je déteste ça, — сдавленно выдохнул Пьер, его голос был глухим от того, что он уткнулся в плечо Уильяма. — Je déteste être faible. Devant toi. — Ты не слабый. Ты живой, — прошептал Уильям ему прямо в ухо, и снова поцеловал в уголок глаза, смахивая влагу с ресниц. — Пусть это иногда одно и то же. Они сидели так в темноте, пока снаружи мир медленно, болезненно утихал. Шок от приказа прошёл, сменившись тяжёлой, гнетущей усталостью. Пьер перестал вздрагивать при каждом отдалённом хлопке. Его дыхание выровнялось, стало глубже. Он почти обвис на Уильяме, доверяя ему полностью свой вес, своё измождение. — Ты останешься? — спросил он, не двигаясь. — До тех пор, пока ты не перестанешь кашлять кровью и изображать мученика. — Ça risque de prendre du temps. — У меня оно есть. Вечность, помнишь? Пьер слабо улыбнулся, его губы коснулись кожи на шее Уильяма. Это была благодарность. Уильям в ответ сжал его чуть сильнее и опустил лицо ему в волосы, задержавшись там. И в этой тишине, в этой странной, почти детской позе, когда один держал другого на коленях, как самое хрупкое и самое дорогое сокровище, они оба понимали: бури будут всегда. Города будут болеть. Но это — вот эти руки, эта твёрдость, это молчаливое укрытие это тоже навсегда. И пока это есть, можно пережить и кашель с кровью, и грохот на улицах, и стыд собственной уязвимости. Потому что твой личный, невыносимый, вечно ворчащий медведь не даст тебе разбиться. Он просто сядет, посадит тебя к себе на колени и будет гладить по голове, пока всё не кончится. А потом останется. Просто потому, что так надо. Потому, что это единственное, что имеет смысл в их бесконечно долгой, трудной совместной жизни.