Мне (не)больно

Несколько долгих, дребезжащих, как стекло, секунд показались Алёше расколотой вечностью. Он немного оглох и ослеп: суровое и сухое лицо отца не предвещало ничего хорошего, а слова — безапелляционные и жёсткие — звучали словно смертный приговор. Подумать, как он начнёт защищаться и оправдываться, Тарасов не успел. Какие слова он скажет? И вообще — как посмотрит в глаза своему родителю после того, как вся его подноготная обличится? Он уже воображал, как Антон Дмитриевич ударит кулаком по столу и скажет: «Пошёл вон! У меня больше нет сына!» Это будет очень больно, трагично — и Алëша совершенно не был готов услышать подобное, не представлял, как вообще будет справляться с этим. — Ты о чём? — выдавил он, поскольку напряжённое молчание затянулось, хотя на самом деле прошло всего каких-то несколько мгновений. Но от ужаса происходящего, от леденящего страха, сковавшего все внутренности, Тарасову почудилось, что это длилось порядка 10–15 минут. — Я знаю, что ты отчислен из вуза и не ходишь на занятия, — слова слетали с губ отца словно камни. А на душе у Алёши вдруг посветлело. Он испытал неимоверное облегчение, в голову ударила эйфория — и он рассмеялся. — Ты чего хохочешь?! — грозно выпалил Антон Дмитриевич. — Я с тобой серьёзно разговариваю! Почему ты не сказал мне, что ты отчислен? Как ты мог запороть своё образование? Скажи! Кем ты хочешь стать, не имея диплома и специальности? На что ты рассчитываешь? — Ну, так получилось, — отсмеявшись, Алёша нервно потёр покрасневшее лицо. Он выглядел дико и немного глуповато, и вся ситуация вдруг показалась ему нелепой и очень забавной. — Алексей! Я не понимаю… на что ты рассчитываешь? Ты же почти доучился! Это был четвёртый курс! Как ты мог, Алёша? Скажи, как ты мог! — назидательно наступал отец, уперев руки в бока. — Да ладно, бать, не начинай. Я работаю, ты же видишь — у меня появились деньги, — простодушно ответил Тарасов, снял кроссовки без помощи рук и обаятельно улыбнулся Антону Дмитриевичу. Он прошёл на кухню: после шатания по городу ему хотелось есть. Первым делом Тарасов залез в холодильник, достал оттуда докторскую колбасу и сделал себе нехитрые бутерброды с ней и батоном. — Ты почему не прмыл руки?.. — продолжал ворчать Антон Дмитриевич, стоя в дверях кухни и всё так же упираясь руками в бока. — Я так и не понял: почему ты отчислился? Тебе же вроде бы нравилось учиться. Что не так? — Ну… я понял, что не успеваю. За… программой... — тут Тарасов запнулся, откусил побольше от бутерброда — практически весь засунул в рот — и, с набитыми щеками, пялился на отца. Тот тяжело вздохнул и смягчился. Наверное, в эти секунды он вспомнил, каким забавным был маленький Алёша, как он так же любил набить щёки чем-нибудь вкусным — особенно обожал яблочный пирог, зефир и, конечно, шоколадки. В общем, Антон Дмитриевич опустил плечи, прошёл к столу и сел. — Просто я хочу, чтобы у тебя всё в жизни получилось. Но куда ты без диплома? Может, попробуешь восстановиться? Теперь уже голос мужчины звучал неуверенно и несколько встревоженно. Алёша проглотил то, что было во рту, присосался к носику чайника, сделал несколько громких глотков, вытер стороной ладони рот и плюхнулся напротив отца. — Да не возьмут меня обратно. У меня там с преподом одним тёрки, а он в универе имеет авторитет. — А зачем ты показал характер? Ведь кое-где нужно промолчать, надо мудрость какую-то проявить, Алексей. Ты же уже взрослый, — назидательно сказал отец, впрочем, уже без попытки вытрясти какую-то правду или прижать к стенке. Видно было, что он скорее расстроен и несколько разочарован отношением Алёши к этой ситуации. Тот, блестя синими глазами, легко ответил: — Ну, ты обо мне не беспокойся. Ты же видишь — я нашёл работу, нам есть что пожрать, шмотки можно себе позволить. Не надо мне учиться — я работать буду. И в эти мгновения Тарасов даже не испытывал никакой вины — настолько он только что был шокирован и ошеломлён тем, что Антон Дмитриевич, возможно, знает о его личной жизни. Теперь же, на фоне того, что «пронесло», всё казалось мелочью — и над всем можно было посмеяться. А ведь правда была куда более изощрённой. Алексей не работал — точнее, работал, но... своей дыркой... Да, это была вовсе не какая-то служба, достойная молодого человека. Это, по сути, было что-то за гранью — и ближе к древней-древней профессии. Алёша это понимал, просто не особенно над этим раздумывал. В конце концов, платил ему только Климов, других таких любовников у него не было — поэтому особенно гореть за себя от стыда и читать самому себе мораль парню не хотелось. Его отношения с Владимиром начались очень легко, играючи, без каких-либо обязательств — зато с приятными бонусами в виде денег. Но не отказываться же ему теперь? А ведь в первое мгновение он точно не понравился Климову — это было написано на холённом лице Володи. Алёша сразу это понял, и его это ничуть не смутило, не оттолкнуло и не напугало. Секс произошёл сам собой — парень не особенно на него и рассчитывал. Он относился очень легкомысленно: да-да, нет-нет — и никаких рефлексий по этому вопросу быть не могло. Не так важно, как достались эти деньги — важно, что они с отцом съездили в небольшую экскурсию, могли вкусно поесть. А всевозможные душевные метания и переживания он считал чем-то слишком мрачным, чтобы тратить на это свои сердечные силы. — Чтобы чего-то добиться в жизни, нужно иметь образование. Запомни это, Алёша. Я не раз тебе говорил, но ты, я вижу, и не думал прислушиваться ко мне, — назидательно добавил Антон Дмитриевич — и, наверное, говорил бы ещё довольно долго, если бы не телефонный звонок, трелью разлившийся по квартире. Покачав головой — «мол, в кого ты такой непутёвый!» — Тарасов-старший пошёл в коридор и поднял трубку. Алёша доедал свои бутерброды и слушал реплики отца. Тот разговаривал со своим старым закадычным другом — Григорием. Тот звал его за город: поесть леща, попить пиво. Последнее время дядя Гриша жил на даче постоянно и говорил, что в город его совсем не тянет. Но Алёше что-то подсказывало, что из квартиры его вытурил родной сын Костя, который женился и завёл ребёнка. Наверное, он посчитал, что пожилой человек не нужен ему в сорокаметровой «однушке». Это Алёша смекнул довольно легко, слушая беседы отца и дяди Гриши. Григорий всегда был весёлым, казался беспечным, даже несколько забавным — но он никогда бы не признался в том, что сын его не уважает и не любит. Сам Алексей видел однажды этого бородатого, ещё молодого мужчину — тот действительно вёл себя высокомерно и всё время цыкал, показывая на часы, и приговаривал: «Отец, давай быстрее! Отец, меня ждут! Блин, сколько ты ещё будешь болтать!» Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, что Костя испытывал раздражение в отношении уже не такого молодого и прыткого родителя. Алёше было грустно от этого. Жутко осознавать, что тот, в кого ты вкладывал душу, силы и время, в какой-то момент отвернётся от тебя — только потому, что ты стал старым, тебе нужно давать по часам таблетки, водить к врачу, напоминать пообедать… В общем, это всё ужасно страшно. И Алёша для себя знал: он останется с отцом. Он будет помогать ему и будет благодарен за всё, что Антон Дмитриевич дал ему в детстве и в подростковом возрасте. Он не мог представить себя на месте того, кто раздражался бы в отношении хорошего, любящего родителя и старался скорее сбросить его со своих плеч, куда-нибудь упечь или позволить жить на холодной даче. С этими мыслями Алексей прошёл в свою комнату и завалился на кровать, которая тихонько заскрипела. Здесь много осталось от его подростковых интересов и забав: постеры российских рокеров и групп, какие-то надписи на стенах фломастерами, которые он писал в порыве неких чувств. Комната его была светлой, с белой мебелью. Здесь было много книг, в углу узлом валялись гирлянды, где-то под окном, за занавеской, прятался мяч, который Лёша даже сейчас гонял во дворе — просто сам с собой, плутая за гаражами или около толстых железных труб, на которых по зиме здорово жарить снег. Кстати, эта зимняя забава нравилась Лёше с самого раннего детства. Тут были пёстрые атласы на полках, какие-то тетради — часть из них была исписана. Здесь, на столе, висел старый школьный рюкзак, хотя Алёша его не носил. Были заметны и всевозможные вещи: кассеты, DVD- проигрыватель, футболки, джинсы — на кровати и комоде. Но в целом этот хаос был скорее приятным — он указывал, что в комнате кто-то живёт. Это не было не назвать бардаком и свинячеством. Алёша ощутил полное расслабление и задремал. Он проснулся, когда в окна уже крались холодные сиротливые сумерки. В Петербурге это как-то особенно грустно ощущается. Коротко зевнув, Тарасов полез в телефон — а там пусто. По крайней мере, от Владимира ничего не было. И тогда он не выдержал — написал ему подряд два сообщения: Первое: «С тобой было интересно» Второе: «Как дела». При этом в конце он не поставил «?». Алёша пересел за стол, включил свой компьютер — и через несколько минут уже был в социальной сети, где без проблем смог найти Владимира Климова. Без проблем — потому что вёл город и месяц рождения (поскольку он помнил, что Володя родился в декабре), а точный возраст его Алёша не знал. Одним из первых вылез аккаунт почтенного Владимира Климова, который на аватарке представлял собой нечто холёное и излучающее силу и уверенность в себе. Его губы слегка были искривлены — то ли в улыбке, то ли в ухмылке. Мужик с глянцевой обложки журнала — не иначе. Алёша невольно улыбнулся, заметив свежие фотографии с отдыха Владимира. Он ощутил прилив адреналина и поставил несколько лайков. Что ж, пусть теперь Климов знает его страницу. С одной стороны, ему стало чуть-чуть неприятно видеть Климова с женой. Жена у него была светловолосая, с приятными чертами лица, подстать ему — ухоженная женщина, которая явно посещает косметолога и имеет приличный диплом. Глаза у неё были умные, голубые. Весьма, весьма солидная семья. Дети интересные… С другой, Тарасов не испытал к ним какого-то зла или отвращения. Нет. Но лёгкая неприязнь всё-таки коснулась. Вздохнув, он вышел из социальной сети и зашёл в хоррор-игру, которую не так давно установил с пиратского сайта. Наверное, на этом история могла бы закончиться: Владимир никак не дал понять, что хочет продолжения связи. Он просто исчез — словно его никогда и не было. Но он появился — весьма и весьма неожиданно. А когда он появился, Алёша полулежал на крутящейся по кругу «блиноподобной» железной карусели во дворе. Было облачно, и тяжёлые бархатные облака давили на город. В Петербурге, как всегда в такую погоду, казалось, что шпиль Петропавловской крепости вот-вот порвёт бархатный небосвод. Алексей был предоставлен сам себе. С наушниками в ушах, прижимая мяч к животу, время от времени весьма ловко крутя его на указательном пальце, он смотрел на облака. Он думал о том, какие люди могли жить в этих домах — в этих старых домах 40–70 лет назад, 100… И ведь каждому из этих людей казалось, что он — самый главный во Вселенной. Всё крутилось вокруг его интересов, потребностей, мыслей, чувств, желаний. А теперь? В лучшем случае здесь живут их внуки, правнуки… А может, и не осталось их следов. Сколько родов, сколько судеб оборвано, потеряно… Неужели жизнь конечна — и за ней ничего нет? Если так — то зачем вообще жить? Для чего просто появиться в мире, попользоваться благами, ресурсами, пострадать — и в конце концов исчезнуть, превратиться в ничто? Нет, здесь что-то не так. Наверное, есть какая-то сила — совершенная, непонятная. А человек?.. Да, человек давно пытается постичь тайны природы, мироздания, пытается уйти далеко за пределы своих возможностей — и за это почти всегда получает какую-то расплату. Наверное, есть некая тайна, есть что-то сакральное, чего касаться нельзя. На этом моменте, оттолкнувшись ногой в кроссовках, зашнурованных кое-как, Алёша покрутился в другую сторону. А в ушах звучала песня: Разбить души твоей окна И вставить новые стёкла... Пустых дней метель... Я вижу все, что ты хочешь, Я вижу все, что ты можешь. Я не такая как все. Говорят, что душа — это сад, Только он не цветет зимой. Только не со мной, Только не с тобой осталась Повесть тайных слов, Нежных хрупких губ усталость... В этом всëм ощущалось нечто гипнотическое... Облака медленно скользили по хрусталю неба — наверное, они сейчас отражались в зеркальной Неве. Алёша всё больше ощущал себя частью какой-то воздушной, лёгкой созерцательности, в которой было нечто медитативное. Он снова и снова думал о том, что эти окна помнят очень многое. Они пережили войны, блокаду, пережили переломные моменты страны, Перестройку. Они пережили все невзгоды города... и все счастливые, солнечные дни тоже видели. Они помнят всех своих хозяев, которые давно уже лежат на кладбище. Как это… странно… Как же загадочна и всеобъемлюща жизнь! Песня не успела закончиться, как в правом кармане голубых, потёртых джинсов завибрировал смартфон. Алексей с туманной поволокой на глазах полез за трубкой. Он даже не поверил происходящему. Руки слегка вспотели, и сердце на мгновение сжалось. Это были сообщения от Климова. Более того — первое он вообще пропустил и даже не слышал. А теперь смотрел в экран, тупо моргая. Владимир просто исчез — словно его не было — и взял, вдруг вновь напомнил о себе, как хороший игрок, вынимающий козырь в нужный момент. Ничего не ответив, Тарасов убрал смартфон обратно в карман и откинулся снова на спину, оттолкнулся другой ногой — поплыл по кругу в другую сторону на «блиноподобной» железке. Попытался опять думать о мироздании, перекидывал мяч из одной руки в другую — но мысли почему-то уже были хаотичными и разбегались. Та лёгкая, звенящая, как майское утро, созерцательность теперь уже не принимала его — был не тот настрой. Тарасов тяжело сел, упёрся локтями в колени и, слушая музыку с плеера, стал отбивать мячом землю. Он ответил Климову лишь спустя минут тридцать, купив жвачку, кинув в рот пару подушечек и прислонившись спиной к потёртому серому гаражу, он написал сообщение: «Ну давай. Где и во сколько?» Эта разлука в несколько дней как-то успокоила его мысли, и жар немножко поугас. Последнее время он всё меньше думал о Климове. Иногда, конечно, в памяти всплывала их безумная ночь, то прекрасное соитие — но это холодное расставание немножко отрезвило его. И реакция отца — «ну, я всё знаю» — всё это, конечно, охладило его мысли и привело в порядок рассудок. Через час, не переодевшись — просто накинув на свою голубую футболку адидасовскую сине-белую куртку с лампасами, — Тарасов заявился в ресторан «Бушидо», находящийся на Невском. Цены тут, конечно, были заоблачными. В таких местах Алёша никогда не бывал — и сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Элегантно одетые в коричневые костюмы официанты с удивлёнными глазами смотрели на него, потому что он казался пацаном из спального района, из какого-нибудь двора на задворках — ему бы пиво пить за гаражами, а не расхаживать в таких элитных заведениях. Все эти мысли считывались очень легко. Алексею было плевать. Он прошёл вглубь зала и увидел Владимира, сидящего на застеклённой террасе. Тот хорошо выглядел — и сердце Алексея немножко смягчилось. То, что он увидел, уже вроде как знакомые и чуть-чуть даже родные черты лица, эти светлые волосы и холодный, спокойный взгляд, обдало медовым ощущением с нотками мяты. Алёша не взял с собой мяч, зато прихватил плеер. Он положил его на стол и, не здороваясь, сел напротив Климова — при этом слегка улыбнулся. Странная улыбка — ничего не предвещающая и не выдающая никаких эмоций, словно встретились просто старые знакомые. — Ну что, как отдохнул? — спросил Тарасов без всякой ревности, недовольства или требований в голосе. При этом выглядел он немножко развязно и дерзко-отстранённым. И если бы у них с Климовым были серьёзные отношения, можно было подумать, что Тарасов перегорел и разлюбил. Он поставил указательный палец на глянцевую книжечку меню, пододвинул её к себе, открыл — и внутренне ошалел от цен. Небольшая стограммовая порция салата — 800 руб. Это просто можно одуреть! И, полистав несколько страниц, Алёша бросил это гиблое дело и откинулся на спинку мягкого, удобного белого диванчика. А слева текла жизнь, как и всегда: по Невскому шли толпы людей — местных было меньше, туристов больше... Смешные пёстрые люди, как куколки, топтались, погружённые в свои мысли, свои чувства и проблемы. Потерев подбородок, Алёша уставился на Владимира обычным открытым взглядом. Сейчас его лицо было словно ничего не выражающая маска. Злобного, недовольного вида тоже не наблюдалось — Тарасов был нейтральный, как это проступающее прогалинами голубое питерское небо... Справа на столе валялся плеер. Алёша был одет в голубую футболку, тёмно-синюю с белыми полосками куртку Adidas, потёртые голубые джинсы, которым было три года и белые кроссовки, что требовали мытья и теперь уже ставшими кремово-серыми. А на этих двоих всё так же глазели официанты. И один-таки подошёл, натянул на ухоженное лицо неуверенную улыбку. Не глядя на Алёшу, он мягко спросил у Владимира: — Вы решили, что будете заказывать? Может, вам помочь? Алексей выделялся на фоне этого всеобщего благополучия. Пока официант задавал свой вопрос, он поднял руку и оторвал от правого угла губ розовую корочку болячки. Как же так вышло? Никакого обмана. Никакого принуждения. Никакого гипноза. А Тарасов уже здесь по желанию Климова. Владимир не жалел денег на шикарную обстановку. Окна ресторана выходили на Марсово поле. При виде Тарасова Климов отложил телефон. Владимир выглядел как всегда собранным и ухоженным. На правой руке блестел ролекс. Климов повёл бровью, хотя этот вопрос был ожидаемым, он видел лайк на фотографии. — Ты что, стал следить за мной? — Владимир резал по мягкому своей холодной улыбкой. — Как тебе моя жена, дети? Отдохнул нормально, мне понравилось. Климов выпил немного воды и уверенно глядел в глаза Тарасова. — Тебе придётся положиться на мой вкус. Только много не ешь, а то тебе со мной тяжело трахаться будет. Владимир подвинулся ближе и с характерной хрипотцой сказал: — Я уже две недели без секса. Поработай сегодня хорошо. От Климова подобное было даже удивительным слышать. Вика была не в настроении от недавнего конфликта. В последнее время у них часто случались ссоры. В этот раз причиной конфликта стал как ни странно визит к гинекологу, у неё обнаружилась эрозия шейки матки и врач убедил её, что эрозия вылечится, если она родит. Вика заговорила про третьего ребёнка, Владимир отказался и сказал, что им вполне достаточно двоих детей. Вика обиделась. Она теперь подозревала, что у её Володи, возможно, есть дети на стороне, однако обвинить в подобном не было никаких оснований. Ресторан предлагал европейскую и азиатскую кухню. Официант принёс суши, каре ягнёнка с припущенной спаржей, сёмгу, мидии в сырном соусе, тёплый салат с индейкой, говяжьи щёки с муссом из белых грибов и зелёный чай. Размер блюд здесь был небольшой, не то что дома — когда щедро наливают борща или накладывают пюре с котлетами… Владимир улыбался, его смешило, что Алёша пришёл в спортивках и олимпийке в ресторан. Алексей тем временем начал есть. Если бы не общая скованность, ему бы хотелось набить живот дорогими блюдами. Но от слишком роскошной обстановки и поведения Климова, его уверенности в себе, было не так просто расслабиться. Он жевал тёплый салат и не поднимал голову. Но потом таки посмотрел на Владимира. — У тебя красивая семья. Чего тебе не хватает? Мне не понять. Алёша говорил это совершенно честно и прямо. Было видно, что в этом нет двойного смысла или кокетства. Тарасов не мог понять, почему люди устают друг от друга и ищут что-то на стороне. В нём горел юношеский максимализм: всё или ничего. Посмотрев в холодные глаза, от которых было ещё больше не по себе, Алексей залез вилкой в тарелку Климова и утянул себе мидии. Ему было забавно от мысли, что после этого Владимир побрезгует есть оставшиеся мидии. — У тебя много таких? — Тарасов ткнул вилкой на часы, что блестели на запястье мужчины. Он хлебал вино для расслабления. Действительно, почему? Почему он изменяет? Почему именно с Алёшей? Подобного толка вопросы озадачивали даже зрелого Владимира. Он не спрашивал самого себя, почему часто меняет половых партнёров и что в них ищет. Этот вопрос требовал времени, потому что он не искал привязанности, а секс считал физической потребностью. Новые партнёры — новые ощущения. Климов продолжил есть мидии, он не был богатой недотрогой и не брезговал Тарасовым. Владимир не считал его каким-то грязным или ущербным. Алёша для него был скорее нелепым, неказистым. Короче говоря, обычный мышонок. — Людям всегда чего-то не хватает. Я Вику не люблю, но очень уважаю. Мне удобно с ней быть, она заботливая мать, хорошая жена. Владимир взял палочки и съел суши. Он сделал неожиданный, почти отеческий жест, словно собрался кормить глуповатого ребёнка, который не справляется с ложкой или вилкой. Алёша и вправду не умел пользоваться палочками. Климов подцепил палочками свои и, подставив ладонь, чтобы не упала ни одна рисинка, поднёс суши с креветкой ко рту Тарасова. — Таких как ты один. Ты похож на того, кого бы я выбрал при отсутствии других вариантов, — спокойно сказал Владимир. — У меня были модели, красивые мальчики с обложек. А у тебя ни рожи, ни кожи. Климов скормил суши Тарасову. — Пока я был в отпуске ты не завёл себе любовника? Владимир задал вопрос без двойного дна. Ему было просто любопытно и почему-то стало приятно, что Алёша в его отсутствие скучал, втайне хотел отправить и чистил сообщения, просматривал фотографии… Климов подливал Тарасову ещё вина. Он незаметно подпаивал парня для большей раскованности в постели. Сам же Владимир не пил, потому что был за рулём. — Я тебя видел с каким-то парнем. Это твой друг? Он тебя подвозил куда-то. Климов спрашивал без ревности, хотя оттенок чего-то собственнического присутствовал. Неужели он начинает ревновать? Владимиру это чувство не было знакомо. Он не ревновал ни одного из своих партнёров. Был некий странный контраст в том, что говорил Владимир и как кормил его с руки. — А мне бабки нужны. Всё просто, — ответил он, прожевав то, что было во рту. Его задели слова Климова, но совсем чуть-чуть и внешне это никак не проявилось. В конце-концов, он знал, что ему далеко до выдающихся лицом и смазливых парней. Глупо обижаться на правду. Креветка на вкус была сочной. Готовили тут отменно, хоть ценник меню и пугал Алёшу. На вопрос о любовнике Алексей странно улыбнулся и скользнул прохладным взглядом по льдистым глазам мужчины. Ему хотелось соврать, но что-то мешало. — Да, это мой друг Игорь. И мой бывший. Мы дружим. Вдаваться в то, почему Владимир изменяет жене, Алёша не стал. Ему была чужда двойная жизнь. Чуть позже, уже дома, он вернётся к этим размышлениям. Алексей щедро хлебал вино. — Так что, сегодня — я твой «последний вариант»? Других нет, поэтому я тут? Тогда не будем терять время. Алкоголь явно развязал Тарасову язык. Он откинулся на спинку и обвёл блестящим взглядом зал. Праздная богатая жизнь для него была недосягаема. Владимир пил зеленый чай. При резюмировании Игоря холодный взгляд Климова казался вызывающим и цепким, по шее, как челнок, ходил взад-вперёд острый кадык. Странно думать о том, что у Алёши кто-то был или может быть. Климов был уверен, что он самый лучший в постели и незаменимый. Они знакомы, но недостаточно близки, чтобы назвать Алёшу своим. Тарасов для него чужой. Однако потешить себя фантазиями без ответственности и критического взгляда на мораль — Климову нравилось. Владимир не испытывал раскаяния перед женой и детьми и не задумывался об последствиях. — Глупо обижаться на правду, малыш. Её надо принять. Владимир жестом позвал официанта и попросил счёт. Он оставил немного чаевых. Почернели крыши, из дворов-колодцев вылез сырой туман. Моросил дождь. Климов открыл дверь чёрного «Майбаха». — Прошу. Владимир сел следом на водительское место, выжал педаль тормоза, переключил коробку и сдал чуть назад. «Майбах» поплыл в сторону «Астории». «Астория» — центр притяжения Исаакиевской площади с характерным историческим фасадом. Они будут трахаться в люксовом номере с видом на собор. По радио играл «Voyage Voyage». Всё же Владимир был чуточку старше. Между Климовым и Тарасовым был неравный эмоциональный баланс. Климов припарковался и так же галантно открыл дверь, не без иронии приглашая жестом в отель. Кажется, Владимир издевался над ним. Он мог издеваться над ним без применения своего положения. На стоянке Климов шлёпнул Тарасова. Они вошли в люксовый номер с огромной панорамой на площадь. Была отдельная гостиная и спальня, антикварная мебель, старинное зеркало. Номер был оснащен всем необходимым. Владимир подхватил Алёшу под бёдра, он чувствовал уже дикое возбуждение, от которого болели яйца. Климов проник языком, трахая рот Тарасова. Он вжал Алёшу в стену и толкался в его задницу. Как-то Тарасов заикнулся, что каждый раз таскаться по отелям с одним и тем же сценарием приедается. Поэтому Климов сейчас предложил альтернативу: — Ты мне как-то сказал, что номера надоели. Трахнемся сначала здесь, а потом… поедем к тебе на квартиру. Что скажешь? Или западло тебе будет? — Владимир скалился и ухмылялся. Это всё было странно. Тарасов не понимал, почему он всё ещё здесь. Или... Вообще не понимал, зачем он здесь. Алексей был неконфликтным, и где ему не нравилось, он просто не присутствовал. Никаких драм. А сейчас всё было непонятно и даже дико. Он ощущал, что в каждом слове Владимира один лишь яд. Алёше было гадливо. Вместе с тем, изрядно напившись, он ощутил прилив возбуждения. Что, ему правда настолько нужны деньги, что он будет терпеть всё это? Или деньги — лишь предлог? Он широко улыбался, а глаза покрылись поволокой томления. Мол, да-да, я всё знаю. Никаких обид. Я не модель и можно мне это не говорить. Ты не открыл Америку. В Майбахе под знаменитую песню он подëргивался. Хорошая мелодия. Ему она всегда нравилась... — Крутая тачка. У тебя неплохой вкус.. Он глядел на панель, что мелькала огоньками и даже дышать боялся рядом с ней. Всё слишком дорого. «Астория» встречала блуждающими огнями. Было странно обхватывать ногами Владимира, но Алексей сделал именно это, он отвечал на страстный дикий поцелуй и тяжело дышал. Языки сплетались в безумном танце. — Что? Ко мне? — почти пьяно улыбнулся Алёша. — Западло, конечно... Может, тебя ещё и с родителями познакомить? Он ухмыльнулся. Идея Климова показалась крайне странной. Отец может прийти в любой момент. Немыслимо. Сжимая мужчину ногами и обнимая его руками за шею, Алёша нетрезво захохотал. Когда они рухнули на кровать, Тарасов принялся судорожно избавлять от одежды и себя, и его... Пахло дорогим одеколоном Владимира. Алёша ощущал эрекцию. Только сейчас, на кровати в помпезном номере, он вспомнил руку Владимира в своей дырке и этот длинный бешеный оргазм. Стыдно, но хотелось снова кончить под Климовым... Алексей целовал шею Владимира, лизал ему бьющуюся сбоку голубоватую венку и плыл от возбуждения. Он спускался поцелуями по груди и животу Владимира. Спустившись к его паху, он мягко сжал член мужчины сквозь ткань брюк и.. взял зубами молнию, потянул её вниз, бросая дерзкий взгляд в лицо Владимира. Тот был особенно красив и желанен в эти секунды. Климова вполне устраивала любовь по требованию. Никакой ответственности и взаимная выгода. И все называли это по-разному. Свободные отношения, гостевой брак, проституция, эскорт… Смотря с какой стороны посмотреть. И Владимир бы не хотел, чтобы чувство углубилось или стало называться «привязанностью». Но проклятый мальчишка с улыбкой как под кайфом и выразительными пьяными глазами никак не выходил из головы. И смех у него был как весна. А у Климова аллергия на сирень. — А трахаться со мной тебе не западло? — улыбался он. — Да чё ты. Если твой папашка придёт, то застукает нас сразу двоих. Владимир жадно и влажно целовал Алёшу. В паху было больновато, члену требовалось немедленная разрядка. Для Климова несколько дней без секса уже было много, не говоря про недели. Поэтому он чувствовал, что яйца отяжелели и хотел поскорее спустить лишнее в Тарасова. — Интересно… А этому своему Игорю ты тоже так делал? Обычно Владимир не спрашивал ни о прошлом, ни уж тем более про предыдущие отношения. А здесь он испытывал интерес. Оставалось только спросить про любимые позы. И это задевало его, что кто-то, возможно, трахал Тарасова ничем не хуже. Член Климова сочился. На нём проступали несколько жирных вен. Владимир похлопал головкой по губам. Он сменил положение, толкнул Алёшу и сел на колени над его лицом. Хотелось обкончать его лицо неоднократно, чтобы спермой были залиты даже глаза и ноздри. Владимир ввёл член по самые гланды и драл головкой глотку. Климов смотрел сверху вниз. Периодически он специально наседал больше, буквально проталкивая член глубже насколько позволяла собственная длина. Волосатый светлый лобок вдавливался ещё крепче в нос. Климову нравилось, что Тарасов под ним захлёбывается. Полупьяный Тарасов ничего почти не соображал. Ему хотелось отдаться Владимиру. Член пульсировал. Алёша был готов обкончаться от рук Климова и его настырных поцелуев. Про отца в такие секунды ему было дико слышать. Алексей никогда ничего не рассказывал о семье, а сейчас ему отчего-то казалось, что Владимир всё знает о его повседневности... Тарасов жадно заглатывал член и его ничуть не смущало, что Климов трахает его глотку. Волосатый лобок то и дело прижимался к лицу. Он пах специфически и от этого запаха член пульсировал в трусах. Вопрос про бывшего Алексей оставил без ответа. Ему всегда казалось, что язвительные вопросы такого толка — это риторика. Да и какая разница, что было с Игорем? Какая разница, западло ли ему трахаться с Климовым? Они не должны сближаться, не должны копаться в жизнях друг друга. Это ведь просто секс. А в груди отчего-то было тягуче и жарковато. Словно там солнце позднего августа напекло. Когда Климов явно был на грани оргазма и его толстый член с надутыми венами пульсировал на языке, во влажной горячей полости рта, Алёша с булькающим звуком вытащил плоть и приставил его головкой к своему лицу, чтобы сперма струёй полетела именно на лицо: на губы, скулы, глаза... Владимир знал об Алёше не более, не менее. И относился он к нему так же: не более, чем любовник и не менее, чем просто знакомый. Сосал Тарасов волшебно, до мурашек, до сладких колючих спазмов. Щёки Климова покраснели, он вспотел. Но выглядел безупречно. Владимир сжирал Алёшу. Мальчик, это опасно. Лучше беги от меня. Вот что хотелось сказать Алёше. Внутри глотки Тарасова хлюпало и чавкало, мускусные выделения текли прямиком в пищевод. Владимир оказался на грани и обильно кончил на скулу и глаз. Сперма потекла по щеке. Климов отстранился и заправил полувялый член обратно в брюки. Одним движением застегнул молнию и сел на край кровати. Шумно выдохнул словно после пробежки. Владимир, естественно, не насытился. Он посидел так секунд двадцать, захватил рубашку и поднялся к зеркалу. — Одевайся. Поедем к тебе, — настаивал Владимир. Ему хотелось трахнуть Алёшу именно в квартире. Желательно в постели отца. Это будоражило. Он ни с кем ранее подобного не пробовал. Вскоре они ехали на квартиру. Владимир захватил с собой резинок. Как-то Вика нашла у него презервативы в бардачке и устроила ряд выяснений. Климов подобрал объяснение, пусть и не совсем удачное, что он ехал с аптеки, потом вёз в машине партнёра на встречу и было как-то неудобно оставлять коробку на сидении. Вроде как, она успокоилась. Климов поднялся за Тарасовым в квартиру. Парадная была роскошная с чёрно-белой плиткой и старым лифтом. Владимир зашёл за Алёшей и начал приставать прямо в коридоре, тискать его зад, сминать член и толкаться в брюках. Он настойчиво и властно целовал парня. Климов толкнул Тарасова на постель Антон Дмитриевича. В квартире слышался борщ, старая мебель и пыльные ковры. И постель была скромная с застиранной простынью и советским пододеяльником. Владимир разделся и кинул в Алексея резинку. — Надень его ртом на мой член. И оседлай меня. Хочу, чтобы ты стонал как девочка. Если бы Тарасов был чуть более трезв, он бы никогда не согласился на трах в своей квартире. Это было полное табу. Ему не хотелось показывать свой дом этому человеку. И он не мог не бояться, что отец застукает их. Поражало ещё и то, что Владимиру явно снесло крышу. Он же скрывает свою ориентацию, а тут потащился домой к Алексею, рискуя быть увиденным. Гомофобия ему бы это не простила. Тарасов губами вполне уверенно и влажно надел презерватив на член Климова. — Чтоб я тебя тут больше никогда не видел. Запомнил? — как-то даже неожиданно трезво спросил он. Тарасов начинал злиться на себя, что допустил всё это. Стены давили и обстановка сильно била по нервам. Тут прошло его детство и тут он творит полное непотребство... Он уже не ощущал того дикого возбуждения, что в «Астории» и член стал полувялым. Алексей сел на Владимира, завёл руку назад, взял член и начал вводить в себя. Он упёрся ладонями в грудь Климова и двигался на члене. Он сглатывал и нервно посматривал на дверь. Боялся прихода родни. — Не волнуйся. Я не заеду к тебе на обед. Я здесь ради ощущений, — спокойно ответил Владимир. Он аналогично испытывал не меньшее количество адреналина. Только без страха, что их застукают. Это было из разряда того, что делаешь что-то запрещённое намеренно и оно приносит удовольствие. А Владимиру требовалось разнообразие во всех сферах своей жизни. Даже если он ходил по тонкому льду. Климов трахал Тарасова. Его не волновало, что партнёр, в общем-то, не очень возбуждён. Он руководствовался собственными желаниями. Владимир обхватил бёдра Алёши и долбил его с громкими шлепками. Его сейчас безумно заводили шаги в подъезде, что в любой момент всё может оборваться. Он останется без семьи и бизнеса, а Алёшу попросту выкинут как щенка на обочину. Владимир притянул Алёшу к себе и оставил несколько засосов на ключице. Через пятнадцать толчков он получил свой второй оргазм. Мокрый Климов отстранился с равнодушным лицом, словно сейчас не было никакой близости. Он небрежно оставил презерватив на постели и вытащил из кармана чёрное портмоне. Ведь конец после секса был всегда один. За острый и пикантный секс он выложил пятьдесят кусков на тумбочку и молча собрался. Даже не сказал Алёше типа пока. Владимир спешно спустился по лестнице, нажал на кнопку домофона и задумался о своём. Параллельно в домофонную дверь зашёл Антон Дмитриевич. Климов столкнулся с ним плечом. — Простите, — извинился Владимир и направился дальше.