Теснота сближает

«Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково». Именно так можно было бы описать путь Чанбина до его учебного учреждения, если это жалкое подобие образовательной обители можно было назвать таким возвышенным словом. А самое горькое, захлёстывающее горло, а самое обидное, что Бин жил за городской чертой, и его утро напоминало притчи родителей о том, как они добирались на учёбу «сначала на собаках, потом десять километров пешком, а после — час на автобусе». Поднимался он, как говорится, с первыми петухами, разрывающими тишину своими криками, и начинал свой нелёгкий путь в колледж, похожий на паломничество. Первым испытанием, подобным бою за выживание, было отбить место у бойких бабулек, вооружённых увесистыми сумками, и у стайки резвых школьников в автобусе до электрички, а потом в её ледяном чреве не застыть, не превратиться в ледяную статую. Не все вагоны, пропахшие железом и пылью, были тёплыми, а если и встречались такие, то там яблоку негде было упасть — люди стояли, сплетённые в единый, стонущий организм. Добравшись, наконец, до города, его ждало главное испытание — автобус до колледжа. Здесь, в этом металлическом ящике, смешивались все слои человеческого муравейника: студенты, школьники в ярких ранцах, бабушки, которым в восемь утра срочно нужно было на другой конец света, и уставшие рабочие с лицами цвета бетона. Единственным светлым лучом, пробивающимся сквозь эту серую повседневность, почти ежедневно был Чан, встречавший его на станции и разделявший этот путь-пытку, этот утренний ад. Но это утро, окутанное странным, звенящим напряжением, было особенным. Казалось, всем жителям города срочно понадобилось именно на этот автобус, обычно полупустой. С горем пополам, они протиснулись в маленький автобус, больше похожий на жестяную консервную банку, и оказались прижатыми друг к другу так плотно, что каждый вдох давался с трудом, а воздух был густым и тяжёлым. Им повезло, что Чан, был почти на голову выше, смог ухватиться за верхний поручень, чтобы не обрушиться всей тяжестью на соседей. Бин, прижавшийся к другу всей грудью, с нервным смешком сравнивал их с кильками, томящимися в банке, но, по его словам, даже тем бедным рыбкам было вольготнее. – Вот почему всем именно сегодня понадобился этот долбанный автобус, – сквозь стиснутые зубы произнёс парень, слегка запрокинув голову, чтобы увидеть лицо старшего. – А ты почти за два года не привык, что здесь всегда так, будто все сговорились, – парировал Чан, его тёмные глаза, словно два глубоких омута, поймали взгляд младшего. – Привык, но не привык ездить ВОТ ТАК, что ни чихнуть, ни… пернуть, – ухмыльнулся Бин, вцепившись в рукав Чана, как в якорь спасения. – Потерпи, ехать недолго, – спокойно, будто читая мантру, ответил старший, ловя редкие, драгоценные дуновения свежего воздуха из приоткрытой форточки, чтобы не задохнуться от удушающего облака дешёвых духов, которыми щедро облилась одна «прелестная» пассажирка. До конечной оставалась пара остановок, но людей, будто магнит притягивало, становилось всё больше. Они втискивались, тесня друг друга, не обращая внимания на ворчание и вздохи. И тут, как по закону подлости, перед самым их колледжем дорогу перерезал крутой поворот. Водитель, внезапно ощутивший себя гонщиком «Формулы-1», рванул с места, резко входя в вираж. Люди, подобно колосьям на ветру, дружно качнулись в сторону. Наклонившись по инерции, Бин откинулся назад, но не учёл, что законы физики беспощадны ко всем: Чан, потерявший на миг равновесие, наклонился вслед за ним. Их лица замерли в миллиметре друг от друга, а затем губы, непроизвольно, резко соприкоснулись в быстром, скомканном, неловком поцелуе-столкновении. Ни звука не вырвалось из их грудей. Когда автобус выровнялся, они застыли, уставившись друг на друга широко раскрытыми глазами. Тишина повисла между ними, но в этой тишине звучали самые громкие, невысказанные слова. По щекам обоих разлился румянец смущения, жаркий и яркий, но взгляд ни один не мог отвести. Они просто смотрели, пытаясь прочесть в глазах другого отражение своего смятения. Только они забыли, что находятся не в вакууме. Эту мимолётную, но красноречивую картину видели и другие. Вокруг повисла липкая, тягучая тишина, полная невысказанных комментариев. Слова застряли в горле, словно комки. Конечная. Наконец-то они вырвались из этой «гробовозки» на свободу. Но оба молчали, оглушённые случившимся. Первым тишину, звеневшую в ушах, нарушил Чан, сделав шаг и заглянув Бину в глаза, словно пытаясь найти в их глубине дорогу. – Прости, я не думал, что так получится, – его голос прозвучал приглушённо, а сам он стоял в шаге, но каждая клетка тела тянулась к другу. – Ничего, ты не виноват, – почти автоматически, будто заученную фразу, выдохнул младший, опустив глаза. – Я бы хотел, чтобы это было… иначе. Мягче. Нежнее, – прошептал Чан, и в его шёпоте слышалась неуверенность и робкая надежда. – Что? – на лице Бина расцвела целая палитра эмоций: смущение, непонимание и немой вопрос, застывший на чуть приоткрытых губах. – Не ссыкуй ты, целуй его! – раздался насмешливый женский голос из толпы студентов, а следом мужской, поддакивая, крикнул –Давай уже! И Чан воспринял это не как насмешку, а как знак свыше, как толчок в спину, сейчас или никогда. Его шершавая, тёплая ладонь нежно прикоснулась к мягкой щеке парня, большой палец принялся осторожно проводить по коже, сметая невидимые пылинки. Он смотрел в уже не испуганные, а заворожённые глаза Бина, который, будто сбросив оковы, сам потянулся навстречу. Чан чуть склонил голову, и их губы встретились снова, но уже не в случайном столкновении, а в осознанном, медленном, робком прикосновении. Дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. Вторая рука Чана обвила талию Бина, притягивая его ближе с силой, выдававшей страх – страх, что его оттолкнут, что он испугается и убежит. Но Бин лишь прижался сильнее, его пальцы вплелись в мягкие волосы Чана, удерживая, не позволяя отступить. Где-то глубоко внутри разгорался огонь, жгучее желание завладеть этим моментом, этим человеком, чтобы он никогда не отпускал, чтобы этот поцелуй, сладкий и солёный одновременно, длился вечно. Отстранившись, Чан посмотрел на него, озарённый нежностью, и легко прикоснулся ко лбу. Со стороны донёсся одобрительный свист и сдержанные, но радостные возгласы. Но для них двоих весь мир сузился до точки, где были только они, их учащённое дыхание и стук сердца, отдававшийся в висках. – Теснота сближает, – тихо, с лёгкой, счастливой ухмылкой произнёс Чан. – И то верно, – хмыкнул в ответ Бин, всё ещё не выпуская из объятий своего «друга», в которого в эту секунду превратилось нечто гораздо большее.