RedRoom: The Big Crush Theory

Алекс не моргая смотрел на обезглавленного пряничного человечка в своей руке так, словно это был вуду-амулет, проклявший его на вечные муки. «Друзья». «Бро». «Борода». Слова оглушительным рёвом отдавались в голове, перекрывая шум кофемашины и гул голосов в кофейне «Grains & Bones». Ана сидела напротив, сияющая, довольная своим «открытием», и уплетала второй по счёту круассан. Она выглядела такой беззаботной, с растрёпанным хвостом и крошками в уголках губ, что у Алекса внутри снова сжался тот самый предательский узел. Ему до зуда под кожей захотелось протянуть руку и убрать крошку. Нежно. Кончиком пальца. Но «бро» так не делают. А что они делают? Третьяков лихорадочно перебирал в голове образы из ромкомов, которые когда-то краем глаза видел по телевизору. Что там полагается делать стереотипному «лучшему другу-гею»? Ходить с ней на шоппинг и держать сумочку, пока она меряет лифчики? Обсуждать новый альбом Леди Гаги? Или, не дай бог, сидеть вот так в кофейне и оценивать задницы проходящих мимо мужиков за чашкой матча-латте на миндальном? Алекс с ужасом представил, как он с серьёзным видом анализирует бицепсы бариста и говорит что-то вроде: «Ой, девочки, какой краш», — в ту же секунду его передернуло так, будто он глотнул уксуса. Сука, в какой же лютый, беспросветный кринж он только что вписался. Добровольно. — Мне пора, — резко сказал он, поднимаясь. Стул мерзко скрежетнул ножками по полу. — Уже? — Ана вскинула голову. — Ну ладно. Беги, работай. Увидимся! Она подмигнула ему. Весело. Без тени флирта. — Ага. Да… Пока. Алекс пулей вылетел из кофейни на улицу. Аномальное тепло, изводившее город первую декаду декабря, наконец-то сдалось. Ночью резко похолодало, и вчерашняя слякоть мгновенно превратилась в коварную, бугристую наледь. Морозный воздух немного остудил пылающие уши, но не мысли. Он брёл, то и дело скользя ботинками по замёрзшим лужам, сжимал кулаки в карманах куртки и молился. Молился всем возможным богам и сущностям о том, чтобы всё это оказалось временным помешательством. «Она просто успокоила свою совесть, — убеждал себя Третьяков, с остервенением пиная ледышку. — Сейчас девчонка выдохнет, расскажет всё тупым подружкам, они поржут, и она забудет про меня через два дня. Найдет себе нормального, живого, тёплого парня. А я вернусь в свою идеальную, безопасную тишину». Эта спасительная мантра должна была принести облегчение. Но вместо обещанного покоя во рту разлилась едкая горечь полыни. Он толкнул дверь своей студии, вдыхая полной грудью привычный запах антисептика. Глеб сидел за стойкой, подбрасывая в воздух мандарин. Увидев Алекса, он расплылся в широкой, ехидной ухмылке, которая терялась в гуще его бороды. — Привет! Ты опоздал. Алекс молча прошел мимо, стягивая шарф, и направился к зоне отдыха. Друг, не получив приветствия взамен, спрыгнул с высокого стула и поплёлся следом, чуя неладное. — Эй, — он опёрся плечом о дверной косяк, наблюдая, как Третьяков с остервенением заталкивает куртку в шкаф. — Ты чего такой дёрганый? Малышка устроила новый скандал? — Хуже, — буркнул Алекс, падая на кожаный диван и откидывая голову назад, прикрыв глаза предплечьем. — Она предложила дружбу. — Дружбу? — Ана думает, что я гей, Глеб. И знаешь, откуда у неё эта гениальная мысль? — Ну… допустим? — друг постарался выглядеть максимально серьёзным. — «Гендерно не подходишь»! — передразнил Алекс интонацию Глеба, да так похоже, что тот вздрогнул. — «Болезненный вопрос»! Нахрена ты сказал про мою ориентацию?! В студии повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник с напитками. Алекс убрал руку с лица и посмотрел на друга. Глеб стоял с открытым ртом, его густые брови уползли куда-то к линии роста волос. А потом он заржал, согнувшись пополам, хлопая себя по бёдрам. — Я вообще-то твою задницу спасал! — выдавил он сквозь слёзы. — Ты сам мне строчил из кабинета, как истеричка: «Убери её, скажи, что я умер, скажи что угодно!». Ну я и сымпровизировал! Откуда я знал, что она воспримет это так буквально? Ой, не могу… И что ты ей ответил? — Ничего, — мрачно отозвался Алекс. Смех Глеба оборвался, как по щелчку. Он выпрямился, вытирая выступившие слезы, и посмотрел на Третьякова уже серьёзно. — В смысле «ничего»? Ты не опроверг? — Нет. — В смысле «нет»? — Глеб нахмурился. — В прямом. Я согласился. — Ты… — друг поперхнулся воздухом. — Ты подтвердил, что ты гей? — Я не стал отрицать. Мы пожали руки. Теперь мы «подружки». — Алекс… — Глеб покачал головой. — Ты совсем больной? Тебе девчонка сама в руки шла. Красивая, живая, с характером. А ты позволил ей записать тебя в «подружки»? Ты хоть понимаешь, что ты теперь для неё бесполое существо? Ты как торшер. Или как пуфик. Удобный, стильный, но трахать его никто не будет. — Заткнись, — огрызнулся Алекс, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это выход, ясно? Она отстанет. Перестанет провоцировать. — Да почему?! — взорвался Глеб. — Почему ты от неё шарахаешься? Она тебя зацепила! Я же вижу. У тебя слюни текут уже неделю. — Потому что я не могу! — Алекс вскочил с дивана. Его спокойствие треснуло. — Я. Не. Могу! Ты не понимаешь? — Так объясни! — Глеб развёл руками. — У тебя что, не стоит? Вроде всё работает, я видел, как ты прятался после того сеанса. В чём проблема? Боишься отношений? Девственник? Боишься разбитого сердца? Третьяков нервно прошёлся по комнате, остановился у окна, глядя на серый декабрьский пейзаж. Стыд жёг внутренности. Признаваться в этом было невыносимо. Даже Глебу, с которым они прошли огонь, воду и открытие студии. — Дело не в сердце, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Дело в голове. Он упёрся лбом в холодное стекло. — Помнишь, я рассказывал, что уехал из родного города сразу после школы? — Ну, — насторожился Глеб. — Ты говорил, там ловить нечего. — Я соврал. Алекс глубоко вздохнул, вытаскивая из памяти то, что годами старательно хоронил под слоями чернил и цинизма. — Мне было 17. Выпускной класс. Её звали Катя. Королева школы. Мечта всех пацанов. Мы праздновали Новый год у неё, родители были на даче. Я… я был влюблён до одури. Месяц репетировал, что ей скажу. Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой и болезненной. — Мы пошли в спальню. Я перенервничал. Дико. Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. И когда дело дошло до… самого главного… ничего не вышло. Организм просто отключился. От страха, от волнения, я не знаю. — Бывает, бро, — тихо сказал Глеб. В его голосе не было насмешки. — Первый раз, нервы, алкоголь… — Если бы только это, — Алекс сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Катя вышла в гостиную, где сидело человек десять наших одноклассников. И рассказала. В красках. Громко. Ей было смешно. Она сказала: «Третьяков только с виду такой крутой, а на деле у него там вялая макаронина. Даже не дёрнулся». — Вот сука, — констатировал Глеб. — Вся школа знала к утру, — продолжил Алекс ровным, мёртвым голосом. — Меня травили полгода. Рисовали члены на парте. Кидали виагру в рюкзак. Я стал посмешищем. Перестал общаться с друзьями. Заперся в комнате, начал рисовать, лишь бы не выходить наружу. Он повернулся к другу. В его глазах была боль пятилетней давности, которая никуда не делась. — Я знаю, что физически я здоров. Я проверялся. И да, по утрам у меня стоит стабильно. Алекс посмотрел на свои руки. На чернила, въевшиеся в кожу, на длинные пальцы, которые привыкли причинять боль. — Я рисовал с детства. Мог стать архитектором или дизайнером. Но я выбрал татуировки, — жёстко усмехнулся Алекс. — Это была моя личная шоковая терапия. Я специально выбрал работу, где нужно касаться людей. Касаться женщин. Я хотел привыкнуть. Хотел научиться трогать женское тело и… не бояться. Он сжал кулак, разглядывая костяшки. — И у меня получалось, Глеб. Годами. Я надеваю перчатки — и я робот. Кожа — это просто холст. Грудь, бёдра, ягодицы. Никакой эрекции, никакого страха. Я контролирую боль, я контролирую процесс, я сверху. Это давало мне иллюзию, что я победил свою фобию. Алекс поднял на друга взгляд, полный отчаяния. — А с Аной… С ней этот грёбаный предохранитель сгорел к чертям. С первой секунды. — Потому что она тебе понравилась? — тихо спросил Глеб. — Потому что с ней я не чувствую себя мастером, — выдохнул Алекс. — Когда она сняла блузку… я увидел женщину. Живую, тёплую, пахнущую чем-то таким… что бьёт прямо в подкорку. Моя система защиты, которую я строил годами, просто рухнула. Перчатки не помогли. Я снова стал тем пацаном. Испуганным, дрожащим импотентом, над которым смеётся Катя. Он устало потёр лицо ладонями. — Если я облажаюсь с ней — это добьёт меня окончательно. Поэтому пусть лучше считает меня геем. Геем быть не стыдно. Стыдно быть бракованным мужиком, который в двадцать три года боится, что у него падает от страха. Глеб молчал долго, затем тяжело вздохнул, подошёл и крепко, по-мужски хлопнул Алекса по плечу. — Ты не бракованный, Сань. У тебя просто травма. ПТСР, мать его. С этим к мозгоправу надо, а не в кофейню бегать и пряниками давиться. — Я сам справлюсь, — привычно ощетинился Алекс, сбрасывая руку друга. — Вижу, как ты справляешься. Глеб покачал головой и направился обратно к стойке. — Ладно. Твой выбор. Но учти: ложь — это такая штука… Чем дольше ты врёшь, тем больнее будет, когда эта рыжая бомба взорвётся. А она взорвётся. Она не похожа на ту, что просто так отступает.

***

После разговора с Глебом Алекс чувствовал себя выжатым лимоном. Ему хотелось запереть дверь, отменить все записи, выключить свет и лежать в темноте, медленно разлагаясь под Radiohead. Но в расписании висела последняя запись на 21:00. Павел. Эскиз — геометрия на предплечье. Работа тонкая, требующая концентрации. Он как раз расставлял колпачки с краской, когда дверь кабинета без стука приоткрылась. В проёме показалась рыжая макушка. — Псс, парень, не хочешь немного компании? Алекс закатил глаза, но не смог сдержать тяжёлого вздоха. — Ана. Я работаю. — А я учусь! — она просочилась в кабинет целиком, сжимая в руках ноутбук и огромный пакет чипсов.— Дома ад. Сосед сверху решил, что девять вечера — идеальное время, чтобы долбить стены. Перфоратор работает без перерыва, Супер-кот от стресса метит углы, а мне курсовую дописывать. Можно я тихонько посижу у тебя в углу? Я буду как мышка. Ана уже стянула куртку, смахнув с волос снежинки, и теперь устраивалась на свободном стуле в углу, подключая зарядку к розетке. Вид у неё был такой домашний и непринуждённый, словно она жила здесь всегда. «Друзья, — напомнил он себе. — Ты сам на это подписался». — Ладно, — буркнул Алекс. — Только молча. Клиент будет через пять минут. Не пугай людей. — Представь, что я обои! — она изобразила, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ. Ровно в девять пришел Павел. Симпатичный парень лет двадцати: модная стрижка, узкие джинсы, ухоженные руки. Типичный хипстер-дизайнер или проджект-менеджер. — Привет, я по записи, — улыбнулся он, проходя в кабинет. — Привет, ложись, — Третьяков кивнул на кушетку, надевая перчатки. Парень лёг, закатав рукав рубашки, надел наушники. Алекс начал переводить трансфер. В кабинете повисла рабочая тишина, нарушаемая только жужжанием машинки и тихим стуком клавиш ноутбука Аны. Ненадолго. Спиной чувствуя, как изменилась атмосфера в углу — стук клавиш и хруст чипсов стих, — Алекс скосил глаза. Романова, позабыв про курсовую, бесстыдно разглядывала Павла, а перехватив взгляд мастера, многозначительно подмигнула. Нахмурившись, Третьяков поспешил уткнуться обратно в работу. Спустя минуту сзади послышался шорох: «тихая мышка» подкралась со спины под предлогом выбросить пустую пачку. — Эй, — горячий шёпот обжёг ухо. — Зацени. — Что? — прошипел он одними губами, не рискуя отрывать иглу. — Парень… Симпатичный, да? — продолжала нашёптывать она. — Ресницы длинные, рубашка стильная. Точно из «твоих». Рука с машинкой дрогнула, едва не пустив линию под откос. — Сядь на место. — Да ладно тебе, не стесняйся, — хихикнула она, проходя мимо и ощутимо пихая его локтем в бок. — Он явно на тебя посматривает. Я видела, как он оценил бицуху. Чувствуя, как лицо заливает краской, Алекс процедил сквозь зубы: — Он смотрит на руку, потому что ему больно. — Ага, конечно, — скептически фыркнула «сводница», возвращаясь в свой угол, но покой там так и не воцарился. Стоило Алексу поднять голову, он натыкался на целый театр пантомимы: ему приходилось касаться плеча Павла, вытирать сукровицу под «понимающий» и одобрительный взгляд Аны, она кивала на клиента, показывала большие пальцы и беззвучно, но выразительно артикулировала: «БЕРИ НОМЕР!». Пытаясь игнорировать этот цирк, Третьяков сосредоточился на геометрии. Ромб, треугольник, прямая… — Ауч, — поморщился парень на кушетке, вынув один наушник. — Прости, — буркнул Алекс, осознав, что от нервов давит слишком сильно. — Больно? — тут же елейным голоском вклинилась Ана. — Бедняжка. У Алекса рука тяжёлая, зато сердце доброе. Правда милый? Павел удивлённо покосился в угол. — Эм… ну да. — Он у нас мастер на все руки, — не унималась Романова, разворачивая рекламную кампанию. — И рисует, и готовит… наверное. А главное — совершенно свободен. В активном поиске, так сказать. Клиент растерянно моргнул, переводя взгляд на мрачного татуировщика. — Кхм… Это… здорово? Игла замерла в миллиметре от кожи. — Ана, — ледяной тон Алекса мог бы заморозить ад. — Выйди. — Что? — невинно захлопала ресницами та. — Я просто поддерживаю беседу! Ему же скучно в тишине. — Ты обещала превратиться в обои. В коридоре. — Но я же… — В коридоре! Обиженно надув губы, Ана подхватила ноутбук. — Ну и сиди один. Упустишь счастье — будешь плакать в подушку. — Уже в дверях она обернулась к офигевшему парню на кушетке и подмигнула: — Он стесняется. Но имей в виду, он классный! Дверь захлопнулась, оставив после себя звенящую тишину. — Извините, — робко подал голос Павел. — Это ваша девушка? Медленно повернувшись, красный и взлохмаченный Алекс выдохнул: — Нет. Это моё проклятие.

***

Едва за клиентом закрылась входная дверь, Алекс, стягивая перчатки, вышел в коридор. Ана сидела на диванчике, болтая ногой, и при виде него тут же подскочила, сияя обезоруживающей улыбкой. — Ну? — спросила она с энтузиазмом. — Взял номер? — Нет, — Алекс с размаху швырнул чёрные нитриловые комки в урну. — И не собирался. Он шагнул к ней, нависая своей внушительной фигурой. — Слушай меня внимательно, подруга. Если ты ещё хоть раз… хоть один раз устроишь такой дурдом во время сеанса, я выброшу тебя нахрен на улицу, и прекрасная дружба закончится, так и не начавшись. Ты меня поняла? Ана открыла рот, чтобы возразить, но, наткнувшись на его ледяной взгляд, захлопнула. А потом применила запрещённый приём. Втянула голову в плечи, нижняя губа дрогнула, а огромные карие глаза наполнились такой вселенской скорбью — в лучших традициях шрековского Кота. — Я же просто хотела помочь… — пискнула она. — Чтобы ты не был таким одиноким… Алекс почувствовал, как вся его злость сдувается, словно проколотый шарик, оставляя после себя лишь усталость и глухое раздражение на самого себя. «Чёрт. Чёрт. Чёрт». Почему он не мог на неё злиться, когда она так смотрела? — Перестань, — выдохнул он, потирая переносицу. — Не делай это лицо. — Какое лицо? — она моргнула, и скорбь мгновенно испарилась, сменившись лукавством. — Вот это. Манипуляторша мелкая. — Значит, я не изгнана? — уточнила она. — Пока нет. Но ты ходишь по очень тонкому льду. — Ладно, — Ана примирительно подняла руки. — Но скажи честно: почему нет? Он был милый! — Он не в моём вкусе. — Да ладно? — она хихикнула, семеня следом, пока он шёл мыть руки. — А кто в твоём вкусе? Тебе нравятся худые? Фем-бои? Или эти… как их… медведи? Бородатые лесорубы? Алекс выключил воду, вытер руки бумажным полотенцем и повернулся к ней, упёршись поясницей в раковину. Она стояла близко. Слишком близко для «просто знакомой». Аромат ванили сводил его с ума. — Ана, — сказал Алекс устало. — Прекрати пытаться устроить мою личную жизнь. Я сложный человек. Мне трудно угодить. — Я просто хочу помочь! — Романова улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Ты такой напряжённый. Тебе нужен кто-то, кто тебя расслабит. «Ты. Мне нужна ты, чёрт возьми», — пронеслось в голове. — «Но ты и есть причина моего напряжения». Вслух он сказал: — Мне нужен кофе. И еда. Я не обедал. — О! — глаза Аны загорелись. — Я знаю место, где делают шаурму, за которую можно душу продать. Я угощаю. В честь начала нашей великой дружбы. Через десять минут они сидели на бетонном парапете под козырьком закрытого магазина, спрятавшись от промозглого ветра и мелкой ледяной крупы, которая сыпалась с неба. Шаурма и правда была божественной. Острой, горячей, жирной — ровно то, что нужно было его измученному организму. В соусе было всё: их пальцы, уголки губ. Ана ела жадно, не пытаясь выглядеть леди. Откусывала большие куски, смеялась с набитым ртом, когда помидор предательски выпадал из лаваша на асфальт. — Ты испачкалась, — сказал он тихо, кивнув на её лицо. — Где? — девушка попыталась вытереть рот рукавом толстовки, но промахнулась. — Тут? — Нет. Дай сюда. Он протянул руку и большим пальцем аккуратно стёр каплю белого чесночного соуса с уголка её губ. Коснулся кожи. Подушечка пальца скользнула по мягкой, тёплой щеке. Сердце пропустило удар, а в голове билась одна, совершенно иррациональная мысль: «Почему ты?» Алекс смотрел на неё и чувствовал странное, забытое тепло в груди. С другими девушками, на тех редких свиданиях, на которые он себя заставлял ходить, он всегда был в напряжении. Нужно держать марку. Пытаться не казаться скучным молчуном или душнилой. Ана замерла на секунду, перестала жевать, а потом широко, благодарно улыбнулась. — Спасибо, бро. Она счастливо вздохнула, отправляя в рот очередной кусок лаваша. — Знаешь, в нашей дружбе есть огромный плюс, — прошамкала Романова с набитым ртом. — Какой? — хрипло спросил Алекс, поспешно пряча руку в карман, чтобы скрыть предательскую дрожь. — Нам не нужно целоваться на прощание, — рассмеялась Ана. — Представляешь? Если бы это было свидание, ты бы сейчас умер от чесночной атаки. Она довольно облизнула губы. — А так — никаких обязательств, только чистый кайф от еды. Кайф же? Алекс криво усмехнулся, глядя на её блестящие от соуса губы. «Я бы выдержал». — Кайф, — согласился он вслух, чувствуя себя мазохистом. Ана скомкала фольгу и метким броском отправила её в урну. — Трехочковый! — она потерла замёрзшие ладони. — Слушай, а всё-таки… Какой у тебя типаж? Ну серьёзно? Чтобы я знала, на кого охотиться. Тебе нравятся блондины? Или такие, знаешь, творческие, с каре? Алекс тяжело вздохнул, глядя на неё. Рыжие. Наглые. С карими глазами и дурацкими вопросами. И с запахом ванили и чеснока. — Ана, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Пообещай мне одну вещь. — Какую? — Пообещай, что ты больше никогда не будешь искать мне парня. Никаких телефонов, никаких подмигиваний, никаких знакомств. — Но почему? — Я сам разберусь со своей личной жизнью. Когда буду готов. Договорились? Она вздохнула, явно недовольная тем, что у неё отбирают такую весёлую забаву. — Ну ладно. Обещаю. — И ещё, — добавил Алекс, вставая и подал ей руку, чтобы помочь подняться с холодного бетона. — Пожалуйста, проявляй чуть меньше энтузиазма от того, что я… ну, ты поняла. Не надо кричать об этом на каждом углу или приписывать меня к «нашим» при каждом удобном случае. — Стесняешься? — понимающе кивнула девушка, хватаясь за его ладонь. Её пальцы были ледяными, его — горячими. — Типа того. Я люблю тишину, помнишь? — Помню, помню. «Я ем тишину», — передразнила она его пафосный тон, но в голосе была тёплая улыбка. — Ладно, Снеговик. Буду любить тебя молча. Она отряхнула джинсы. — Теперь точно домой. А то Супер-кот там уже, наверное, обоссал все цветочные горшки за пустую миску. Надо будет вас познакомить. Я тебя проведу. — Зачем? — не понял он. — Буду защищать от гомофобов. Вдруг нападут? А я такая — ха! — и баллончиком их. — Не смешно, — скептически покачал головой Алекс, мысленно сравнив их рост и телосложения. — Это я тебя проведу. Не делай из меня инвалида. Ана фыркнула, но спорить не стала. Только по пути, заметив ярко освещённый ларёк, резко затормозила. — Стоп! Десерт. Через пять минут они снова шли по улице. Ана торжественно несла свой стакан, а Алекс с сомнением разглядывал то, что вручили ему. — Я купила тебе с тапиокой, — радостно сообщила она. — Это как желейные шарики. Прикольно лопаются во рту. Третьяков посмотрел на стакан с подозрительной фиолетовой жижей, в которой плавали чёрные горошины. — Я пью чёрный кофе. Без сахара. И без шариков. — Ску-ко-ти-ща, — пропела она, толкнув его плечом. — Пей. Тебе нужен сахар, ты злой, потому что у тебя гипогликемия. Алекс, смирившись, сделал глоток. Это было сладко, странно и холодно. — Ну как? — она заглянула ему в лицо. — Как будто я жую медузу, — честно признался он. Ана рассмеялась, и этот звонкий звук отразился от стен старых домов. Они дошли до её подъезда — старой пятиэтажки на окраине района. — Пришли, — Романова остановилась у обшарпанной двери подъезда. Шапка сползла набок, нос покраснел от холода. Ему не хотелось уходить. Впервые за много лет ему не хотелось возвращаться в пустую студию. — Ана, — он серьёзно посмотрел на неё. — Зачем ты это делаешь? — Что? — Зачем ходишь за мной? Зачем кормишь меня этим? — он качнул стаканом. Ана перестала улыбаться, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде появилась неожиданная серьёзность. — Мне с тобой спокойно, — прошептала она. — Ты не пытаешься залезть мне в трусы, как остальные. С тобой можно быть собой. Ты настоящий, Третьяков. Эти слова ударили его под дых. «Не пытаешься залезть в трусы». Если бы она знала… — И ты… ну, забавный, когда злишься, — продолжила она, снова улыбнувшись. — Похож на сердитую сову. Алекс моргнул. Сову? — Я — волк, — возразил он, хотя это прозвучало жалко, с детской обидой в голосе. — Не льсти себе. Ты сова. Бу-бу-бу, угу-угу. Глаза большие делаешь и смотришь так сурово. Она рассмеялась, увидев его оскорблённое лицо. — Ладно, иди спи, Волк-Сова. Спасибо, что проводил. И что не вылил бабл-ти в урну. Ана порывисто обняла его — ударилась холодным носом о его шею, сжала на секунду, впуская под куртку запах ванили и мороза, и отскочила. — Пока! Домофон пискнул, и тяжёлая дверь скрыла её фигуру. Третьяков остался стоять у подъезда в темноте. В руке был дурацкий напиток. На шее — фантомное ощущение её прикосновения. В голове — вакуум. Он поднёс трубочку к губам и сделал большой глоток. Сладко. Приторно. Мерзкие склизкие шарики. Алекс скривился. Но почему-то не выбросил стакан, пока не допил до дна по дороге домой.