Дух, который остался

***

                    

Sleeping At Last — «Snow»

Hozier — «Like Real People Do»

              Мир за окном был шепотом. Тихий, глубокий снег окутал Сеул, превратив его ночную суету в застывшую гравюру, подсвеченную неоновыми всполохами гирлянд. В своей маленькой квартирке на последнем этаже Пак Сэрим сидел, прижав лоб к холодному стеклу, и наблюдал, как редкие снежинки, словно запоздалые мысли, кружили в свете фонаря. Внутри было тепло, почти душно от работающих батарей, и пахло остатками вчерашнего кофе и одиночеством, которое всегда обостряется в праздники. Он не ждал гостей. Особенно таких. Сначала это был просто звук — лёгкий хруст, будто кто-то наступил на иней в углу комнаты. Сэрим обернулся, но там была лишь тень от новогодней ёлки, которую он поставил себе из чистой формальности. Потом воздух дрогнул. Он не видел этого глазами, а скорее почувствовал кожей — будто пространство сжалось, а затем выдохнуло ледяным паром. И он появился. Не материализовался из ничего, а проступил, как изображение на плёнке, проявляющееся в проявителе. Сначала контуры: высокий, стройный силуэт в длинном, не то пальто, не то плаще из искрящейся, мерцающей ткани, цвет которой менялся от серого рассвета до синевы глубокого льда. Потом детали: тёмные, почти чёрные волосы, в которых запутались крошечные снежинки, не таявшие; резкие, но невероятно красивые черты лица, высокие скулы, прямой нос; и глаза. О, глаза. Они были цвета январской хвои, пронзительные и усталые, и в них плавала такая древняя тоска, что у Сэрима перехватило дыхание. — Пак Сэрим, — произнёс гость. Его голос был похож на тот самый хруст инея — тихий, чистый, с лёгкой хрипотцой на краях. — Времени мало. Ты в опасности. Сэрим, писатель-фантаст, чей мозг обычно генерировал сотни сценариев в минуту, онемел. Он мог только смотреть. — Я — Ан Сонмин. Дух Новогоднего Похмелья. Нет, не твоего вчерашнего, — в уголках его глаз дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Я дух того похмелья, что наступает после. После боя курантов, после поцелуев под омелой, после обещаний, которые никогда не сбудутся. Я — эхо уходящего года, тяжёлое облако на душе первого января. — Ты… призрак? — наконец выдавил из себя Сэрим, отрываясь от кресла. — Дух, — поправил Сонмин, делая лёгкий шаг вперёд. Под его босыми ногами (почему он босой?) паркет покрывался тончайшим ледяным узором, который тут же таял, оставляя влажный след. — И я здесь, чтобы предупредить. Завтра, в полдень, в месте, где ты обычно ищешь вдохновение — в старом парке у реки — произойдёт разлом. Маленький, но достаточно мощный, чтобы выпустить сюда кое-что… нежелательное. Из мира, который примыкает к твоему в точке новогоднего желания. — Разлом? Миры? — Сэрим почувствовал, как реальность под ногами стала зыбкой. Но видение не исчезало. Оно пахло снегом, хвойными иголками и чем-то горьким, как полынь. — Ты пишешь об этом в своих книгах, не так ли? — Сонмин наклонил голову. Его взгляд скользнул по стопкам бумаг на столе, по мерцающему экрану ноутбука. — Иногда мысли, особенно яркие, особенно подкреплённые сильными эмоциями… они могут истончать завесу. А Новый год — время мощнейших коллективных эмоций. Надежд. Сожалений. Он подошёл ближе. Холодок от него был не колючим, а обволакивающим, как шёлк. Сэрим не отстранился. — Почему я? Почему ты пришёл именно ко мне? Сонмин замер. Его янтарно-зелёные глаза изучали лицо Сэрима с такой интенсивностью, что тому стало жарко. — Потому что я почувствовал твоё одиночество, — тихо сказал дух. — Оно было таким густым и… вкусным. Таким знакомым. Как моё собственное. И в точке такого одиночества завеса всегда тоньше. Ты стал маяком. Для катастрофы. И… для меня. Последние слова он произнёс так тихо, что они почти потонули в тиканье часов. Сэрим посмотрел на его губы, бледные, с едва заметной трещинкой. Он вдруг, с невероятной, болезненной ясностью, осознал, что перед ним самое прекрасное и самое печальное существо, которое он когда-либо видел. И это существо только что назвало его одиноким. По правде. — Что мне делать? — спросил Сэрим, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Будешь со мной завтра? В парке? — в голосе Сонмина прозвучала неуверенность, странная для того, кто говорит о разломах между мирами. — Я могу указать точку. Но нейтрализовать её… для этого нужна будет энергия. Связь. Контакт с этим миром. Моих сил… мне не хватает тепла. Он протянул руку. Длинные, изящные пальцы были полупрозрачными, и сквозь них угадывался свет лампы. Сэрим, не раздумывая, накрыл его ладонь своей. Ожидал ледяного прикосновения, но ощутил лишь прохладу, как от речной воды в летний день. И странную, едва уловимую вибрацию — будто сердцебиение, не совпадающее с ритмом его собственного сердца. — Я буду с тобой, — сказал Сэрим. Сонмин впервые по-настоящему улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего призрачного. Она была живой, тёплой, и от неё в груди у Сэрима распустился странный, тревожный цветок надежды. — Тогда до завтра, Пак Сэрим. В полдень. И он начал таять. Не исчезать, а именно таять, становясь частью морозного узора на окне, частью тени от ёлки, частью тихого воздуха комнаты. Остался лишь запах хвои и чувство, что в жизни что-то безвозвратно изменилось. Сэрим опустился в кресло, всё ещё чувствуя на своей ладони призрачную прохладу другого. Завтра. Парк. Катастрофа. И дух с глазами цвета забытых лет. Он впервые за долгое время с нетерпением ждал завтрашнего дня.                      Парк у реки действительно был его местом силы. Старые сосны, одетые в тяжёлые снежные шубы, стояли молчаливой стражей вдоль заиндевевших аллей. Река, не до конца скованная льдом, дышала струйками пара, которые танцевали в косых лучах зимнего солнца. Воздух был острым, чистым и звонким, как хрусталь. Сэрим шёл по протоптанной тропинке, его дыхание превращалось в облачка. Он нервничал. В руке он сжимал термос с горячим шоколадом — глупая, человеческая попытка предложить тепло тому, кто, вероятно, в нём не нуждался. Он пришёл раньше и теперь стоял у старого фонаря с кованым орнаментом, вглядываясь в белизну парка. Вокруг царила праздничная, сонная тишина. Лишь изредка пробегала семья с санками или пара влюблённых, переплетённых, как лианы. — Ты принёс жертвенное подношение? — раздался знакомый голос прямо у него за спиной. Сэрим вздрогнул и обернулся. Сонмин стоял, прислонившись к стволу огромной сосны. Сегодня он выглядел… плотнее. Материальнее. Его плащ был того же мерцающего оттенка, но под ним виднелся простой свитер тёмно-бордового цвета и брюки. Босые ноги утопали в снегу, но, казалось, не чувствовали холода. — Шоколад. Горячий, — с глупой гордостью показал Сэрим термос. — Для… подкрепления сил. Сонмин приподнял бровь, но в его глазах вспыхнула искорка тепла. — Трогательно. Хотя мои силы подкрепляются немного другим. — Чем? — спросил Сэрим, откручивая крышку термоса. Аромат какао смешался с запахом хвои. — Вниманием. Памятью. Нежеланием отпускать, — Сонмин оттолкнулся от дерева и подошёл ближе. Он взял предложенную крышку-чашку с шоколадом, его пальцы ненадолго коснулись пальцев Сэрима. Контакт был уже менее призрачным. — Спасибо. Он сделал маленький глоток, и на его бледных губах осталась капля. Сэрим невольно проследил за тем, как он её слизнул. — Где этот разлом? — поспешил спросить Сэрим, чтобы отвлечь себя от странных мыслей. — Совсем близко. Видишь то излучистое дерево, что склонилось над рекой? — Сонмин кивнул в сторону. — Там. В полдень солнечный луч, преломлённый в ледяных кристаллах на его ветвях, упадёт точно на трещину во льду. Это и будет ключ. Мы должны быть там и… удержать его. Наполнить его чем-то другим. Не энергией разрыва, а… — А? — подался вперёд Сэрим. — Целостностью, — Сонмин посмотрел на него прямо. — Мгновением, которое не хочет заканчиваться. Чувством, которое не является сожалением. Он говорил загадками, но Сэрим вдруг понял. Он понял, почему этот дух выглядел таким печальным. Он был воплощением конца праздника, горечи утра. И ему не хватало самого праздника. Начала. Нежности. — Что нам делать? — тихо спросил Сэрим. — Дай мне свою руку. Когда время придёт, просто… будь со мной. Думай о чём-то светлом. О чём-то, что ты хочешь сохранить, а не отпустить. Они подошли к склонившейся иве, ветви которой, облепленные пухлым снегом и гирляндами инея, свисали до самой ледяной кромки воды. Было без пяти минут двенадцать. Тишина стала звенящей. Даже река, казалось, замерла в ожидании. Сонмин внезапно стал напряжённым, как струна. — Сейчас, — выдохнул он. Солнце, скользнув по дуге неба, нашло свой угол. И вдруг тысячи ледяных кристаллов на ветвях ивы вспыхнули ослепительным, радужным огнём. Один сконцентрированный луч, холодный и острый как бритва, упал на лёд у самого берега. И там, в точке касания, пространство затрещало. Это был не звук, а ощущение в костях. Маленькая чёрная точка появилась в воздухе, прямо над лучом. Из неё потянулись тонкие, паутинообразные трещины, и сквозь них повеяло ветром, пахнущим пылью, старыми книгами и озоном — запахом чужого мира. Из разлома послышался нарастающий гул. — Руку! — крикнул Сонмин, и его голос больше не был тихим. В нём звучала власть, древняя и ледяная. Сэрим вцепился в его протянутую ладонь. Рука духа была уже почти настоящей, живой, и она дрожала. Сонмин поднял другую руку, ладонью к разлому, и из его пальцев полились струйки серебристого, мерцающего света. Он что-то говорил на языке, который звучал как шум ветра в соснах и звон падающих сосулек. Но трещина не закрывалась. Она, казалось, сопротивлялась, жадно втягивая в себя энергию Сонмина. Дух побледнел ещё больше, его силуэт снова начал терять чёткость. — Не хватает… я слишком далёк от жизни, — прошептал он, и в его голосе прозвучало отчаяние. И тогда Сэрим понял. Понял, чего не хватает. Он отпустил руку Сонмина, но не для того, чтобы отстраниться. Он шагнул вперёд, встал между дрожащим духом и чёрной дырой разлома, и обернулся к нему лицом. Он взял лицо Сонмина в свои ладони. Кожа была холодной, но уже не ледяной. Под ней чувствовалось биение — слабое, неуверенное. — Я дам тебе тепло, — тихо сказал Сэрим. — Я дам тебе настоящее. И он поцеловал его. Это не был порыв страсти. Это было медленное, вопрошающее прикосновение. Сэрим прикоснулся губами к его губам, чувствуя ту самую едва заметную трещинку, чувствуя лёгкую дрожь. Он согревал их своим дыханием, своим теплом. Сначала это было просто соприкосновение. Потом губы Сонмина ответили — неуверенно, почти робко. Они были прохладными и на вкус — как талый снег и та самая горечь полыни, но под ней проступала сладость, чистая и острая, как мёд с горных цветов. Сэрим приоткрыл рот, позволив теплу и дыханию смешаться. Он провёл языком по линии его губ, прося разрешения войти. Сонмин вздохнул, и этот вздох был сдавленным стоном, полным тысячелетней тоски. Он открылся. Их языки встретились — горячий и прохладный, живой и древний. Это был поцелуй, который не просто согревал. Он оживлял. Сэрим чувствовал, как под его пальцами, на щеках Сонмина, появляется румянец. Как его тело, прижатое теперь к его собственному, становится плотнее, реальнее. Как в этот поцелуй уходит всё его одиночество, все его несбывшиеся новогодние мечты. За спиной хрустнуло и звонко щёлкнуло, будто лопнула огромная стеклянная сфера. Свет радужного луча погас. Давящее ощущение трещины в мироздании исчезло. Сонмин первым оторвался, тяжело дыша. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Сэрима с немым изумлением. Они были ещё более зелёными, живыми. А его губы — розовыми, слегка припухшими от поцелуя. — Ты… — он не мог подобрать слов. — Катастрофа? — с усилием выдохнул Сэрим, всё ещё чувствуя на своих губах вкус другого мира. — Отведена, — Сонмин покачал головой, не отрывая взгляда. — Ты её… запечатал. Чем-то гораздо более сильным. Он посмотрел на свои руки. Они уже не просвечивали. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал, как бы проверяя их. — Я… я почти что живой, — прошептал он. — Твоё тепло, твоя память обо мне… они удерживают меня здесь. В этой форме. Сэрим не отпускал его лицо. — И это плохо? Сонмин медленно улыбнулся. И в этой улыбке не было ни капли прежней печали. Была лишь лёгкая растерянность и робкая, зарождающаяся радость. — Нет, Пак Сэрим. Это самое чудесное, что могло случиться после бесчисленных одиноких Новых годов. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, под старой ивой, пока вокруг них нежно кружил снег, будто отмечая новое начало. Катастрофа миновала. Но их история только начиналась.                      Дорога обратно в квартиру была сном. Снег падал гуще, застилая мир мягким белым одеялом, заглушая все звуки, кроме их шагов и собственного дыхания. Сонмин шёл рядом, уже не оставляя за собой тающих следов. Его босые ноги ступали по снегу уверенно, и он с любопытством, как ребёнок, смотрел на фонари, на заснеженные крыши, на свою собственную руку в руке Сэрима. Его пальцы были тёплыми. Нет, не такими горячими, как у Сэрима, но в них больше не было призрачной прохлады. В них билась жизнь. Его жизнь. — Я не чувствую ветра, — сказал Сонмин, останавливаясь под очередным фонарём. — Вернее, чувствую, но он меня не пронизывает. Он… просто дует. Как и должно быть. Сэрим смотрел, как снежинки тают в его тёмных волосах, и сердце сжималось от невыразимого чувства. Он не спас мир. Он спас одно-единственное существо от вечного одиночества. И, возможно, себя вместе с ним. В прихожей квартиры они замерли, сбив с себя снег. Батареи булькали успокаивающе. Здесь пахло домом — книгами, деревом, теплом. Сонмин стоял, озираясь, как первый раз, хотя был здесь лишь сутки назад. Но тогда он был духом. А теперь… — Здесь так тихо, — прошептал он. — Тишина внутри. Нет этого постоянного гула уходящего времени. Нет эха миллионов разочарований. Сэрим помог ему снять плащ. Ткань оказалась на удивление тяжёлой и плотной, пахнущей метелью. Под ней Сонмин был хрупким в своём простом свитере. Сэрим увидел, как он слегка дрожит — не от холода, а от переизбытка ощущений. — Тебе нужно согреться, — сказал Сэрим, и его голос прозвучал низко и хрипло. Он повёл его в гостиную, к дивану, укутанному в мягкий плед. Посадил. Принёс тот же термос, долил в чашку остывшего, но всё ещё тёплого шоколада. Сонмин взял чашку обеими руками, прижал её к груди, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. — Я помню запах, — сказал он, не открывая глаз. — Какао. Но я не помню, чтобы он был таким… насыщенным. Таким многослойным. Он открыл глаза и взглянул на Сэрима. В этом взгляде была всё та же древняя глубина, но теперь в ней плавали искры чего-то нового: благодарности, смятения, интереса. И желания. — Что теперь? — спросил Сонмин. — Я… я остался. Разлом закрыт. Моя задача выполнена. Но я здесь. — А ты хочешь быть здесь? — Сэрим сел рядом, осторожно, сохраняя дистанцию в сантиметр, которая жгла сильнее любого огня. Сонмин поставил чашку и повернулся к нему. Его движение было плавным, уже полностью физическим. — Всё, что я есть сейчас — эта плоть, это тепло в кончиках пальцев, это… сердцебиение, — он взял руку Сэрима и прижал её к своей груди, под свитером. Там, под тонкой тканью футболки, ровно и сильно билось сердце. — Всё это — твоё. Ты его создал. Ты его удерживаешь. Я не знаю, как существовать отдельно от этого. От тебя. Его слова были не признанием в любви. Они были констатацией факта, более пугающей и прекрасной, чем любая страсть. Сэрим почувствовал, как под его ладонью учащается ритм. Он не убрал руку. Он провёл ладонью вверх, к основанию горла, чувствуя пульсацию крови в венах, к линии челюсти. Сонмин замер, его веки дрогнули. — Ты настоящий, — сказал Сэрим, и это было благоговейно. — Пока ты меня помнишь. Пока ты меня хочешь, — ответил Сонмин, и его губы снова оказались так близко. На этот раз инициатива была за духом. Нет, не духом. За человеком. За Ан Сонмином. Он медленно, давая время отстраниться, приблизил своё лицо. Их губы встретились снова. Этот поцелуй был другим. Не отчаянным спасением, а исследованием. Медленным, глубоким, вкусовым. Сонмин учился. Он слегка прикусил нижнюю губу Сэрима, пробуя её на ощупь, затем провёл языком вдоль её внутренней стороны, и сладостный трепет пробежал по всему телу Сэрима. Сэрим обнял его за талию, притянул ближе. Сонмин откликнулся, перекинув ногу через колени Сэрима, оказавшись у него на коленях, почти в его объятиях. Они потерялись в поцелуе. Руки Сэрима скользнули под свитер, нашли теплую кожу спины, прощупали хребет, каждое ребро. Сонмин вздрогнул от прикосновения и глубже вжался в него, издав тихий, сдавленный звук, когда пальцы Сэрима впились в его бока. — Я никогда… я не чувствовал тактильных ощущений, — проговорил Сонмин, отрываясь, чтобы перевести дыхание. Его губы были влажными, распухшими. — Никогда. Это… ошеломляюще. Он сам начал стягивать свитер через голову. Движение было неуклюжим, человечным. Свитер полетел на пол. Сонмин сидел перед ним в простой белой футболке, которая обрисовывала стройный торс, узкие плечи. Он смотрел на Сэрима, словно ожидая инструкций, оценки. — Ты невероятен, — выдохнул Сэрим, проводя руками по его бокам, чувствуя, как мышцы живота напрягаются под его ладонями. — Я твой, — просто сказал Сонмин и снова поцеловал его, уже с большей уверенностью, с проблеском той самой силы, что удерживала разломы. Они сползли с дивана на тёплый ковёр, перед камином, в котором, конечно, не горел огонь, но свет гирлянд на ёлке отбрасывал на их тела таинственные, двигающиеся тени. Сонмин оказался сверху, опираясь на локти по обе стороны от головы Сэрима. Он смотрел вниз, и его глаза в полумраке светились, как у кошки. — Я хочу узнать тебя, — прошептал он. — Всё. Каждую клеточку. Я хочу узнать, что такое близость не как эхо, а как реальность. Он начал с поцелуев. Но не только губ. Он целовал веки Сэрима, чувствуя, как под ними двигаются глазные яблоки. Кончик носа. Скулы. Он спускался ниже, к шее, и его губы были пытливыми и нежными. Он нашёл пульсирующую точку у основания горла и задержался там, заставив Сэрима застонать. Каждое прикосновение было открытием. Для обоих. Сонмин стянул с него свитер, футболку. Его ладони, уже тёплые и живые, легли на грудь Сэрима, скользнули по соскам, заставив их затвердеть. Он наклонился и коснулся одного из них губами, а потом кончиком языка. Сэрим выгнулся, впиваясь пальцами в его волосы. Это было не просто возбуждающе. Это было священно. Дух Новогоднего Похмелья, существо тоски, вкушало плоть и училось давать наслаждение. Он спускался всё ниже, оставляя влажный след по линии живота, целуя каждый мускул, каждую дрожь. Он расстегнул брюки Сэрима, и его пальцы были удивительно ловкими. Когда он освободил его эрекцию, он замер, созерцая. — Так вот как это выглядит, — пробормотал он с оттенком научного интереса, который мгновенно сменился чем-то тёмным и голодным. — Желание. Во плоти. Он не стал сразу брать его член в рот, как мог бы сделать более опытный любовник. Он исследовал. Поцеловал внутреннюю сторону бедра, почувствовал, как дрожат мышцы. Обвил основание пальцами, измерив толщину. И только потом, посмотрев в глаза Сэриму, как бы спрашивая разрешения, он наклонился и коснулся головки губами. Легко, почти невесомо. Сэрим зажмурился, сдерживая стон. Ощущение было на грани невыносимого — от сочетания невинности и преднамеренности в этом действии. Сонмин учился на ходу, следуя инстинктам и реакциям тела под ним. Его язык скользнул по чувствительному уздечку, и Сэрим резко выдохнул. Это, казалось, ободрило Сонмина. Он взял его глубже, ещё неумело, но с таким сосредоточенным рвением, что волны удовольствия накатывали одна за другой, горячие и густые. — Сонмин… остановись, а то я… — успел выдохнуть Сэрим. Тот послушно отпустил его, его губы блестели. Он поднялся, чтобы снова поцеловать его в губы, давая Сэриму вкус себя. Потом встал на колени и снял свои брюки и нижнее бельё. В свете гирлянд его тело было бледным и совершенным, как мраморная статуя, которую только что оживили. Стройное, с изящными линиями, с твердым, прямым желанием, которое полностью отвечало его собственному. — Я не знаю, как это делается правильно, — признался Сонмин, и в его голосе впервые прозвучала тень прежней неуверенности. — Всё, что мы сделаем, будет правильно, — прошептал Сэрим, садясь и притягивая его к себе для поцелуя. — Просто будь со мной. Он достал лубрикант из ящика стола неподалёку. Показал Сонмину, как нанести его на пальцы. И затем, лёжа на спине, смотря в его горящие глаза, он направлял его руку к себе. — Нежно, — прошептал Сэрим. — Медленно. Сонмин кивнул, его концентрация была абсолютной. Первое прикосновение прохладного лубриканта и пальца заставило Сэрима вздрогнуть. Палец вошёл легко, и выражение лица Сонмина стало изумлённым. — Так тесно, — прошептал он. — Так… тепло. Он двигал пальцем осторожно, изучая внутреннее пространство, находя чувствительные точки почти интуитивно. Когда он добавил второй палец, Сэрим закинул голову назад, вдавливая затылок в ковёр. Боль была призрачной, её сразу же вытеснило распирающее, непривычное чувство полноты. Сонмин наклонился и снова поцеловал его, заглушая любые возможные звуки, и в этом поцелуе была и нежность, и жадность, и бесконечная благодарность. — Я готов, — выдохнул Сэрим, когда пальцы внутри него нашли ту самую точку, от которой по всему телу разлилась жидкая молния. Сонмин кивнул. Он нанёс лубрикант на себя, его руки дрожали. Он positioned himself между раздвинутых ног Сэрима, опираясь на руки над ним. Его лицо было серьёзным, почти торжественным. — Посмотри на меня, — попросил Сэрим. Их взгляды встретились и сцепились. В тот момент, когда Сонмин начал входить, Сэрим не отводил глаз. Он видел, как расширяются зрачки Сонмина, как его рот приоткрывается в беззвучном стоне, как на его лбу выступают капельки пота. Это было медленное, неумолимое погружение, раздвигающее границы тела и души. Боль сменилась чувством невероятной наполненности, единения. Когда Сонмин был полностью внутри, они оба замерли, дыша в унисон. — Ты… здесь, — прошептал Сонмин, и голос его сорвался. — Всё ты. Он начал двигаться. Первые движения были неуверенными, прерывистыми. Но скоро он нашёл ритм — не быстрый и яростный, а глубокий, мерный, как биение сердца. Каждый толчок вгонял Сэрима глубже в ковёр и одновременно возносил куда-то, где не было ни времени, ни одиночества, ни разломов. Руки Сонмина скользили по его бокам, по груди, цеплялись за плечи. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось. Сэрим обнял его ногами за спину, подтягивая ближе, глубже. Он шептал ему на ухо бессвязные слова: «Так хорошо», «Ты не призрак», «Ты мой». И Сонмин отвечал, ударяясь в такт: «Твоя память», «Твоё тепло», «Твой человек». Ощущения нарастали, сплетаясь в тугой, раскалённый клубок внизу живота. Сэрим почувствовал, как мышцы Сонмина внутри него напряглись, как его дыхание стало сбивчивым. Он сам был на грани. — Со мной, — прошептал Сэрим. — Вместе. Сонмин вскрикнул — коротко, звонко, как птица. Его тело затряслось в судорогах наслаждения, и волны тепла хлынули внутрь Сэрима. Это стало триггером. Его собственный оргазм накрыл его с такой силой, что белый свет взорвался behind his eyelids. Он кричал, вцепившись в спину Сонмина, чувствуя, как их тела сливаются в единую, пульсирующую вселенную экстаза. Они рухнули вместе, тяжело дыша. Сонмин оставался внутри, его лицо было запрятано в шею Сэрима. Сэрим чувствовал, как по своей коже стекает что-то влажное. Слёзы. — Это… это и есть жизнь? — спросил Сонмин, его голос был приглушён и полон слез. — Это чувство после? Это пустота, которая не пугает, а обволакивает? — Это близость, — ответил Сэрим, целуя его в висок, чувствуя солёный вкус на губах. — Это значит, что ты не один. Сонмин осторожно вышел и рухнул рядом, сразу же притянув Сэрима к себе, обвив его руками и ногами, как плющ. Они лежали на ковре, прикрытые краем пледа, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь и настраиваясь на один ритм. За окном снова пошёл снег. Где-то вдали прозвучал смех, позвякивали бубенчики. Мир праздновал. А в маленькой квартире на последнем этаже праздновали своё, личное чудо. Не спасение мира, а его обретение. В лице бывшего духа, который навсегда остался человеком. В объятиях писателя, который наконец-то написал самую важную историю в своей жизни — не на бумаге, а в самом сердце. Историю, которая только начиналась.                     

***