Merry Christmas, please don't call

Праздники в этом году подкрались незаметно. Переработки, которых в предпраздничную пору стало еще больше, чем было и без того, будто заколдовали календарь. Дни сменяли друг друга без малейшего ощущения грани между ними. Словно бесконечная прямая дорога без перекрестков, без единой возможности свернуть и хоть как-то изменить реальность. И вот уже вокруг снег, громкий смех детей и взрослых, неуклюжие снеговики и звуки фейерверков. Ло возвращается со смены, по обыкновению глядя лишь себе под ноги. Дело не только в том, что он опасается навернуться и распластаться по еще не присыпанному реагентом льду. Причины нежелания смотреть на радость и счастье окружающих кроются куда глубже, но Ло не спешит копать туда — на это нет времени в его строгом графике. Дом встречает тьмой и тишиной, которые медленно, но верно становятся нормой для этих стен. В этом году без елки, без украшений и без праздничных блюд. Только пустой холодильник, любимое кресло, плед, пряный чай, горькие конфеты, что подарил ему последний на сегодня пациент, и телевизор, по которому крутят рождественские фильмы про любовь. Ло ненавидит это, ненавидит обман, который демонстрируют на экране, но сил нет даже на то, чтобы встать и нажать на стрелочку на корпусе телевизора. Пульт уже давно не попадался на глаза Ло. Вероятно, он затерялся где-то в бардаке комнаты, до разбора которого руки пока не добрались. Может, за следующие пять дней выходных мотивация вернуть комнате прежний облик появится сама. Однако он и сам в это едва ли верит. Захламленная комната — тоже теперь нечто привычное. Извращенная зона комфорта. Что-то колет сердце при виде целующихся главных героев на экране, переживших все прописанные сценарием невзгоды. Счастливый финал, который, кажется, заслуживают все в канун переоцененного праздника. Все, кроме Ло. В это же время год назад Ло вернулся со смены. Его встретил широко улыбающийся Луффи в полосатом фартуке и с ободком в виде оленьих рожек на голове. В отсутствие Ло он успел не только закончить украшение квартиры, но и приготовить разной вкусной еды с учетом их общих предпочтений. Не дав Ло толком отдохнуть, он потянул его за собой на кухню, чтобы вместе украсить разноцветной глазурью еще не успевшее остыть имбирное печенье в виде елок, звезд и человечков, пока на фоне звучали из колонки рождественские треки. Кажется, Ло лишь закатил раздраженно глаза и отказался участвовать в этом развлечении «для глупых детей», выключив и колонку с заезженной музыкой. Это далеко не последняя гадость, вырвавшаяся изо рта Ло в тот вечер, и, конечно, они снова поругались. В какой-то момент это стало их нормой. Луффи тогда даже сбежал к друзьям, бросив и идею с печеньем, и Ло. Ло же будто и не расстроился вовсе. Так даже было лучше для него самого, никто не мешал отдохнуть в тишине и спокойствии. Позднее, выключив все раздражающие гирлянды в квартире, он лег спать. Просто лег спать, будто ничего не случилось. Пустота второй половины кровати ничуть его не беспокоила. Уголки губ опускаются сами. Руки крепче сжимают чашку, подостывший чай в которой издает почти такой же аромат, как и то печенье. Отчего-то, вспоминая это, Ло чувствует отвращение к самому себе. Да так сильно, что хочется себя ударить побольнее, лишь бы перебить это давящее ощущение в грудной клетке. Вот только на этом его блуждающий по осколкам воспоминаний мозг не останавливается. Дальше — ссора в январе. Для Луффи это было время сессии, он сильно переживал, а порой сидел за билетами до самого утра. Но Ло, видимо, решил, что занятость Луффи учебой — это недостойное оправдание для до сих пор не убранной елки, не снятых украшений и бумажных снежинок, что оставили в итоге след от дешевого клея на стекле. Но разве это что-то непоправимое и важное? Можно было взять спирт и быстро оттереть портящие идеальные окна пятна. Но тот, прошлогодний Ло, думал иначе. Он отчитал Луффи, обвинив в том, что его идиотские идеи неизменно разрушают порядок и портят имущество, которое, между прочим, было приобретено исключительно на деньги Ло. И, конечно же, в пылу битвы он припомнил вино, разлитое Луффи случайно на светлый диван и ковер, до сих пор не отмытые. Пропитанный злобой, несоизмеримой с тяжестью проступка, Ло сначала ткнул лицом Луффи в испортившие дорогие вещи пятна, а после и вовсе выбросил тот ковер и разорвал обивку дивана канцелярским ножом. Зато больше нет бесящих его глаза пятен, думал он. Ло опускает взгляд на кривую заплатку на все том же диване. Его хватило лишь на то, чтобы приклеить неуместный кусок ткани. Он мог бы купить новый диван. Но едва ли в этом теперь есть смысл. Он ведь и сам такой же — отталкивающий, в заплатках, которые лишь прикрывают неприглядное, но не лечат суть проблемы. Ссора в феврале — еще хуже. Ло касается этого воспоминания с комом, вставшим в горле так, что стало тяжело дышать. После очередной смены, длиной в сутки, Луффи не дал ему толком выспаться, завлекая в свои задумки. Повод — четырнадцатое февраля. Ло, сжав челюсти покрепче, согласился поехать к набережной, как хотел Луффи, который даже взял с собой коньки, надеясь на ровный лед, покрывший реку. Как итог, начался сильнейший снегопад за ту зиму, а машина безнадежно застряла на подъезде к набережной. Ло обвинил Луффи во всем. В абсурдной идее. В том, что не посмотрел прогноз погоды. В том, что они застряли именно здесь, ведь оживленная дорога далеко, и некого было попросить о помощи. Снегопад лишал видимости и отрезал варианты к отступлению. Даже обвинил в том, что друзья у Луффи все как один настолько несостоятельные, что ни у одного не было ни троса, ни, что еще хуже, машины. Даже выпад Луффи по поводу того, что у Ло и вовсе нет друзей, Ло вывернул в свою пользу — «я не трачу бесполезно время на глупых друзей, а работаю, зарабатываю за нас двоих». Но и это не самое страшное. В тот день, в машине, он впервые поднял руку на Луффи. Сейчас, вспоминая его лицо после звонкой пощечины, Ло сжимает челюсть едва ли не до хруста всего зубного ряда. Вот тебе и подарок на день всех влюбленных. Ло глухо прорычал и уткнулся лицом в ладони, еле сдерживая желание разодрать кожу в кровь ногтями. Это невыносимо. Недаром он не трогал воспоминания. Они слишком болезненные, а усугубляет все то, что вина лежит только на нем самом. И это самое ужасное — все это время он был монстром, а не ответственным взрослым. А ведь он неизменно прикрывался этим, маскируя свое внутреннее уродство не только перед другими, но и главным образом перед самим собой. На экране телевизора уже другой фильм. Снова два главных героя, переживающие банальные драматичные события. Создатели не глупые, они бы не стали глубоко копать в настоящий, имеющий место в реальной жизни, конфликт, думает Ло, иначе исчезает вся магия прощения любых грехов и рождественского чуда. Не все грехи можно простить. А его? Его можно простить? Трезвость сейчас очень мешает, и Ло находит силы встать с кресла, чтобы выключить горящий яркими, но ненастоящими красками ящик и достать из закромов целую бутылку джина. Стакан и тоник — что-то лишнее в этот момент. Ло возвращается в кресло, припадая сразу губами к горлышку бутылки. Согревающая жидкость опьяняет почти мгновенно благодаря пустому желудку. Обманчивое спокойствие длится недолго, и воспоминания Ло, минуя более мелкие события, доходят до кульминации — до расставания. Более наблюдательный, эмпатичный и хоть сколько-то заботливый человек понял бы все сразу, но не Ло. Ло удивился, придя с работы на несколько часов раньше положенного, когда увидел, что Луффи спешно пакует вещи. Воспоминание раскручивается дальше, и теперь Ло видит то, чему не придал значение тогда — до смерти напуганные глаза Луффи. Должно быть, он планировал уйти, пока Ло нет дома, чтобы обезопасить себя от теоретической агрессии. Он не успел. И боялся не зря. Ло почти что гонялся за ним, как кот за непослушной мышью. Грубо хватал за руки, талию и шею, наверняка оставив достаточно синяков на память. Но и это не все. Ло не был готов мириться с тем, что его бросают. Это он должен решать подобные вопросы, он все контролирует, он у руля. Своевольная мышь решила все за хищника. Разве можно винить Ло в том, что та ваза сама прилетела в Луффи, а крупный осколок впился в кожу под левым глазом? Он сам напросился, думал тогда Ло. И вещи, полетевшие с балкона, — тоже заслуженное наказание за выходящую за рамки терпения Ло наглость. — Черт! Нет, пожалуйста… — молит у пустоты Ло и вновь хватает бутылку, запрокидывая голову и выпивая сразу чуть ли не треть бутылки. Горячие слезы катятся по щекам, губы дрожат, и он снова прячет лицо в ладонях, будто пустота квартиры может осудить его за слабость. — Я не… Я не хотел… Ло вздрагивает от звука очередного фейерверка, запущенного чуть не перед самым окном его квартиры. Это почему-то срабатывает как спусковой крючок, и вот уже Ло пускается в рыдания, бесконечно повторяя шепотом «прости». Вот только эту скупую исповедь даже некому выслушать, Ло загнал себя в это сам. Когда дышать становится легче, он нащупывает телефон и делает то, что запрещал делать себе все эти месяцы — заходит на страницу Луффи в инстаграм. Новых фотографий полно, но Ло открывает именно селфи, чтобы увидеть подтверждение своим опасениям. Он видит это, видит шрам, еще розовый, не заживший. Шрам широкий. Видно, что рану зашивали, но не с той ювелирной точностью, как это может сам Ло. Это то, что уже не исчезнет с прекрасного лица, портя идеальные черты. Ло проводит пальцами по экрану, нестерпимо жаждая прямо сейчас коснуться его лица, улыбающегося, родного. Но все, что ему светит — ровное, холодное стекло смартфона. Слезы портят обзор, смазывая картинки в цветную кашу. Ло их смахивает и изучает фотографии дальше. Везде эта улыбка, в которую он когда-то влюбился, и темные глаза-бездны. И ведь Ло даже не может вспомнить, когда в последний раз видел ее вживую тогда, когда Луффи еще не оставил его. Ло настолько ослеп, что не заметил, как тот единственный, что был дорог ему и близок, как никто, просто-напросто перестал улыбаться. Большой палец, потрясываясь, все же нажимает на иконку, чтобы открылись истории за последние сутки. Сначала идет фотография с большой елкой и кучей подарков под ней в глянцевых обертках. Потом видео, где друзья Луффи готовят еду, шутливо ругаясь. Ло прибавляет громкость и слышит на заднем фоне смех Луффи. Сердце пропускает удар. Боже, Ло и не знал, что настолько сильно скучал по этому голосу. Осознание жаром прокатывается по телу. Ло не успевает зажать палец, чтобы остановить историю, и вот уже открывается следующая фотография. Селфи. Ближе всех лицо Луффи, и рядом вся его компания друзей. И он снова улыбается. Во все тридцать два зуба, широко и искренне. Из Ло вырывается смешок. То, что когда-то имело ценность, а потом ее утратило, вновь показалось драгоценным. Настолько, что Ло понимает: он в жизни не заработает достаточно денег. Да и дело вовсе не в деньгах. Эта валюта куда выше не имеющих настоящей ценности зеленых бумажек и круглых монет. И Ло, имея когда-то все, исчерпал это, пустив по ветру. Остальные истории он смотрит так же внимательно, с замиранием сердца. Фотографии перемежаются с видео, и их Ло просматривает по несколько раз, впитывая свет, который больше не для него. Он умеет лишь гасить его, но не поддерживать и тем более не приумножать. Слез больше не остается, их впитал плед и иссушил сухой, пыльный воздух пустой квартиры, которую больше никогда не посетит то сияние, что когда-то воспринималось как должное. Серость, которую Ло видит перед собой, так странно контрастирует с ярким миром из фотографий и историй Луффи. Он впервые ловит себя на мысли, отреченной от его обычного эгоизма: он рад за Луффи. Где-то в глубине души он чувствует, что себя ему не спасти, но главное, что Луффи улыбается, счастлив и все еще светит, как бы Ло ни пытался его уничтожить. Он не успевает осознать свой новый эгоистичный порыв, как открывает список контактов и нажимает на имя Луффи. Когда до него доходит смысл совершенного действия, он уже хочет трясущимися еще сильнее, чем ранее пальцами отменить звонок, но он видит по запустившемуся секундомеру, что Луффи уже принял вызов. Со страхом, парализующим тело, Ло подносит динамик к уху. — Ло? Что-то случилось? Голос Луффи тихий, не такой, как на многочисленных видео, которые он только что смотрел. Ло открывает рот, но не может выдавить из себя и слова. Теперь, после целого ряда осознаний, он даже на таком расстоянии лишь по голосу ощущает, как Луффи его боится. Он еле сдерживает горькую, горше, чем конфеты в почти что полной коробке, усмешку. — Ло? Только Луффи так произносит его имя. Или все это Ло лишь кажется, и он уже бредит. Вот бы он еще раз произнес его имя, хотя бы разочек. — Я… Луффи, я… — Ло инстинктивно сглатывает, хотя во рту совершенно сухо. — Прости. И с рождеством тебя. Кажется, по ту сторону Луффи устало вздыхает. Где-то на фоне шум голосов и смех друзей. Тишина длится слишком долго, но Ло не намерен класть трубку. Даже если вечность придется ждать ответ. Любой ответ. — С рождеством, Ло. Но… Пожалуйста, не звони мне больше. Сразу после этих слов звонок обрывается, как и необоснованная вера в чудо. Ло смотрит перед собой, не моргая, какое-то время, а потом снова открывает список контактов. Палец зависает над именем Луффи. Не изменившиеся за один лишь вечер осознания установки подсказывают ему найти Луффи и стоять перед ним на коленях столько, сколько потребуется, чтобы это сработало и дало ему желаемое. Нет. Это ведь даже не унижение, а попытка вернуть утраченное, вернуть контроль. На сей раз Ло не сделает этого. Не ради себя, но ради Луффи. Зажав палец рядом с именем, Ло удаляет номер.