Я болен

      Кажется, словно с Джоном я познакомился только вчера. Настолько хорошо в моей памяти была наша первая встреча.       Мне двенадцать. Я уже два года хожу в секцию по боксу, которую презираю всем сердцем. После каждого занятия мало того, что уставал, как собака, так ещё и домой шёл с шишками и синяками! Где-то сам оплошал, где-то меня стукнули или толкнули, и мне совсем, совсем не хотелось продолжать ходить на бокс. А потому я всячески искал способы как-то прогулять тренировку или уйти с неё пораньше.       Притворяться заболевшим не вариант. В школу ходить придётся, но при этом родители запретят гулять. А если скажу, что полегчало – поймут, что обманул. Да и обманывать не особо их хотелось.       Я уже просил родителей, чтобы они выписали меня из бокса или перезаписали в другую секцию. А в центре, куда я ходил, находилось много различных кружков. Рукоделия, театра...       Но отец был против. Говорил, что потом я буду ему благодарен. И он, на самом деле, оказался прав. Именно бокс меня познакомил с Джоном.       Он не был в моей группе. Он вообще не занимался боксом, а ходил на танцы. Балет, если быть точнее.       Но пойдем по порядку.       Я отпросился у тренера в туалет. Конечно, в реальности я просто хотел недолго передохнуть от тренировки, и уже вскоре шёл по коридору, наслаждаясь тишиной и отсутствием запаха пота в воздухе. Подойдя к лестнице, я остановился, услышав быстрый топот ног сверху. Мальчик, мой ровесник, сбегал по ступеням вниз, неся в руках какие-то коробки. Они мешали ему нормально не только смотреть себе под ноги, но и держаться за перила.       Мало удивительного было в том, что парень в итоге оступился. Я потянулся к нему инстинктивно, собираясь то ли поймать его, то ли придержать. Но свои силы я переоценил...       Ударяться о пол было больно. Затылок заныл мгновенно, перед глазами всё на краткий миг засверкало. Я застонал, чувствуя тяжесть на своём животе. Мальчик лежал частично на мне, частично на полу, причём на полу в основном была только его голова.       Мы одновременно медленно сели. Я руку положил на затылок и поморщился, а после, наконец, смог разглядеть лицо мальчишки.       Светлая кожа, покрытая веснушками, тёмные короткие волосы... И кровь, вытекающая из его разбитого носа. Почти сразу же он закрыл свое лицо ладонями, жмуря глаза. Я же испуганно вздрогнул, прежде чем потянуться к нему рукой.       – Эй, ты в порядке? – сжал несильно плечо. – У тебя что, сломан нос?       От меня отмахнулись, болезненно мыча. Моё сердце сжалось от этого звука.       – Я схожу за медсестрой, – сказал я, поднимаясь. – А ты... ты тут будь, голову запрокинь, чтобы кровь не текла...       – Нельзя при носовом кровотечении голову запрокидывать, болван! – эта фраза, измученно-злобная, было первое, что сказал мне Джон. Ещё тогда, наверное, его тонкий голосок чем-то тронул меня.       За медсестрой я не побежал. Мы вместе отправились в медпункт (точнее, Джон угрюмой тучей пошёл туда, а я двинулся следом, сказав ему, что провожу. Но, быть может, за дружеской заботой скрывалось корыстное желание избежать тренировки... Всё-таки, прогул по такой причине можно простить).       В кабинете, как обычно, никого не оказалось. Мальчик недовольно застонал, и я заметил, что от боли у него уже скопились слезы в уголках глаз. Меня восхитило, как он до сих пор не заплакал из-за такого сильного удара, и вместе с этим хотелось, чтобы больно ему больше не было.       – Может, я тебе помогу? – предлагаю я, – Я знаю, где тут лежат бинты. Сделаю тебе затычки для носа.       – Как хочешь, – буркнули мне, садясь на кушетку.       Меня уже начинало раздражать это грубое поведение. Я понимаю, что с разбитым носом больно, однако нельзя ли вести себя мягче? Я ведь, всё-таки, искренне пытаюсь помочь.       Мальчик морщился, когда я вставлял бинт в ноздрю, держа его лицо. Надеюсь, получилось всё правильно. Так-то я сам никогда это не делал, просто знал и видел, потому что пару раз приходил сюда с тренировок из-за разбитого носа...       – Тупая лестница, – бормочет он тихо, поправляя бинт.       – Она не тупая, – не могу удержаться я от замечания. – Просто по ней бегать нельзя.       Мы с ним недолго препирались из-за этого. Да, никто из нас не догадался, что стоит всё же позвать медсестру или кого-то из взрослых. Будь у Джона действительно сломан нос, то наши действия только ухудшили бы его положение. Благо, на деле у него всего лишь лопнули сосуды.       Об этом я узнал уже через пару дней, когда он поймал меня прямо в раздевалке. Я переобуться не успел, как он спросил:       – Ты ничего не забрал? – на его вопрос я только моргнул. Он вздохнул. – Ну тогда, когда мы упали, реквизит из коробок вывалился. Ты ничего не забрал случайно? Может, зацепилось, а ты только дома заметил?       – Нет, – мой ответ заставил его схватиться руками за голову. – А что случилось?       – Да реквизит для выступления потеряли, что же ещё! Там маска для выступления нужна была, а её нигде нет! – взволнованно заверещал он. – Говорят, что запасной нет. И там все сейчас нервничают, потому что выступление будет уже завтра!       Мой маленький хитрый мозг в чужой беде нашёл очередную выгоду.       – Давай поищем, – предложил я, поднимаясь.       – Искали уже. Нет нигде!       – Может, не заметили просто. Давай, пойдём, – я потянул Джона за собой, а ему ничего не оставалось, кроме как пойти за мной. Про себя я улыбался, довольный тем, что смогу вновь пропустить занятие.       К сожалению, помощь мальчику из другого кружка не являлась уважительной причиной для прогула. В прошлый раз прокатило, потому что он получил травму физическую. Я пытался сказать, что моральные травмы – это тоже травмы, но от этого на меня обозлились сильнее...       Зато искать эту непонятную маску было весело. В какой-то момент Джон спросил у меня, знаю ли я мультик, изображённый на моей футболке. Конечно, я знал, и даже любил! Хватило пары восхищённых фраз про одного из персонажей, чтобы Джон внезапно заинтересовался мною. Как оказалось, он тоже был фанатом, и было весьма приятно найти кого-то такого же, как я.       Но поиски закончились неудачей.       – Она утеряна, – вздохнул Джон, выпрямляясь и прогибаясь в спине, разминая её. – Это бесполезно.       – И что теперь? – спросил я у него. – Выступления не будет?       – Будет, конечно. Найдут какую-то уродскую замену в магазине и всё. Расстроются только все... Всё-таки, та маска была очень красивой и уникальной. Самодельная потому что.       – Так если самодельная, – повернулся я к нему. – то сделайте новую.       – Да кто будет этим заниматься?       Мы посмотрели друг на друга и всё поняли: этим заниматься будем мы.       Джон казался в самом начале каким-то заносчивым и наглым. Именно таким он и оказался, но не скажу, что это было так плохо. Мы поздно вечером сидели в кабинете, принадлежащем творческому кружку (попасть туда удалось с трудом), весело обсуждали роботов и возились с маской. Ближе к концу Джон стал интересоваться, чем я увлекаюсь ещё.       Встреча оставила после себя очень приятное ощущение. Не так грустно было получать втык от родителей за то, что прогулял тренировку и вернулся очень поздно.       На следущий день Джон снова ждал меня.       – Знаешь, что они сказали мне про маску? – гневно начал он вместо приветствия. – Они сами вчера сделали новую, пока мы искали старую по всему центру! Когда мы горбачились над этим, – ткнул он на кривую маску в руке. – у них уже всё было готово!       – ...       – ...       Смеяться мы начали одновременно.       Джон был классный. Крутой. У него уже был свой телефон, и не просто какой-то, а сенсорный, что было редкостью. Он давал мне поиграть в него. Но, конечно же, не это делало Джона таким уж интересным для меня.       Он был забавным. Иногда он выдавал нечто такое, от чего губы непроизвольно растягивались в улыбке. Восхищал он и своими знаниями. Джон часто начинал рассказывать что-то интересное про животных или технологии, умел показывать фокусы (– нет, Лололошка, это не просто ловкость рук! Это физика. Я немного изучаю её.), знал что-то дополнительное про мультсериалы... А как много он знал про космос! У Джона даже был свой телескоп.       У него всегда были идеи для интересных прогулок, для игр, а ещё у него был велосипед, на котором он меня катал. Когда я научился водить тоже, то катать его начал я (первые разы мы падали).       Мне Джон нравился. Я считал его своим лучшим другом, ведь он и вправду был лучшим из всех мальчиков и девочек, с кем я общался.       Моим родителям Джон не нравился.       Отец, узнав, что Джон занимается балетом, сразу же невзлюбил его. Но только спустя два года он мне сказал прекратить с ним общаться. Я перестал жевать свой ужин от услышанного.       – Мало ли, что ты от такого наберёшься, сынок, – пояснили мне. – Из таких ничего нормального не вырастает.       Я никак понять не мог, что он имел в виду. Да, Джон та ещё заноза в заднице... Но мне его наглость и самолюбие казались весьма очаровательными. Тем более, он ведь не плохой, каким может показаться. Он заботлив к своим близким, особенно к сестре, и он заботлив ко мне.       Папа на услышанное только покачал головой. Мама же в этот день перед сном подошла ко мне.       – Послушай, – сказала она, поглаживая меня по голове. – Есть такие мальчики, которые, понимаешь, нездоровые. Им нравятся другие мальчики.       – И? – я всё ещё не понимал, хотя сказанное меня немного смутило. Мальчик с... мальчиком? Звучало как-то нереалистично. В плане, я такого вообще не встречал. На улицах постоянно целуются только парни с девушками, нас учат ухаживать за девчонками, в фильмах всегда показывают всё это... В моём классе уже появились первые симпатии.       – Так быть не должно, Лололошка, – говорит она. – Природа ведь так устроена. Есть мальчики и девочки. И, понимаешь, мы с папой боимся, что твой Джон... Он неправильный. Ты пока ещё не заметил это, а вот мы с папой уже видим его... повадки. Как он ухаживает за собой – прямо как девочка. Как он ведёт себя... женственно.       ...Я, честно говоря, не замечал за ним этого. И услышанные слова только посеяли смуту в душе. Лёжа лицом к стене, я не спал, всё думая о сказанном.       Я всё ещё не понимаю, что же не так в нём. И что же не так в том, что он ухаживает за собой? Он и мне делал натуральные маски для лица. Это было весело и, как он говорил, полезно для здоровья.       В любом случае, опасения родителей напрасны. Они просто не знают, что к Джону уже лезет куча девчонок, мешая иногда нам общаться или играть.       Моё «непонимание» длится не так уж долго. Вместе с пубертатом в жизни меняется всё: меняюсь я, вытягиваясь в длину, ломая голос, получая новые интересы... Меняются все из моего окружения, становясь старше, взрослее. Всё меньше начинают интересовать мультсериалы и игры, проблемы меняют свой характер...       Меняется восприятие мира. Появляется осознанность, которая вроде и была раньше, а вроде её и не было. Приходит понимание того, что мир оказался совсем другим. Отношения, политика, люди – всё это проявляет свою гнилую сторону. Жизнь вокруг будто становится тусклее.       Неприятно узнавать о маньяках и насильниках. Ещё хуже от осознания того, насколько их оказалось много. Раньше казалось, что есть просто хорошие и плохие люди, но сейчас я понимаю, что их разнообразие куда больше. И просто немного тяжело осознать, как различны люди и судьбы. Инвалидов вокруг так много. А все эти психически больные, разные девианты...       Гомосексуалы. Сейчас я уже понимаю, что же с этим не так. Замечаю и то, как часто родители осуждают их. У меня нет к ним ненависти, как у папы с мамой, но неприязни и непонимания – полно. Таким быть нельзя, и я весьма легко принимаю эту позицию. Она крепнет, когда я замечаю её у некоторых в своём окружении.       Джона я неправильным не считаю. Я могу понять, почему же родители посчитали его таким, но я ведь вижу, что всё с ним в порядке! Не ведёт он себя как-то не так. Особенно мне непонятен аргумент отца про балет...       Если честно, это просто тупо. Джон элегантно танцует с кучей красивых девочек, а вот я, наоборот, постоянно обжимаюсь на полу с потными парнями на боксе. Но я то нормальный. А Джон уж тем более.       В общем, как-то по поведению неправильно судить.       Я с радостью продолжаю общение с Джоном. Хорошо, что я подружился с ним ещё в детстве. Он такой несносный – не думаю, что смог бы подружиться с ним в таком возрасте...       К тому же, с ним комфортнее всего было общаться. Все мальчики в моём окружении начали активно обсуждать девчонок, встречаться с кем-то... А я их понять особо не мог. У меня не было какого-то активного влечения к ним, мне не хотелось поскорее найти себе девушку... Иногда, слушая, как друзья обсуждают чьи-то фигуры, мне становилось неприятно от их озабоченности.       Они говорили, что я просто ещё не повзрослел... Мальчики ведь в детстве часто воротят нос от девочек. Я же понимал, что просто мне нужно больше времени на то, чтобы человека узнать и влюбиться. Скорее всего, скоро к кому-то из своих подруг меня заполнят чувства. Хотя, было немного странно думать о них так. Они были хорошими, но в них я видел только друзей. Наверное, мне надо просто найти кого-то нового, кого я сразу смогу рассматривать, как партнёра...       Друзья меня тут поддержали. Сказали, что мне нужен кто-то постарше, и однажды подарили мне один... журнал.       Там было много фото женщин в купальниках. Они все были очень красивые, но не вызвали у меня ничего. Только противнее стало и от себя, и от своего окружения, решившего, что это – отличный подарок. Извращенство какое-то, да и только. Я журнал этот выкинул.       Так почему же с Джоном общаться было комфортнее? А он единственный, кто придерживался такого же мнения, что и я. Он тоже не был озабочен девушками, хотя у него их было кучу в окружении. И мы стали с ним ещё ближе общаться.       И мне это очень нравилось. Мне хотелось с Джоном видеться чаще. С ним было всё ещё весело. Всё ещё интересно. Очень хорошо.       У нас, правда, стало появляться всё больше разногласий ввиду разности наших характеров... Однако никто из нас не хотел переставать дружить из-за такого. После каждой ссоры мы мирились. Менялись. Вновь ходили на ночёвки, где спали спиной друг к другу.       Стало немного неловко так спать. Иногда всплывала мысль, что лучше лечь на раздельные кровати. Но быстро приходило понимание, что в этом нет ничего такого. Мы друзья, лучшие друзья. Стесняться спать друг с другом? Это глупо.       Нет ничего такого в том, что его рука случайно касается моей во сне, или что я могу его приобнять во сне.       Да и нет ничего такого в том, чтобы спать в обнимку. Так теплее и удобнее. Это ничего о нас не говорит, кроме как о том, что мы близкие друзья.       Но всё же... Всё же что-то меня начинает напрягать во всём этом. Я имею в виду, во всём. Время идёт, год сменяется новым, а я всё никого не могу себе найти. Почему же так не повезло с окружением? Почему девушки в нём такие... неинтересные? Непривлекательные?       Я думаю об этом, сидя на диване перед телевизором. На экране идёт какой-то фильм. Кажется, ужастик про акулу. Пляж, где куча народа, скучные главные герои...       Я смотрю на них, смотрю на их частично обнаженные тела. Просто мысль, что рельеф тел симпатичен. Руки красивые. Фигура. Это кажется интересным. Привлекательным.       В целом, я всегда восхищался спортивными мужскими фигурами. Просто восхищение такой мужественностью, не более.       Особенно привлекательным кажется что-то такое среднее. Нет ярко выраженных мышц, но и нет какого-то лишнего жира. Не то чтобы у меня было отвращение к такому типу фигур. Думаю, в этом тоже есть что-то красивое, просто я сам предпочитаю другое.       В плане, я предпочитаю это, потому что сам хочу иметь такое. Ничего такого.       Но тем вечером я почему-то не мог перестать думать о том, что в моём окружении не так много девушек...       Я пытался понять, почему я не могу ответить взаимностью той, что в меня влюблена. Она кажется милой и приятной, доброй... С ней рядом хорошо. Она нравилась моим родителям.       Почему же она мне не нравится?

***

      – Лололошка, – Джон любил наскакивать на меня сзади, обхватывая шею и повисая. Он так дурачился. – Угадай, какой завтра день!       Я задумчиво промычал, пытаясь скинуть его с себя. На бокс я всё ещё ходил, и у меня всё тело болело от тренировок.       – Суббота?       – Ха-ха, как смешно. Твоей оригинальности нет предела, – бурчит Джон прямо мне на ухо, прежде чем вернуться на землю. – Завтра мой день рождения!       – О, как я мог забыть, – тяну я, поворачиваясь к нему и улыбаясь.       – Я знаю, что ты не забыл. Третий год уже так шутишь, – машет рукой Джон, начиная идти по парку. – Я тебя позвал, не чтоб напомнить. Планы немного поменялись, и, в общем, теперь мы идём в сауну вместо аквапарка. Впрочем, так даже лучше. Будет меньше народу.       Почему-то что-то в этой новости меня напрягает. Какое-то нехорошее предчувствие появляется внутри, но я до самого завтрашнего дня не могу понять, что именно.       В нужное место я приезжаю первый вместе с Джоном и его сестрой. Нам надо подготовить место для гостей, стол накрыть... Но я прерываю весь этот процесс, отводя Джона в сторону.       – Что-то случилось? – спрашивает он меня, а я качаю головой.       – Просто хочу отдать тебе твой подарок первый, – улыбаюсь ему. Тянусь к сумке и достаю оттуда коробку. – Вот. Это тебе. С днём рождения, Джон.       Джон слегка дёргает уголки губ, но никак не реагирует, забирая подарок. Он так всегда делает, и всегда интересно наблюдать за тем, как меняются выражения на его лице.       Сначала он невпечатлён, но в карих глазах виден огонёк интереса. Он также закусывает губу, пока открывает коробку. Убирает прядь волос за ухо. Потом его брови приподнимаются. Он замирает, не дышит. И вот улыбка появляется, зубастая и хитрая. Джон смотрит на меня, довольный, и потом...       Улыбки нет. Что? Я моргаю, когда понимаю, что Джон совсем не улыбается, глядя на меня. Его брови приподняты домиком, губы сжаты.       – Тебе не нравится подарок? – хрипло выдыхаю я.       – Это часы. Которые я хотел. Которые стоят очень дорого, – я киваю ему. Джон всё же начинает улыбаться дрожащими губами. Он смотрит на меня с очевидной нежностью. – Ты копил на них для меня? Что же ты, а... Я ведь мог и сам чуть позже купить. А ты потратил кучу денег в итоге на них...       – Мне на тебя не жалко, – фух. Всё же, Джону понравилось...       – Спасибо, – он подходит ближе ко мне, обхватывает руками и прижимается. Я охотно обнимаю его в ответ, и на душе становится теплее от того, что я его так растрогал. Джон щекой трётся о шею, крепко держит за талию. – Это многое для меня значит, – и он коротко целует в щёку в знак благодарности.       Мы стоим так некоторое время. Дольше, чем позволительно. Я жмусь к нему, всё улыбаясь и улыбаясь. В объятиях так хорошо. Тепло. Комфортно. С каким-то сожалением я отстраняюсь от него, потому что, всё-таки, надо накладывать на стол.       Джон быстро возвращает свою самодовольную улыбку. Он хвастается часами перед сестрой, а после и перед всеми пришедшими. Ходит на руках, шутит... А в моей груди сидит память о том, каким нежным он был в один миг.       А после настаёт время переодеваться в купальники.       Это проявляется не сразу. Вокруг веселье и шум, мы играем в водный волейбол, едим и ходим по очереди в бани. Большую часть времени я был возле Джона. Не только из-за того, что плохо знал его друзей. Просто с ним всегда интереснее. Всегда веселее. Всегда хочется быть рядом, получать его внимание.       Я сидел на краю бассейна, потягивая из стакана сок. Ноги болтались в воде, колыхая её. Я наблюдал за Джоном, борющимся в воде со своим другом. Кажется, они пытались утопить друг друга.       Я слышал их препирательства, явно несерьёзные и шуточные. Хмыкаю от них в стакан. Мой взгляд был на Джоне, на его искажённом от недовольства лице. Мокрые волосы облепили голову, падали прямо на глаза.       Я посмотрел ниже. С расстояния был виден его кадык, его ключицы. Небольшие мышцы на руках с аккуратными пальцами. Слабо выраженный пресс, подтянутость фигуры... Разумеется, у Джона было очень красивое тело. Такое, какое я хотел бы и у себя... И сам по себе он был очень красив. Симметричное, слегка вытянутое лицо. Тонкие губы, манящие глаза...       Хотя, в целом, меня устраивает сейчас моя фигура.       Брови нахмурились. Какая-то странная мысль, не совсем понятная мне. От неё почему-то усилилось то нехорошее предчувствие, преследовавшее меня весь день. Я покачал головой, отгоняя это непонятное наваждение.       Прошёл час. В какой-то момент я заметил за собой, что смотрю на Джона уж слишком часто. Хотя, как это заметил... Мне сказали.       – Эй, – ткнула Саша меня локтём. Я кивнул ей, показав, что слушаю, а сам продолжил наблюдать за Джоном. – Ты пялишься на него.       Только после этого я взглянул на девушку.       – Что?       – Ты пялишься на него. Слишком пристально, – она поджала губы. – Это очень заметно со стороны. Даже он это заметил. Он мне сказал о том, что ты пялишься.       Я застыл.       – А на кого мне смотреть ещё? – я имел в виду, что Джон – мой лучший друг, так что понятное дело, почему я обращаю на него внимание больше всех. Но фраза прозвучала как-то странно. Как-то не так.       Я смутился. Поднялся с места и направился к соляной бане, чтобы дать себе побыть одному. Смотрел и смотрел, что в этом такого? По-любому Саша врёт. Ничего не заметно.       Хотя какое «не заметно»? Я и не пялился вовсе!       Присев на скамью, я вздохнул. Глупость какая-то. Что она хотела от меня? Чтобы я не смотрел на Джона до конца дня? Да ведь до конца праздника ещё пару часов, а после мы с Джоном планировали сходить в кино на ночной сеанс. Мы же с ним друзья. Друзья не могут провести время вместе?       Пальцы крепче схватили край скамьи. То родители, то кто-то ещё постоянно мешает проводить нам время вместе. Это бесило. Раздражало.       Идиоты...       Дверь бани скрипнула. Подняв голову, я встретился взглядом с знакомым хитрым блеском радужки. Джон зашёл ко мне совершенно один.       – Сбежал ото всех? – подмигивает он, садясь напротив и протяжно выдыхая. Он тянет руки вверх, потягиваясь, и его тело слабо дрожит.       Воздух был горячим. Кажется, он стал ещё горячее в моменте, когда я смотрел на дрожащие мышцы. И как в таких условиях только париться?..       Джон сел нормально, закинув себе ногу на ногу. Он улыбался, его пальцы барабанили по коленям. Будучи неспокойным по своей натуре, он пересел, вытягивая ноги вперёд и опираясь на руки сзади.       – Я уже устал веселиться, – жалуется он мне, дуя губы. – Я съел все бутерброды с рыбой и, кажется, объелся.       Я фыркаю от его слов. Смотрю на его лицо: глаза прикрыты, физиономия измученная.       – Ты такой драматичный, – вздыхаю. Смотрю на шею. Кадык Джона дёргается, когда он сглатывает слюну, и что-то в этом заставляет мир вокруг стать тише.       Так странно, что отец до сих пор считает Джона больным. И как он может продолжать жаловаться на то, что он слишком «женственный»? Я не чую никакой женственности в его ключицах, выпирающих из-под кожи. В его фигуре. Нет никаких женских пропорций, нет припухлости в бёдрах, руках или животе... Грудь как грудь, явно мужская. Лицо тоже мужское. Голос.       Передо мной уже давно сидит молодой мужчина. Высокий, красивый, привлекательный. Обаятельный. Как никак, мы давно уже перестали быть детьми.       У Джона, конечно, не такая широкая фигура, как у меня. Но он ведь и должен быть таким... вытянутым и элегантным. Балет, как никак. На днях он говорил, что хочет бросить его. Может, лет через семь он поменяется.       Волосы не бреет. Я вижу их и на руках, и на ногах... И тонкую полосу внизу живота, взгляд на которую заставил полость рта пересохнуть. Просто помню, отец говорил, что больные все бреются. Глупость такая с его стороны. Я бреюсь, Джон – нет, но в итоге ведь мы оба нормальные с ним.       И я не пялюсь на него сейчас. Просто смотрю на красивую фигуру. Эстетическое наслаждение или нечто подобное.       Дышать начинаю чаще. Всё из-за бани. В них всегда тяжело дышать. И в ней так жарко, что я чувствую, как тепло в груди опускается к животу.       Я поднимаю взгляд. И замираю, когда сталкиваюсь с глазами Джона, внимательно наблюдащие за мной.       Он видел, как я пялюсь.       Не то чтобы я пялился на самом деле, но испуг всё равно отразился на моём лице. Я поджимаю губы. У Джона красное от жары лицо. Волосы липнут к нему. Он дышит через приоткрытые губы.       Пот вперемешку с водой из бассейна стекает по нему, отчего его кожа блестит.       Нехорошее предчувствие уже давно бьёт по сознанию.       Дискомфорт заполняет меня.       Это как-то... Это что-то неправильное. Не могу понять, что именно, но что-то не так. Мне лучше уйти отсюда.       Но я не двигаюсь с места, потому что Джон встаёт и подходит ко мне. Садится рядом, прижимаясь плечом к плечу. Моё сердце стучит так сильно, что сотрясает меня. Рука Джона обхватывает меня за плечо, перебрасываясь через шею. Он жмётся ко мне и наклоняется чуть ближе. Привычное действие.       – Ло, – говорит он мне спокойным голосом. Я смотрю на его лицо, его губы. Смотрю ниже, и чувствую, как тяжесть внизу усиливается от чужой близости.       Я быстро понимаю, что что-то не так. Хотя какое «что-то» – всё, всё не так!       Я не хочу давать этим мыслям заполнить сознание. Страх такой сильный, но все мои старания бесполезны, ведь, хоть я и не думаю, я чувствую, что что-то не так.       Вскакиваю с места резко.       – Я... – осекаюсь, потому что больно говорить – во рту совсем нет влаги. – Я пойду. С вечеринки, я имею в виду. У меня... У меня голова болит. Извини, – и быстро удаляюсь не только из бани, но и из главного помещения с бассейном.       Под холодным душем моюсь быстро. Страх тянет мои органы, душит меня, и я просто хочу уже поскорее уйти отсюда и больше не видеть всех их. Больше не видеть Джона. У меня, наверное, действительно заболела голова или ещё что-то. А в бане это особенно ярко проявилось. Приду домой, выпью таблеток и усну. Завтра станет легче.       На выходе из душа мне уже ждали. Джон стоял у стены и оттолкнулся от неё, как только меня увидел. Всё ещё голый, всё ещё с блестящей кожей.       – Подожди меня, – говорит он. – Я быстро помоюсь и вызову тебе такси. Провожу тебя до дома. Вдруг тебе станет хуже по дороге?       Его слова бьют по мне плёткой. Он беспокоится, волнуется, и с его стороны очень мило бросить всех на своём же празднике ради меня. Только вот внутри меня идёт буря, ломается что-то, и его поступок кажется издевательством. Очень пугающим издевательством.       – Нет, – грубо. Но голос дрогнул.       – Нет? Боги, Лололошка. Не начинай своё это благородство. Я, как будущий врач... – он говорит тем тоном, что всегда успокаивал меня. Очаровательно самоуверенный.       Кровь стынет в жилах.       – Нет. Не смей идти за мной, – делаю шаг от него. – Отстань от меня, – и ухожу. Одеваюсь быстро, опасаясь, что любая секунда промедления даст ему время догнать меня, остановиться. Или что сам передумаю.       Плохо помню, как добрался домой. Не помню, что сказал родителям. Зато помню, как под одеялом смотрел на сообщение от Джона. «Как ты?», «Ты добрался?», и куча грустных смайликов из знаков. Он мне звонил пару раз, но я не отвечал, просто глядя на чужое имя на экране.       Мать позже зашла в мою комнату. Джон, оказывается, позвонил ей, опасаясь, что я мог упасть в обморок.       И я не знаю. Я не знаю, что ответить на её обеспокоенное «Что случилось?». Я не знаю, что именно вызывает такую боль в груди.       Смотреть на маму было стыдно. Мне не хотелось её разочаровывать таким недоразумением. И почему я только всё ещё не переехал от них? Надо было заехать в общагу. Ну и что, что дом родителей к университету был ближе, чем это самое общежитие? Ну и что, что копим на квартиру? Надо было уехать.       Мне хотелось... Мне ничего не хотелось.       Разве что, остаться сейчас одному.

***

      Джона я игнорировал последние пару дней. Он быстро понял, что я стал его избегать, и я боюсь представить, что он мне писал теперь. Он не понимает, что для его же безопасности будет лучше, если я пойму, что со мной не так. А со мной что-то было не так, раз я... Почувствовал влечение к своему другу.       К парню.       К Джону.       Я не хочу этого. Я не хочу. Это точно какое-то недоразумение. Какая-то ошибка. Усталость. Болезнь. Что-то.       Это может быть просто интерес. Может, не к парням, а именно к Джону, к его телу. Я ведь его голым никогда не видел, а тут он... Нет. Нет-нет-нет, это звучит ещё хуже, чем было!       Я сжался над раковиной в туалете, на которую опирался руками и которую сжимал дрожащими пальцами. Смотреть на себя в зеркало было тошно. Отвращение вызывали и поход в туалет или душ.       Меня всё ещё будоражит от воспоминаний о нём... О том, как он выглядел в бане. О том, как он подался ко мне во время объятий. Как поцеловал. Джон меня не впервые целует. И не только меня – он и Сашу в щёку и в лоб целует. Он любит прикасаться ко мне, и так отвратно с моей стороны вздрагивать из-за такого доверительного жеста.       Я просто никогда не пробовал с девушками. Не ходил ни на одно свидание, не рассматривал их. Скорее всего, то, что я думаю о Джоне, является всё ещё такими же дружескими мыслями, и если я на самом деле почувствую влюблённость к девушке, то сразу пойму это. Да. Да, именно так.       Надо просто попробовать.       С живой. Журнальные картинки не привлекают меня. Да и как можно влюбиться в тело, а не душу?       Я начинаю набирать сообщение девушке, которая, насколько я знаю, всё ещё влюблена в меня. Пишу ей «Привет, как дела?», а после стираю, потому что это глупое начало. «Эй, не хочешь куда-то сходить, красотка?» – это кажется грубым. И тупым. «Красотка»? Джон так иногда называет меня, и кажется совсем неправильным использовать это слово по отношению к другим.       «Привет. Ты свободна сегодня? Не хочешь сходить в кино?» – это уже лучше, и я почти отправляю сообщение ей. Почти, потому что палец замирает над нужной кнопкой.       Она ведь мне не нравится. И не понравится, даже если я схожу с ней на тысячу свиданий. А использовать её только для того, чтобы понять, что я не.. я не гей – очень подло и ужасно. Дам надежду, а после разобью сердце.       Нет. Так нельзя. Надо... Надо как-то по-другому. Но как?..       Я зашёл в контакты, надеясь, что разорение придёт само собой. В самом верху был закреплён номер Джона наряду с двумя другими. Избранные контакты, чтобы я всегда мог быстро их набрать.       ...Можно пойти от обратного ведь. Потусуюсь с Джоном, пойму, что ничего не изменилось, и смогу выдохнуть спокойно. Да. Да, точно. И что же я так распереживался из-за не пойми чего? Сейчас напишу ему. Ну, как только закончу читать его недовольные сообщения, перемешанные с грустными и испуганными...       Когда я иду по парку в сторону чужого дома, внутренности скручивает от опасения. С каждым шагом неуверенность расцветает внутри. А если я в итоге получу не тот ответ, который хочу?..       Я качаю головой. Нет. Нет, всё будет хорошо. Джон – мой лучший друг. Я знаю его так долго. Ничего ужасного быть не может. Ни с ним, ни со мной.       Я нормальный. Я не больной. Я обычный парень, как и все.       Но в голове мелькает мысль, что в плане отношений моя позиция всегда отличалась от позиций других.       Нет. Просто совпадение.       Просто совпадение...       Я не выдерживаю. Открываю кран и сую голову под холодную воду, чтобы остудиться. Она такая громкая.       Совпадение...       Джона злит тот факт, что я так странно его бросил, но он остывает ко мне быстро. Кажется, что он больше волновался, чем был раздражён всё это время. Я так и не объясняю ему настоящую причину своего побега, и он позволяет мне молчать.       Первый час было неловко. Вроде и не ссорились, а вроде что-то изменилось, и нам пришлось заново привыкать друг другу. Благо, один поход в кино решил эту проблему, и уже вскоре безмятежность вернулась в наше общение.       Это было такое облегчение. То, что мы всё же не прекратили дружбу так глупо и беспричинно. Я готов был ударить себя за то, как повёл себя. Нет, я что, правда собирался его избегать?       Я же знаю, что я нормальный. И эта прогулка должна это доказать.       Мы хорошо проводили с ним время. После кино пошли в кафе, а после двинулись играть в автоматы. Джон прижимался к моему боку, пока я пытался побить рекорд, и я был так рад, что он был рядом. А потом внезапно подумал: а должен ли я быть так рад друзьям? Просто с другими парнями и девушками я так не общаюсь, хотя они тоже друзья.       Правильно ли то, как близко прижимается ко мне Джон?       Я не выдержал. Повернул голову вбок и увидел его улыбающееся лицо. Он, заметив это, улыбнулся ещё шире, заставив появиться морщинки вокруг глаз. Правильно ли думать о том, что у него красивая улыбка?       – Эй! Ты проиграл, Лололошка! – внезапно заметил Джон, но мне уже было плевать на игру и рекорды.       Мы планировали сделать много всего. Однако я понял, что не могу быть рядом с ним. Не тогда, пока не понимаю, что со мной. Это слишком гложет меня. Это слишком сложно. Поспешно разойдясь, я буквально побежал домой, пытаясь понять, как же, как же мне разобраться во всём!       Обратиться к родителям? Нет. Ни в коем случае. Не хочу расстраивать их. Нельзя.       План созрел быстро. Я взял тетрадь и ручку, сел на кровать и включил телефон. Быстро нашёл номер одного из друзей, у которого была девушка. Он планировал сделать ей предложение, был серьезен, так что его мнению доверять было можно. Разумеется, я не собирался говорить ему о своих догадках. Просто спрошу дать совета, рассказать, как он понял про свои чувства и как проводит время со своей возлюбленной. Запишу пунктами и буду потом ставить плюсы и минусы там, где подходит или не подходит под мою ситуацию...       Моей лжи поверили. Я внимательно слушал, переспрашивал и приводил примеры, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы разобраться. Разговор занял больше времени, чем я думал. Уже прощаясь, я вдруг понял одну деталь: я ведь спрашивал его так, будто хотел понять, нравится ли мне конкретный человек... Нравится ли мне... Джон?       Нет. Нет, нет, это ещё хуже, это ещё неправильнее. Почему я только думаю об этом? Нет. Позвонил не тому, кому надо. Я открыл чистую страницу и нашёл номер другого друга. Благо, у меня их много, так что и бабник нашёлся. Он точно будет говорить об увлечении к полу, чем к какому-то конкретному человеку.       Всё повторилось. Появился новый план. Я выдохнул, выключая телефон и ставя его на зарядку. Наконец-то удастся понять и разобраться, решить эти проблему. Удобнее устроившись на кровати, я начал перечитывать написанное...       ...Я быстро столкнулся с тем, что просто не знал, что ответить на тот или иной вопрос. К примеру, я никогда не ухлестывал за многими парнями сразу, так что не знал, нравится мне такое или нет. Или я не флиртовал с ними. Было с Джоном, но это были просто шутки! В общем, довольно быстро я воодушевился из-за плана. Я не делал ничего из того, что мне продиктовали (ну, было кое-что незначительное, но я был уверен, что это не считается). Выдохнул от облегчения, я написал внизу страницы «пять из семнадцати». Результат маленький, а значит что? Значит, я нормальный.       И я хотел уже убрать тетрадь и выдохнуть, когда случайно перелистнул на прошлую страницу. План, составленный мной ранее, наверняка будет тоже с одними минусами. Я уже знал, что всё со мной в порядке, но просто хочется повторить. Доказать ещё раз, чтобы больше не сомневаться.       Хуже от этого точно не станет.       Стало.       Была выполнена большая часть пунктов. Мне не надо было считать, чтобы увидеть, что это было больше половины. Я замер с ручкой над листком, не сразу понимая, что это означает. А потом сердце опустилось.       Нет. Нет-нет, это ошибка. План неправильный, а вот тот, где получились одни минусы, был правильный.       Нет. Нет, это глупость.       Я убрал тетрадь.       Это неправда.       Я отмахнулся от результата, как от ненужного мусора. Я знаю, что я нормальный, и мне достаточно только одного доказательства этого. Теперь мне стоит заняться другими делами. Подготовкой к реферату, например.       Несколько дней я благополучно не вспоминал о своей беде. До тех пор, пока не сел за компьютер, залезая в Интернет. Для меня всё ещё ощущалось чем-то новым использование его. Удивительно, как легко можно было найти многую информацию. Хорошо, что в библиотеку теперь так часто ходить не нужно...       В Интернете ведь можно найти ответ на любой вопрос, да?       Я выпрямился на стуле, оглядываясь на дверь. Родители дома, но они не должны сюда заходить. Незачем.       Я открыл поиск, чувствуя себя так, словно делаю что-то незаконное. Начал вбивать запрос «Что делать, если ты..», но быстро стёр его. Исправил: «Как понять, что тебе нравится человек», – и принялся читать. Слова на форуме были знакомы, к моему несчастью. Я это уже слышал, уже знал, и это было именно то, что я чувствовал к Джону, что я делал с ним.       Нет. Нет, это не то. Это всё не то, это дружба! Крепкая дружба. Близкая дружба. Дружба.       Внутри всё сжималось от страха. Всё, что я находил, было не то. Ну что же это такое? Почему нет ничего нормального?       Я не хочу. Ну нет же, не надо, пожалуйста!       Я нормальный.       Я остановился. Глубоко вдохнул, проводя руками по лицу. Смысл мне стрессовать сейчас, да? Да. Просто нервы потрачу на ненужные вещи. Я же знаю, что я нормальный, так что же мне переживать из-за результатов? Просто надо найти нужное доказательство. Нужный ответ.       «Как понять, что ты гомосексуал?». Значок загрузки. Вот появляются ссылки на сайты, и я открываю первый попавшийся, придвигаясь ближе к экрану. Тянусь к нему так, чтобы своей фигурой закрыть экран.       Ответ сбивает меня с толку. Начиная с пункта «Вы любите носить женскую одежду» и заканчивая «У вас отвращение к женским половым органам, но ярко выраженное влечение к мужским». Первое казалось мне тупым доводом, и я задумался, не отец ли является авторов статьи. Последнее же имело смысл, но что я мог ответить на него? Я кроме своего чужое и не видел, и к себе, очевидно, у меня никакого отвращения нет.       Может, мне попытаться найти картинки этого в интернете?.. Посмотрю и пойму, что чувствую. Конечно. Звучит разумно, но как-то неловко искать такое на отцовском компьютере.       Да и как можно верить этим пунктам? Они звучат странно. У меня нет желания быть похожим на девушку или найти себе парня, похожего на девушку. Разве суть гомосексуализма не в том, что нравится именно свой пол?.. В любой случае, я продолжаю поиск, надеясь наткнуться на что-то более полезное.       Это уже было, это звучит глупо... Я хмурюсь, горбясь в стуле. Почему тут так мало об этом говорится? Подперев щёку рукой, я вздохнул. Ладно. Я попробую другой подход.       «Что делать, если я гей?». Звучит глупо. Постыдно. Но иначе и не спросить.       На запрос стараюсь не смотреть. Кажется, что тот факт, что я его написал, является молчаливым признанием. Но это не так! Этого нет! У меня нет никаких проблем. Я не болен.       Я нормальный!       Ладонь дрожит на мышке, пока я бегаю глазами по статьям. Кто-то пишет, что всё в порядке, и что нужно просто принять это. Кто-то пишет, что это болезнь, которую надо излечить. Есть ещё вариант – пожелание смерти. Серьёзно? Почему же никто не может просто сказать мне, что делать?!       Но кое-что нужное я нахожу.       «Обратитесь к психологу и сексологу».       Точно. Как же я сам не додумался? Ведь если ты болеешь, или думаешь, что болеешь, ты идёшь к врачам. Гомосексуализм – это как раз таки болезнь головы и близости, да? Да. О, это было так легко!..       Только вот... мне что, придётся рассказывать кому-то о своих догадках? Делиться этим постыдным сокровением с теми, кого я даже не знаю? Да, это врачи... Но это ведь мысли про гомосексуализм. Такое ужасное слово. Откуда это вообще возникло? Раньше этого не было, так почему сейчас появилось?       Я не могу этими опасениями поделиться даже с родителями. Друзья? Могу ли я сказать им?.. Может быть, Джону, однако... Однако я боюсь, что он отвернётся. Что они все отвернутся. Не поймут, что я сам этого не хочу. Я терять их из-за такой глупости я совсем не хочу!       Я мнусь, а после закрываю вкладки. Со вздохом стараюсь сосредоточить своё внимание на поиске материалов для учёбы. Думать о неудаче совсем не хочется.       Но я не могу не думать. Я не понимаю, что со мной происходит, и эти сомнения начинают меня душить. Каждый день приходит мысль один раз, два, три... А после я днями думаю о том, что со мной что-то не так. Может, меня всего лишь привлекла женственность в Джоне?.. Но я сам пришёл к выводу, что ничего подобного в нём нет. Так подло по отношению к нему будет перестраивать взгляды на его увлечения. Если меня вдруг в нём что-то влечет, то это что-то... мужское.       Нет. Я не хочу.       Почему я? Почему? Почему это не могло случиться с кем-то другим?       Мне хочется рассказать. Хочется попросить совета у кого-нибудь из близких, но я боюсь. Я не могу. Что подумают они, что другие? Как можно не отвернуться от такого, как я? Это ведь неправильно так думать. Так не должно быть. Я не могу быть болен, нет!       Это давит. Тяжелее становится делать абсолютно всё: ходить на пары, домой, на встречи с друзьями. Болтать по телефону. Видеться с Джоном. Последнее вообще ни один раз вызывало стресс. Из-за Джона у меня пошли такие мысли, из-за Джона всё началось... Концентрировать внимание на чём-то становится сложно. Появляется рассеянность. Пугливость.       Мне так страшно, на самом деле. Мне очень страшно из-за того, что происходит со мной. Может, я извращенец? Было бы чудно, окажись правдой это.       Родители замечают, что со мной что-то не то. Это все замечают, и мне хочется поделиться. Хочется сказать. Хочется показать, что со мной, возможно, что-то не так. Но я не могу. Нет, нет, я не могу, не могу!       Я всё же нахожу те картинки в Интернете. И картинки, и видео. Рыщу по сайтам, пробую, как бы сильно стыдно не было.       Я такого никогда не видел. Даже не понимаю, как можно додуматься до подобных вещей. Это выглядит странно. Непонятно. Извращеннее некуда. Но отвращения я не питаю. Хуже того, в один момент я понимаю, что с красными от стыда щеками засматриваюсь на происходящее. Тело слабо, но реагирует.       Больно. Отвратительно. Неприятно. Ужасно. Я надеюсь, что это какой-то глупый сон, что я сейчас проснусь и всё наладится. Только я не просыпаюсь. Только это не сон, и всё случилось наяву.       Я не могу отрицать. Это слишком похоже на влечение. Раз я постоянно искал доказательства того, что это не оно, то давно уже понимал, что это оно. Просто не хотел признавать. Ведь кто хочет признаться в том, что он неправильный? Больной? Я болен. Я болен, и внутри меня, похоже, есть влечение к парням. Я болен, и я, похоже, имею чувства к Джону.       Нет. Это катастрофа. Это ужас!       «Как излечиться от гомосексуализма?». Мне нужно хоть что-то, что может помочь! Это точно болезнь. Я ведь в подростковом возрасте за собой такие странные наклонности не замечал, значит, что тогда был нормальный... Или нет? Может, дело как раз таки в том, что я не замечал за собой это?..       Я даже не заметил, что пялился на Джона тогда.       Отвратительно. Как же мерзко от самого себя! Где же, где же лечение? К кому мне обратиться? Опять психологи и сексологи? Священники и даже гадалки? Неужели нет ничего в домашних условиях? Я не хочу рассказывать никому о том, что со мной что-то не так. Что подумают родные, а что подумает общество, если об этом узнает? Слухи распространятся быстро... Они ведь не поймут. Вдруг насмехаться начнут? Будут пытаться избить?       Ну, в случае последнего у них вряд ли что-то получится. Боксом я всё же хорошо занимался. Но всё равно я не хочу этого. Я не хочу.       Это всё ужасно. Я не могу, я не могу – и я не выдерживаю. Едва не забываю запереть квартиру, когда выбегаю из неё. Пишу Джону о том, что сейчас приду к нему, и на улице срываюсь на бег. Держать в себе всё это слишком трудно. Слишком большая ноша для меня одного. Джон – единственный, кому я могу довериться.       На пороге его квартиры я стою с дрожащими руками и губами. Глаза широко раскрыты из-за страха. Это всё слишком, слишком страшно. Когда я вижу его, то хочу сразу выпалить всё, что на душе, но замираю. А вдруг он отвернётся? Я не хочу терять его. Он – самый близкий для меня. Мой лучший друг. Может, я действительно его люблю. Это не так удивительно, зная, какой он замечательный.       Но я и никому другому не могу рассказать...       Я не могу. Срываюсь. Начинаю рыдать прямо в коридоре, сильно пугая Джона. Он подходит ко мне, зовёт по имени и поднимает голову. Спрашивает «Что случилось?», что только добивает и так расшатанную психику. В конце концов, он обнимает меня, гладит по спине и просит объяснить. Он не ласков, как могло бы показаться. Он весьма настойчив, хоть и выглядит сочувствующе.       Но я не могу взять себя в руки. Могу только схватиться за его ладони и посмотреть с сожалением в его глаза. Превозмогая презрение, произношу:       – Джон. Джон, я... Я мальчиков люблю.       Называться геем слишком стыдно. Само слово звучит как насмешка над жизнью. И моей, и чужой.       Джон моргает. Он не сразу понимает, про что я. Я вижу, как мысли проносятся в его голове, как появляется понимание на лице. Он выдыхает, внезапно слабо улыбаясь. Хлопает меня по плечу, прежде чем сказать очень лаконичное:       – И?       И? Нет никакого «И». Неужели его совсем не волнует то, что я сказал? Он что, не понял?       – Джон, я люблю их... Так, как должен любить девочек, – сипло объясняю ему. Не признаюсь, что под мальчиками имею в виду только его одного. На сказанное Джон внезапно фыркает, сбивая меня с толку. Я даже не мог обрадоваться тому, что он не прогнал меня из квартиры сразу же, потому что полное отсутствие негативной реакции не должно было быть. Хотя бы немного.       – Я понял. И что? – мы отстранились друг от друга. Непонимание читается на моё лице. Джон закатывает глаза. – Ты меня не удивил. Я догадывался об этом.       Догадывался. Последние остатки надежды на то, что это просто заблуждение с моей стороны, исчезают. Другие замечали, значит, это на самом деле так.       Хочется провалиться сквозь землю.       Джон, видя, что я его безмятежного настроя не разделяю, начал понимать, что что-то было не так. Он нахмурился, смотря на меня внимательнее. Зовёт по имени пару раз, прежде чем узнать:       – Что не так? Почему ты плакал?       Вроде умный, а совсем не понимает. Я шмыгаю носом, утираю сопли рукавом.       – Это не правильно, Джон. Я болен. Я ненормальный, ты понимаешь?! – срываюсь я. – Я не знаю, что мне делать. Как мне избавиться от этого. Я боюсь рассказывать об этом кому-то незнакомому, я боюсь об этом рассказывать даже родителям! Я не знаю, что мне делать. Что мне делать, Джон?       Он смотрит на мою дрожащую фигуру. Наконец, на его лице появляется хмурое выражение лица. Теперь-то он, видимо, понял, что со мной что-то не так. Но когда он заговорил, оказалось, что причина его негодования была совсем иная.       – Ты думаешь, это болезнь? – не понимаю тон его голоса. Не понимаю уже ничего, только слабо киваю. Джон вздыхает. – Лололошка, послушай меня, – внезапно он вновь подходит ближе, руками хватает моё лицо. – Я тоже такой.       Это подобно удару по лицу.       – Что?       – Меня тоже привлекают мужчины, Лололошка, – Джон звучит серьезно. В его слова я не хочу верить. – Думаешь, я тоже болен?       – Да, – отвечаю я без раздумий. Хоть бы Джон врал сейчас. – Это болезнь. Это неадекватно, Джон.       Он приподнимает на меня бровь. Вздыхает, отворачиваясь.       – Какая же это болезнь, Лололошка. Это другая ориентация, вот и всё. Ты... Неужели ты хочешь сказать мне, что презираешь таких, как я? Ты из-за этого рыдал? – он поворачивается, смотрит мне в глаза. Очевиднее некуда тот факт, что ему не нравится говорить со мной об этих вещах, но я не понимаю, почему. – Ты не хочешь быть таким?       – Разумеется, нет! Неужели ты хочешь? Джон, ты... Ты не должен это выбирать, – испуг слышен в моих словах, и он заставляет Джона побагроветь. Он хмурится, низко опустив брови.       – Это не выбирают, Лололошка. Такими рождаются, – он скрещивает руки на груди. – Это нельзя изменить. И знаешь, что? У меня с этим нет никаких проблем. Я знаю, что со мной всё в порядке, потому что моё влечение – это не болезнь.       Я неуверенно мнусь на месте, не зная, что ему сказать. Джон всегда такой самоуверенный, из-за чего переубеждать его было очень и очень сложно. Джон внезапно вздохнул, опуская руки. Выражение лица смягчилось, когда он увидел мои всё ещё красные глаза.       – Я не хотел давить. Просто совсем не ожидал, что из всех людей ты вдруг тоже окажешься гомофобом, – он тянется ко мне, чтобы огладить руку. – Мне казалось, что ты это понимаешь так же, как и я. Это всё естественно. Разве ты... разве я тебя не привлекаю?       Я моргаю, делаю шаг назад.       – Ло, – он хватает мою руку, но держит слабо. – Мне казалось, что я тебе нравлюсь. И ты мне нравишься тоже. Ты не замечал, как я ухаживаю за тобой? Или... Или ты что, не ухаживал всё это время за мной? Я думал, мы с тобой оба всё знаем и понимаем...       Я молчу. Понимаю головой, и из груди не вырывается даже писка.       – Ладно, ладно. Забудь, что я сказал, – Джон делает шаг ближе. Поднимает руку и сжимает её двумя своими. – Я вызываю у тебя отвращение? Теперь, когда ты знаешь, что я так отличаюсь?       – Нет, Джон, конечно нет, – мне даже думать не надо было, чтобы ответить. Ненавидеть Джона? Ни за что. – Ты ведь даже не понимаешь, что болен. Ты в этом не виноват.       Его лицо киснет.       – Ладно. А себя?       Я поникаю головой, и он всё понимает. Вздыхает, тянется ко мне и приобнимает. Мне бы отстраниться, потому что нельзя поощрять такое поведение, раз оно оказалось не дружеским. Но не могу. Хочется, чтобы он был рядом.       – Ну тише, тише ты. Давай сейчас ты сделаешь нам чай, – говорит он, почёсывая мои лопатки, – а я найду весь нужный материал. Про то, что это «не по природе», или что «этого раньше не было». Исследования про эту «болезнь». Боже, есть же Интернет, почему люди не могут им пользоваться?       – Я смотрел, – перебил я его. – Я искал. Там некоторые пишут, что это болезнь, которую можно...       – О, знаю я, как ты искал. Первые сайты открыл, где эксперт – такой же болван, который не знаком был с настоящими исследованиями. Те сайты были официальными? Проверенными? – ...я не знал этого. Джон развёл руки в стороны, будто это сразу доказывало его правоту. – Не переживай ты так. Я своих родителей переубедил, так что с тобой проблем не будет. Нас ждёт долгий разговор.

***

      Я все эти доводы, в конечном итоге, плохо понимал. Джон меня лицом тыкал в то, что это научно доказано, а я всё ещё сомневался.       – Джон, а педофилы? Зоофилы? Некрофилы? Все, все они ведь тоже отличаются в предпочтениях в любви. Хочешь сказать, что они тоже нормальные? – Джон посмотрел на меня так выразительно, что мне даже стало стыдно. В остальном я чувствовал себя куда лучше. Давно уже высохли слёзы и нос перестал шмыгать. Куда спокойнее и приятнее оказалось обсуждать эту проблему с таким же, как и я.       – Ты дурак? Хотя, разумеется. Странно, что я спросил, – Джон выпрямился. – Моя любовь к мужчине никому не навредит. Мы с ним будем оба взрослые и самостоятельные личности. Понимаешь, о чём я? Мы будем понимать, что такое отношения, если в них вступим. И у нас есть выбор вступать в них или нет. Дети? Дети не поймут этого. Животные? Тем более. А трупы вообще не могут как-то ответить. И такое «влечение» уже является неправильным. Боги, Лололошка, почему ты сомневаешься в моих словах? Я, вообще-то, будущий врач. Разве это не должно уже показывать какой-то авторитет?       – Пока ты ещё не врач.       – Ты сейчас на улицу пойдёшь за такие слова, – показал он мне язык. Невольно я заулыбался. – Ладно. За день тебя не переубедить. Ну ничего, времени полно. Может, глянем фильм, красавчик? Что-то тупое, чтобы не думать, а то и тебе, и мне надо отвлечься от такого.       Я пожал плечами, молча соглашаясь. В конечном итоге, от Джона я ушёл домой поздно. Внезапно покинуть его квартиру оказалось чем-то очень неправильным и небезопасным. Выйдя в такой привычный мир я вдруг ощутил, что он чужой. Незнакомый.       Это чувство усиливалось после каждого похода к Джону. Он мне всё говорил и говорил, что это нормально, а я, хоть и не до конца верил ему, смог всё-таки признать, что это отклонение имеет право существовать. Джону это не нравилось. Он говорит, что совсем не ожидал, что я буду такой неприступной стенкой.       Может, он и прав местами...       Я ему нравился... И он нравился мне тоже. Внезапные взаимные чувства очень сильно подкосили мою веру. Я не смог не желать попробовать начать встречаться, раз мы оба этого хотим. Нет, очевидно, мы не начали встречаться. Джон даже стал меньше ко мне лезть, понимая, что мне может быть некомфортно. И мне не нравилось, что некомфортно мне становилось из-за своих взглядов...       Очень запутанно это было. Вроде и легче, а вроде и нет. Но я точно был рад высказывать свои предпочтения. Делиться тем, чем я не мог раньше, хоть с кем-то. Неправильно или нет, я просто хотел показать себя искреннего, откровенного. Хотя бы одному.       Однажды я так же вернулся поздно вечером домой. Свет горел только на кухне. Я зашёл в неё без всякой мысли, но так и замер возле прохода. За столом сидели родители. Мама платком вытирала лицо и постоянно покачивала головой. Отец тяжело опирался на стол, сурово глядя в никуда. Мгновенно я понял, что что-то не так. Кто-то умер? Проблемы на работе?       Проблема со мной – я понял это сразу же, как только отец посмотрел на меня. Злость в его зрачках усилилась.       – Лололошка, – он позвал меня своим хриплым голосом. – Дай свой телефон.       – Позвонить? – наивно предположил я, но по чужому взгляду вдруг всё понял.       Проверить.       Что? Я непонимающе приподнял брови, не понимая, что происходит. Невольно рука опустилась на карман, защищая мобильник. Всё-таки, вещь личная. Мне не хотелось бы, чтобы родители читали мои переписки или...       Что?       Погодите, почему они вообще хотят проверить?       Дыхание замерло в груди. В смысле? Какой проверить, что происходит?       – Дай свой телефон, – повторил папа громче. Он поднялся со стула и протянул руку ко мне. – Лололошка, быстро.       – Нет? – я удержался от того, чтобы попятиться. Нехорошее предчувствие было в груди. Что, что происходит? – Зачем?       – А что? У тебя есть, что скрывать от нас? – спросил он, и я похолодел. Сглотнул, качая головой.       – Видишь? – папа повернулся к матери, махая на меня. – Не даёт. Значит точно скрывает, – он посмотрел на меня. Видеть злость на его лице было так неправильно и чуждо. Что происходит? – Мы знаем, что ты педераст. Я видел те запросы в компьютере!       Кажется, в один миг всё моё существование сузилось до этой кухни. Не было ни другого мира, ни других людей, кроме тех, кто был здесь сейчас. Не было такого, что вокруг резко стало тише, или что время замедлилось. Всё стало слишком. Слишком настоящим, слишком реальным, громкий и яростным.       – Я... – я не знал, что сказать.       – Видишь, кого-то ты воспитала? – отец бросился на мать, а та лишь согнулась на стуле сильнее, пряча заплаканное лицо. – Не надо было позволять ему общаться с этим! И воспитывать его так мягко было нельзя! Надо было сначала в армию его отправить, а уже после позволять учиться!       Я невольно вжался в стенку, не в силах ответить что-либо. Страх сдавливал грудную клетку, бился в самом центре сознания.       Я не хочу об этом говорить. Я не готов об этом говорить с ними!       – А ты? – он грозно зыркнул на меня. – Видишь, до чего ты довёл свою мать? Как тебе не стыдно, паршивец? Вот твоя благодарность за то, что мы в тебя столько вложили?       Он шагнул ко мне и схватил за грудки.       Его пощёчина была сильной. Моя голова откинулась в сторону, щёку обдало горячей болью. Глаза невольно расширились больше от удивления, чем от страха.       Это был первый раз, когда на меня подняли руку.       К двадцати годам. Когда я уже даже не ребёнок.       Сердце опустилось в груди.       – Да как тебе не стыдно таким быть! – отец поднял руку, и я зажмурился, готовясь к новому удару. Но его не последовало.       – Ты нас очень разочаровал, Лололошка, – это было то, что я услышал, когда всё-таки посмотрел на отца. Наверное, я должен был разозлиться от таких слов, но злости совсем не было.       Было только больно.       Папа был уже старый. В его волосах уже было много седины. Но я всё ещё мог увидеть в его исправленном от ярости выражении лица улыбку. Я хорошо помню, как он улыбался, когда в детстве подкидывал меня в воздух. Как улыбался, посадив к себе на колени и позволив порулить машину. Как гордился мной за победы в соревнованиях и никогда не злился, если я проигрывал.       Я не мог злиться на него сейчас. И я понимал всё его негодование, но...       Но почему он за это поднял на меня руку? Разве я виноват, что это случилось со мной? Я этого не хотел. Я этого не просил. Я пытаюсь разобраться! Я пытаюсь понять, что мне с этим делать! Я не хотел их разочаровывать, я ведь их сын!..       Я ведь их сын.       Почему они не могут отнестись к этому с пониманием, если я их сын? Разве они не любят меня?       А если у меня не получится исправиться? Если я останусь таким уродом навсегда, они что? Отвернуться от меня? Они же сами говорили, что это болезнь. Почему их первая реакция – не желание помочь мне, а разочарование?       Я же не хотел всего этого! Почему они говорят так, словно я специально это выбрал?       Джон вообще сказал, что это не выбирают.       Я ничего им не сказал, уходя в свою комнату. Они больше не кричали на меня, но я слышал, как кричали друг на друга на кухне. От этого звука внутри меня всё рвалось на куски.       И почему я только родился таким?..       ...Но разве это плохо?

***

      Переезд к Джону был закономерностью. Уже спустя пару дней я уехал от них, не прощаясь. Я пытался сделать это, но они лишь промолчали, даже не глядя на меня.       Повезло, что у Джона давно была своя квартира. Я бы совсем не хотел контактировать с его родителями или его сестрой. Дни я проводил одинаково: кровать, душ, кровать. Вылезти из неё не получалось, потому что понять, как же всё так произошло, тоже не получалось.       Было так больно.       Я не понимаю. Я не понимаю, почему их первая реакция – ненависть ко мне. Разве я убил кого-то? Изнасиловал? Ограбил банк? Устроил террор? Нет, я ведь не делал ничего из этого. Я даже не встречался ещё ни с кем. Не лез ни к кому. Ничего из этого.       Я просто был таким.       Джон часто сидел возле меня, поглаживая по спине. Первые дни он сочувствовал, а после уже пытался растрясти меня, чтобы я вылез из кровати. Моё меланхолическое состояние ему не нравилось, но повлиять он на него никак не мог.       В один из дней он силком подтащил меня к компьютеру. Усадил в кресло и ткнул пальцем в экран.       – Читай.       – Это что? – я зажмурился, когда меня в ответ погладили по голове.       – Форум один нашёл. Прочитай, что люди пишут.       Увильнуть от такого или притвориться не получилось бы, потому что Джон не уходил, начав мять мне шею. Это было приятно и располагало к себе, и в конце концов я сдался, решив посмотреть, что же там написано. После нескольких предложений я понял, почему Джон хотел, чтобы я это увидел.       Тут, видимо, люди делились своими историями о том, как их близкие восприняли новость о том, что они... отличаются. Поняв это, я не мог уже так легко махнуть на этот текст рукой. Узнать, как другие пережили этот момент, хотелось.       Истории были разные. Некоторые были похожи на то, что случилось со мной. Где-то были до ужасающего лучше, а где-то были так хороши, что больше были похожи на какую-то сказку. Я смотрел, как незнакомые люди делились этим друг с другом, и не мог перестать читать про это. Кажется, что так я даже общался с ними. Знакомился.       Удивило меня больше не разнообразие этих историй, сколько их количество. Так много людей столкнулись с этой ситуацией? Кажется, этому обсуждению не было конца. Неужели таких, как я, так много?       Я не знаю, почему, но это меня немного успокоило. Появились силы, наконец, заняться чем-то кроме лежания в постели.       Родители не приняли меня, и я не могу на это никак повлиять, как бы не хотелось. Уделять этой проблеме всё своё внимание было нельзя – как минимум, у меня были другие дела, как максимум, эта проблема была не такой серьёзной, чтобы из-за неё так расстраиваться. То, как моя мать рыдала из-за этого... Это ведь глупо.       Джон оказался прав, когда говорил, что сможет меня переубедить. Его влияние на меня было так сильно, что я просто не мог не начать менять свои взгляды.       Я ему так благодарен, на самом деле. Не знаю, что делал бы без него. Он всё время был рядом со мной, помогал мне... Иногда так надоедало, что он так настойчиво пытался вбить мне в голову, что это нормально. Но хорошо, что он так делал. Он всё помогал мне понять себя, изучить. Он сказал, что я могу и вправду заблуждаться насчёт себя, отрицать это было глупо.       А когда я спросил, что он будет делать, если окажется, что это именно так, Джон сказал:       – Ничего. Буду и дальше твоим другом.       Рядом с ним было хорошо. Видеть его каждый день было правильно. И так спокойно становилось на душе.       В какой-то момент я начал понимать, что хочу рассказать о себе и остальным своим друзьям. Я не хотел молчать. И я не понимаю, почему я должен? Неужели я не имею право обсуждать с остальными то, что мне нравится, что я предпочитаю?       Я рассказал. Круг друзей сразу сузился, но потерять их оказалось не так уж больно, как я думал.       С Джоном я начал сближаться. В плане, я начал пробовать ухаживать за ним романтически. Бывало, мне становилось противно от этого, но это чувство пропадало быстро. Джон охотно начал проявлять мне внимание в ответ. Несмотря на явные чувства друг к другу, поцеловать я его всё ещё не мог. Каждый раз, когда он тянулся ко мне, я отталкивал его. Он лишь вздыхал, но не требовал.       В тот день мы лежали с ним на диване, обнимаясь, и слушали какую-то передачу про животных. Джон почти уснул, положив голову на меня, и меня тоже клонило в сон.       Запиликал телефон. Нехотя я потянулся к нему, потому что сегодня я должен был весь день быть на связи. Недавно я проходил собеседование на работе, вот и ждал, когда придёт ответ по поводу трудоустройства. Но, разблокировав телефон, я увидел сообщение от того, от кого точно не ожидал.       Папа.       Несколько секунд неверяще посмотрев на это уведомление, я слишком быстро поспешил открыть переписку с ним. Мои глаза забегали по его короткому: «Привет. Как ты?». И прежде, чем я успел хоть что-то набрать в ответ, пришло ещё одно.       «Мы волнуемся. Приходи на ужин».       И самое удивительно:       «Прости нас». Я заморгал, вчитываясь во всё это. Не отвечая, я выключил телефон и отложил его в сторону, пытаясь осмыслить то, что я сейчас прочитал. Может, перепутали номер? Да нет, вряд ли.       Они поняли?       Или просто приняли?       Я поджал губы. Взгляд упал на Джона. Если я приведу его, он сможет переубедить и их в случае чего? Конечно, он сможет.       Улыбка невольно появилась на моём лице.       Они поймут. Почему-то в этом я был уверен. Они примут.       И я тоже принимаю себя.       – Джон, – позвал я. Он нехотя отлепил голову от меня. На его полусонное «Чего тебе?» я не ответил, вместо этого прижавшись своими губами к его.