Зорко одно лишь сердце

      Страх       вырывается       клочьями. Впору бы остановить. Но кто поймает летящего с обрыва вниз на высокой скорости человека? Кто-то готовый. С сильными руками, с распростертыми объятиями. С руками мягкими, которые не оставят синяков, когда крепко схватят за ребра, продев пальцы изнутри.       В голове       была       картина. Наступает сапогом в неизвестность, шагает по земле, окутанной туманом. Туман поднимается от земли, чуть до колен. Шагает и — проваливается.       Во что-то мягкое.       Не резкая, внезапная маленькая канавка с грязью. Не оступился с бордюра, пошатнув на короткое мгновение из тела душу. Не просчитался с последней ступенькой лестницы.

Нога попадает в капкан.

      Острые зубцы, пропустившие наступившую ногу так радушно, обратно не выпускают. Конечность можно вырвать, но только оставив в ловушке оторванную ступню. А нога провалилась. В гниль. Цветущую, сладкую. И мерзкие звуки, перетягивающие на себя внимание — не хлюпанье бело-зеленого, вязкого гноя под тонкой подошвой поношенного сапога, а ворчание собственного желудка, рвущегося с позывами тошноты.       Он наступил в чье-то тело. Проломил ребра, уткнулся ногой в грудь, продавил мягкие, разлагающиеся ткани.       Все внутри выворачивает от отвращения, но даже не вырвать.       Тело так       не работает. Хочется вынуть все из себя. Оставить пустоту. Тупую. Ноющую. Лишенную наполнения.       Хочется теплоты человеческой       нежной и — главное —                   честной.       Высвобождается и просыпается. Тянет.       Тошнит.       От бессонницы. От отсутствия сна.       Из-за нее не заснуть.       Из-за нее не поесть. Лежит на спине, с закрытыми глазами. В полудреме. Пульсация сердца — под чокером. Не снял, потому что было лень. Он болтается свободно, никогда не сидит впритык на слишком худой шее. Черный, с редкими, блестящими вкрапинками. Ему так идет. Ему нравится. Он видит это в зеркале даже несмотря на то, что ненавидит отражение.       Украшение давит. Прямо под тонкой полоской — пульсация.       Три-раз       Три-раз       Три-раз       почти вальс. Сквозь сон тянется рукой к шее. Проверяет. Продевает палец. Второй. Третий. Свободно.       Убирает — все равно душит.       Хочет снять. Немое биение сердца все равно оглушает и мешает спать как надоедливый сосед.       Три-раз       Три-раз       Засыпает и спит             долго       Весь следующий день             тошнит.       Перекроить жизнь. Даже самоубийство — преднамеренное решение — смешно. Унизительно смешно. Глупо. Безрассудно. И даже оно не освободит.       Прискорбно стонет душа. Комок душит в горле. Кто его туда засунул?       Засунул, пока я засыпал?       Вытащи.       -те.       Вытащите.       За окном мрак. Сириус, иронично, — Блэк, — темноту ненавидит. Зимнюю — особенно. Особенно жестоко.       Голод — терпеть не мог. Голодал годами. Рацион. Фигура. Бедность после роскоши. Волосы выпадали. Ногти ломались по вертикали. Трескались подушечки пальцев. Потом — шкрябали по хрустящему постельному белью, цепляясь сухой кожей за колючие атомы.       Кровоподтек от нажатия.       Синяк от чужого дыхания.       Тошноту — ненавидел сильнее.       Но они приходили в паре, старой четой. Лежа, в постели, в сумрачной, душной комнате, где жужжал увлажнитель и столбик термометра показывал за окном зловредный минус. Открой окно, впусти сквозняк, продуй себе что-нибудь, заболей.       Глаза закрыть. Мысли убрать. Достать молитвослов. Открыть.       Читать.       На греческом, латыни, английском или немецком.       Вдумчиво. Мучинически.       Физически не передается то, что клокочет внутри. Если бы страх выражался —       как модельер с заточенными ножницами —       от тела не осталось бы и живого кусочка.       Себя ощущает как оболочку наспех на манекен натянутую. Потому что товар сдать надо было до третьего ноября какого-то там года.       Смотрит на несколько лет назад — не стыдно. Но вопрос — почему так безрассудно.       Страх       клокочет.       вырывается. душится. упирается в стену.       Сводит скулы, отдает в затылок, сжимает челюсть, защемляет шею.       Своими руками хватает себя за теплые щеки       держит       красными иглами проходится по коже горечь,       разъедает.       Читает про себя. Лицемерно.       Час. Второй. Третий. В сон клонит. Сдавливает тошнота. Глубоко под кожей сидит червь. Проползает по кости, обвивает, как виноградная лоза заборную жердь.       В голове картинка       из рисованого рукой мультика.       Гусеница ползет по стволу. Или по ветке.       Или не гусеница.       Все равно такая же мерзкая. И скользкая.       Поворачивается на бок. Знает — утром станет легче.       Станет ли утро?             Станет.       Плюшевая игрушка под головой вместо подушки твердеет не так скоро. Но все же каменеет под шеей. Хочется сменить положение, но любое движение — приступ дрожи.       Три ночи. Звенит отдаленно где-то будильник —       Не проходит. Оставляет автограф или отпечаток пальца как вор       За стенкой       Бабка орет, гогочет.       Она хочет вернуться к дочери — старая семейная драма. Сериал на лестничной клетке.       На звонком глотающем кокни       захлебывается       слюной.       Кто-то стонет. Пение животной боли. Требует воздух. Требует выдержки.       За что ты со мной так обходишься.       Дай спрятать свое одиночество       под твоими тощими, как иссохшие ветви, руками       Почему я не могу       по скрипучему полу       в полуобморочном состоянии,       в организме, сведенном болью,       ногами шаткими       дойти до тебя       и сказать       что-то.       Мам.       Ты ночью вставала,       скрипела полами,       сидела в соседней комнате статуей, что я боялся шевелиться. Думала, что я сплю       Ждала пока столбик термометра у чужого хрупкого тела пробьет цифру сорок.       А я, убирая слезы с щек, отворачивался и прятал лицо в подушке, не дышал, чтобы не шмыгать носом       Боялся:       Услышишь.       Услышишь, с какой силой болит.       Это была боль не знакомая. Разъедающая. Такая, что ползет по пищеводу к трахее.       За окном мокро. Сыро и грязно. И по асфальту растекаются горящие желтые лужи, отражающие уличные фонари. Разводами падает фиолетовая клякса от неоновой магазинной вывески. Черная крона обвисших под тяжестью влаги деревьев грустно свисает, склоняется к земле, покачиваемая холодным, прямолинейным ветром. И лужа под ней — черная, как омут беспамятства. Как черная дыра в космосе.       Задувает даже сквозь закрытые окна.       И словами не описать паршивого одиночества, щупальцами захватывающего тело. Клейкие, цепкие щупальца цепляют веки изнутри присосками и тянут вниз. Голова тяжелеет, словно в нее медленно, мучительно заливают бетон. Заколачивают сваи. Бьют в гонг.       Утром становится легче. И сердце бьется тяжело, но не так быстро. По прежнему ощущается. Вязкой горечью на языке лежит осадок тревожных часов, но сон свое дело делает верно. Помогает. Даже короткий. Даже на три часа.       Голод гложет желудок, вбивая урчание о стенки живота. Голод в маленьком оголенном теле, сдавшимся в позе эмбриона под тяжелыми складками одеяла, огромен. Таков, что не помещается. Рвется наружу. Накорми меня       вкусным, полезным, сытным, теплым.       Накорми меня теплом.       Город грохочет за оконной рамой, автомобили грубо рычат, гул моторов и грозные вскрики их гудков в пробках оглушают.       Звонкие стекла закрытых окон звук словно только усиливают. Осколки бьются в перепонках.       И резонирует в ушах. Внутри пустота, но особая. Искусная. Выверенная математически. Как дека мастеровой скрипки.       Жужжит телефон на тумбе. Глаза расклеивает — окно открыто. На сантиметр. Достаточно, чтобы мир заглянул в дом, прицелился ко лбу и пулей проделал в нем дыру. Жалко. Будет сквозить еще и под череп. Сушить глаза изнутри. Заносить в пазухи городскую пыль.       Странное «нечто» тревожит. Как голод и тошнота, как умертвляющая усталость и голос совести. Бессовестный. Мог бы хотя бы разрешить поспать.       Заснуть на три часа раньше.       Голос — совесть-сова. Просыпается под ночь. Заводит старую песню. Включает, как девятую симфонию Бетховена.       Где так было?       Так было-было-было…       В заторможенном баклажане?       Улыбается. Придурок. Уебок.       В заводном апельсине.       Цепляйте мне веки прищепками и держите. К ушам поставьте колонки и обязательно на полную громкость — голос моей совы-совести. Он будет звучать как «Placebo». Он будет звучать как Стинг.       Он будет звучать голосом Кейт Буш — звеняще-мягким, стеклянно-податливым.       Перед глазами порнографический фильм, один за другим. Или включите дешевую комедию с телевидения. Разница между ними не так велика. Можно чередовать, даже не пойму, где одно сменяется другим.       Шум в ушах. Жужжание холодильника в кухне.       И лошадиный галоп в груди.       Стыд, позор, срам.       И больно.       Когда сходит тошнота, остается в груди рвущая, тянущая соленая нуга. Клейкая, липкая, перламутровая. И рука касается груди. Теплого свитера, севшего немного после стирки и сушки. На него липнет вся грязь, вся кошачья шерсть. И глухие удары, отдающие в ладонь.       Три-раз

два

      Три-раз

два

      Сбивается, будто кто-то подставляет сердцу подножку.       Римус тычет в ребра. Как костоправ попадает фалангой между костей и вызывает боль. Пронзает свирепым, раскаленным штыком. Так надо. Вправить. Напомнить место.       Он не ловит его, летящего с обрыва в голодную пропасть. Ему взор Сириус закрывает повязкой для глаз. Изящной, с черным кружевом. Как тоска душевная переливается на свете мягкий черный атлас, и кончики пальцев щекочут нежные ниточки.       Страшно себя показать. И проще закрыть глаза.       Другому.       Если бы Римус был чужд — глаза можно было бы       выколоть.       По инструкции в дамской книжке о самообороне: сплюнув брезгливость себе под переломанные, синюшные ноги, вонзить острые коготки с облупленным лаком прямо в глазницы и давить, давить, давить до отслойки сетчатки, разрыва склеры, крови, треска, отрыва нерва, до полной слепоты.       Этого он Римусу, конечно же, не желает.       Но и слова о том, что с самого рождения человек с зорким зрением может быть слеп — принадлежат ему. Он произнес их, сидя на лавочке под покосившимся домишкой, где снимал себе комнатушку-берлогу с тонким, дырявым пологом вместо двери. Зажав в зубах криво скрученный косяк. Руки в карманах. Ноги скрещены под скамейкой.       Сириус только думал: снова абстрактные фразочки. Пафосные, до ужаса претенциозные.       На Римуса глянь! —       Саутворкская гопота.       А он тебе — Экзюпери!       Как же жмет. Словно душа выросла из тела и жесткая кожа под ней не раздувается, только сильнее, как вакуумный мешок, налегает на кости. Как же давит.       Пальцы проходятся по щекочущим, коротко остриженным жестким соломенным волосам, натягивая черную тонкую резинку. В самых дешевых трусах она будет прочнее, но и самой маски для сна с вульгарным кружевом хватит на одну только ночь.       И Сириус сидит на коленях, положив на них же руки. И молча смотрит. Ничего не ощущая. Любит? Любит.       Вроде любит. Даже за порванной, пыльной шторкой, которую может поднять шаловливый порыв ветра из открытого окна в соседской неубранной комнате.       Как можно поймать с закрытыми глазами? Пока Римус сидит с повязкой на глазах в той же позе, что и Сириус, пока ждет продолжения — начала прелюдии или, возможно, просто поддразнивания без продолжения, пока из-под черной ткани наливаются слабой краской веснушчатые скулы, Сириус может что угодно сделать — скорчить рожу, прыгнуть сальто, разбить голову, полоснуть по венам, в конце-концов — уйти домой.       Много ли Римус увидит?       Увидь, Римус, пожалуйста.       Протяни руки и — возьми. То, что я тебе отдам. Выну из своей прогнившей грудины. Пока плесневелая трясина будет протекать в промежутках между ребер, там, где ты озорливо суешь свои фаланги — смотри, чтобы налет не оседал на твоей коже, а то облизнешь вожделенно и сдохнешь от токсикоза — я выну свое сердце из ловушки, выну, оставив внутри оторванные острыми костями ладони.       Только ты после — руки помой.       С мылом.