Спи в заброшенном доме

В спальне тихо. Серый, еще недавно ворочавшийся под одеялом, лежит неподвижно. Рассыпавшиеся волосы едва достают до лопаток, и его веснушчатая спина кажется уязвимой. Кожа натягивается над хрупкими косточками. Олегу нравится изгиб его бедер — то место, где на талии образуется маленькая складка, и округлая задница, тоже веснушчатая. Олегу хочется коснуться Серого еще раз — то ли по волосам провести, то ли тронуть родинку на правом боку, маленькую, как гречишное зернышко. Это под запретом — касаться вот так, бесцельно и безответно, исподволь, словно и не вжимал его в матрас полчаса назад, словно не шептал только тебя, только тебя, только тебя — …только тебя — что? Олег собирает вещи с пола, одевается в полутемной спальне, гонит прочь мысли, гонит себя из комнаты. В коридоре звенит ключами, и в этот момент слышит, как внутри квартиры раздается шелест, и понимает абсолютно ясно, что Серый не спит, Серый притворяется, чтобы не встречаться с ним взглядом и не прощаться. Олег открывает дверь, спускается по лестнице, не оглядываясь, и только внизу, уже на улице, замечает, что все это время — с первой до последней ступеньки — задерживал дыхание, как будто действительно не хотел разбудить кого-то, выдать себя. На заспанной, залитой серым утренним светом Петроградке Олег курит. Пытается вспомнить, как работает тело, подстроиться под чужой шаг, ощутить себя частью огромного города. После встреч с Серым он чувствует себя разбитым, как будто то единственное, что приносит радость, раз за разом вырывают из рук, и он больше не может вспомнить, каково это — чувствовать хоть что-то, и в груди только пустота ноет, не заполненная ничем и никем. Олег идет домой пешком. Вернувшись в Питер насовсем, он почти все время проводит в движении, просто не может остановиться. За день может пройти линию метро или просто ходить в парке кругами. Прогулки полезны, но о себе Олег не заботится, двигается рвано, чересчур быстро, из какого-то упрямства. Ноги после таких прогулок гудят, и он гипнотизирует блистеры обезболивающего, лежащие на прикроватном столике. По дороге Олег разматывает клубок из слипшихся в кучу мыслей. Пытается посмотреть на себя со стороны — выскакивающего из квартиры Серого, почти бегущего по Каменноостровскому. Так будет до тех пор, думает он, пока Серый им не наиграется, пока не надоест ему звонить ближе к ночи, говорить: «Приезжай». Совсем тихо, так что от Олега требуется не только приехать, но сначала — услышать, разобрать слова. Сделал соцсеть, чтобы избежать лишних разговоров, а сам все равно звонит. Совсем как раньше. В парадной Олег здоровается с консьержем, перебирает набитые в почтовый ящик рекламные объявления, счета, аккуратно сложенную районную газету. Среди бумажек неожиданно находится заказное письмо — Олег забирает его с собой и уже в квартире открывает, устроившись на балконе с сигаретой. Уведомление о расселении. Бабушкин дом находился в аварийном состоянии сколько Олег себя помнил, а вот же, взялись наконец. Он откладывает письмо, как будто оно к нему не относится. Другая жизнь, оставшаяся далеко-далеко в прошлом, потерянный рай с бабушкиным баурсаком, стареньким телевизором постоянно работавшим в спальне, руганью после проверки дневников и тетрадей. В памяти Олега квартира застыла такой, какой была, пока бабушка была жива, и хотя последний раз он был там уже после армии, времена будто бы наслаивались друг на друга — не отклеивались обои в коридоре, не подтекал кран, не барахлил радиоприемник на кухне. Олег снова берет письмо, перечитывает, словно буквы могли поменяться местами. Вместо старой квартиры предлагают другую, и Олег догадывается, что она находится в доме, выросшем на месте пустыря возле частного сектора. Город съедает пространство, поглощает все старое, ветхое, родное. В начале пустыря стояла детская площадка, Олег любил ее, на ней была самая высокая горка. Сначала он приходил сюда с бабушкой, потом один — лазал по лабиринтам детского городка, маркером вычерчивал свое имя на крыше, когда бабушка отвлекалась на болтовню с соседкой. Казалось, будто и тут время расслаивалось, и на месте размытой многоэтажки район проступил таким, каким Олег его помнил. Пятиэтажки, рядом — деревенские дома, огороженные покосившимися заборами, вросшие в мерзлую землю куски арматуры. Кирпич, дерево и бетон. Ехать незачем. Олег собирает вещи. Проходится по комнате, еще не зная, насколько затянется поездка и что понадобится в ней. В конце концов, кидает в рюкзак смену белья, чайные пакетики и конфеты, купленные для все обещавшего приехать Серого. Олег никогда не был сладкоежкой, но выбрасывать продукты не любил, так что потихоньку подъедал их, когда стало понятно, что свою территорию Серый покидать не собирается. Город промок насквозь. Олег старается построить маршрут так, чтобы не проезжать мимо Башни, но все равно видит ее, затянутую голубоватой дымкой, издали. Темнеет быстро, и к тому моменту, когда он выезжает из города, мир с головой окунается в синеву. Сердце колотится, как перед боевой вылазкой, но Олег не обращает внимания. От фонарей расходятся лучи. Он думает, что надо бы проверить зрение, подобрать очки. Мелькает мысль, что раньше Серый всегда носил очки и только после взлета «Вместе» перешел на контактные линзы. Несколько часов за рулем приводят Олега в чувство. Дорога всегда его успокаивает, и когда он тормозит возле бабушкиного дома, в кромешной темноте двора, зажатого между тремя пятиэтажками, тревога отступает. Он уже здесь. Он уже принял решение — будто в холодную воду прыгнул. Олег с удивлением обнаруживает, что старый код от подъезда по-прежнему открывает дверь, и на лестничной площадке пахнет так же, как и всегда — старым домом, знакомо и ласково. Он не понимает, из чего состоит этот запах, и не чувствовал его нигде больше. Он исчезнет вместе с домом, думает Олег, и поднимается на пятый этаж. В квартире тепло. В кирпичных домах всегда тепло, возле батарей и вовсе жарко. Олег исправно платит по счетам, хотя последний раз был в этой квартире больше пяти лет назад. За порогом — узкий коридор, заканчивающийся дверью в проходную комнату. С правой стороны ответвление коридора ведет кухню, дальше находится комната Олега, Половину комнаты занимает кровать, рядом — старый буфет и встроенная в стену кладовка. Одно время, уже обзаведясь личным оружием, Олег планировал организовать здесь арсенал, а потом понял, что избегает визитов в старый дом. Сказать себе, что оружие лучше держать ближе, было намного легче. Олег садится на кровать. Вспоминает, как в последний раз сидели здесь с Серым, и тот лез целоваться, царапая щеки об Олегову щетину, а потом сообразил, что Олег снова уезжает, и просто ушел, не сказав ни слова. Олег тогда думал, что их отношениям пришел конец. Серый позвонил потом, накричал на него так, будто копил слова долго-долго, и, когда успокоился, сказал, что будет Олега ждать. И дождался. Каждый раз дожидался. Олег осознает, что звонит ему в тот момент, когда слышит гудки. Хочет сбросить, но Серый отвечает на третьем. — Привет, — говорит он тихо. Олегу в его голосе чудится нотка грусти, будто и его телефонный звонок вырвал из воспоминаний. — Привет. — Ну? Чего хотел? — спрашивает Серый, когда молчание затягивается. — Тебя, — просто отвечает Олег. — Ты один? — Ага. — И я. Намек совсем очевидный, но каждый ждет, что другой нарушит молчание первым. — Знаешь, я сейчас в бабушкиной квартире. Все вспоминаю последний раз, когда мы были здесь вдвоем. Помню, как ты кутался в одеяло, только ноги босые торчали. — И ты целовал каждую. Вбирал в рот, проходился языком между подушечками… Черт, так странно описывать это. У тебя рот был горячий. — Хочешь как тогда? — Хочу, чтобы ты описал, что было после, — говорит Серый. Он произносит это почти шепотом, словно обсуждает с Олегом сокровенную тайну. — Я залез под одеяло. Мне было жарко, но я слишком хотел тебя. Ему хотелось, чтобы мир вокруг исчез, и он никогда не касался никого и ничего больше. — Я развел тебе ноги, насадился одним движением. Я всегда мог принять тебя только до середины, тогда тоже. Ты уже был мокрый — от пота, от смазки. — Хочу, чтобы ты отсосал мне прямо сейчас, — голос Серого чуть подрагивает, будто ему воздуха не хватает, будто он переносится в этот момент и задыхается от желания. — Ты хорошо сосешь. — Я насаживаюсь глубже, глотку саднит, доволен? Добавить пальцы? — Да, да. — Вхожу по слюне. Ты такой горячий внутри. — Еще, Олеж, говори еще. — И узкий. Давай, детка, сможешь так кончить? Я знаю, что можешь, хороший. Он слушает дыхание Серого. Теперь чуть тише — поставил на громкую связь, положил телефон, ласкает себя. Олег хочет быть там, чтобы накрыть его собой, вылизать его, выдоить досуха. Олег слышит короткий стон, резкие вдохи, а потом тишину. Серый отключается. Это — как пощечина, но Олег не хочет чувствовать обиду, вместо этого — расстегивает ширинку, достает из трусов полувставший член. Дрочит насухо, быстро, словно хочет скорее закончить неприятное дело, и после оргазма долго сидит на кровати, рассматривает подоконник, усыпанный хлопьями краски, облупившейся со старых рам. На кухне Олег долго пьет чай, доедает конфеты, а потом проходится по комнатам, протирает пыль со шкафов и старого серванта. Касаясь предметов, как клавиш фортепиано, он каждый раз вспугивает новое воспоминание. Ему нравилось грызть восковые мелки, и рот вечно был то красным, то синим. Он ненавидел лыжи, несмотря на все попытки бабушки научить его кататься. Он приводил сюда друзей и свою первую девушку, с которой ходил за ручку за много лет до того, как первый и единственный раз влюбился. Потом он не видел этот дом много лет и, когда пришел сюда после выпуска, не узнал — без бабушкиного тепла, с отклеивающимися обоями, текущими кранами, затхлым больничным запахом. Олег тогда оттер каждый сантиметр трехкомнатной квартиры, выбросил часть старых вещей, но комнаты как были чужими, так и остались. Уже заполночь Олег ложится спать. Слушает шорохи шин — автомобили через открытую форточку слышно так хорошо, будто они едут по многоуровневому шоссе прямо на уровне окна — совсем, как в «Солярисе» — протяни руку и дотронешься до блестящего бока. Засыпая Олег думает, что Серый обязательно сказал бы, что «Солярис» любят те, кто не смотрел больше ничего у Тарковского. Олег не смотрел. Олег всегда просыпается в шесть тридцать вне зависимости от того, когда лег спать. За окном темно, и комната напоминает колыбель, в которой он надежно спрятан от мира. Ему бы собирать вещи — фотографии и книги, — чтобы перевезти их к себе в квартиру. Вместо этого Олег принимает холодный душ и выбирается на пробежку. Только теперь он замечает, что многие квартиры в доме уже опечатаны. Это значит, что переезд длится уже давно, и скоро тихие дворы с золотыми, еще не до конца облетевшими кленами канут в небытие. Человейники сожрут их так же, как сожрали пустырь — на месте детской площадки действительно возвышается новая многоэтажка, рядом с ней вырастает еще одна. Их окна безучастно смотрят друг на друга. Олег заново изучает район, а потом поднимается обратно в квартиру, переодевается и, спускаясь к машине, дает себе обещание приехать еще. И действительно приезжает, в этот раз на несколько дней. Он разбирает старые фотографии и не понимает, стоит ли их оставлять. Люди на большинстве снимков ему не знакомы, он слышал о них только по бабушкиным рассказам, и никто из них не навещал его в детдоме. Это — не семья. Он собирает бабушкины фотографии в отдельный альбом, а все остальные кидает в мусорное ведро, специально принесенное с кухни. Хочется сохранить важное, избавиться от шелухи, как будто именно она мешает этой квартире снова стать домом. Олег прилежно собирает документы, является на просмотр новой квартиры, подписывает согласие на обмен. На новом месте холодный кафельный пол и окна на две стороны. Из одних видна громада соседнего дома, из других — крыши прижавшихся друг к другу пятиэтажек. Он звонит Серому несколько раз, и они перебрасываются ничего не значащими фразами, как теннисными мячиками. Олег рассказывает, как вылизывал бы его задницу, а потом трахал, прижимая голову к матрасу, Серый скулит и задыхается на том конце провода, а потом говорит, что хотел бы трахнуть Олега. Все эти разговоры заканчиваются тем, что Серый бросает трубку, а потом пишет: «Приезжай», и следующую ночь Олег проводит у него, спит, прижимая Серого к себе и зарываясь носом в его волосы. Ночью ему позволено все, а утром он уйдет, выкурит несколько сигарет, и будто бы и не было ничего. — Хочу приехать к тебе, — неожиданно говорит Серый, когда они едят приготовленную Олегом пасту. У Серого просторная кухня, Олег любит на ней готовить. — Приезжай, — растерянно говорит Олег. — Ты давно обещал. Этот разговор повторяется снова и снова. — Нет, я хотел бы… На старую квартиру. Олег смотрит на него вопросительно. — Мы много времени провели там, и сейчас ты постоянно ее навещаешь. Я подумал, что хочу съездить с тобой. — Там пыльно, — говорит Олег. Просьба кажется ему странной, тревожащей, словно Серый хочет забраться туда, куда Олег не готов его пускать. Забрать сокровенное, только что найденное. — Уверен, это не так, — он слишком хорошо знает Олега. Конечно, тот навел порядок, когда приехал. — И охота тебе тащиться в область. — Я не настаиваю, — говорит Серый, в голосе его — нотки обиды. — Завтра в два часа заеду за тобой. Едем с ночевкой. — Что мне, походный котелок взять? — усмехается Серый. — И палатку. Разобьешь в большой комнате, и не придется на старом матрасе спать. — Том самом матрасе, ага. Олег, ни одна живая душа не должна на нем спать. — Меня ты к живым душам уже не относишь, — хмыкает Олег. Серый не отвечает. А в два часа дня он спускается на закрытую парковку Башни, и Олег открывает ему дверь своего кроссовера. На Сером хлопковый костюм, подходящий для июльских прогулок по парку, никак не для ноябрьской поездки в область. Поверх костюма накинута серая шубка, длинные волосы разметались по меховому воротнику. Олег так привык видеть к его домашним футболкам, что почти забыл как это — видеть Серого в одежде, предназначенной для посторонних глаз, рассматривать ее, как оперенье экзотической птицы, и делать неловкие комплименты. — Тебе так идет, — говорит Олег, любуясь рыжими волосами на фоне серого искусственного — другой Серый не носит — меха. — Брось. Я надел первое, что попалось под руку. Олег бросает взгляд на его ноги, обутые в белоснежные кроссовки, и включает печку. Не хватало только, чтобы замерз. По городу едут молча. Серый смотрит в окно, то и дело прерываясь на телефон. Два раза созванивается с кем-то и только после того, как машина выскальзывает за пределы КАДа, поворачивается к Олегу. — Чего ты ждешь от этой поездки? — спрашивает Серый. Он обладает таинственной способностью одним вопросом залезать в самую суть. Олег и сам не знает, чего он ждет от поездки, но вопрос выбивает из привычной колеи, и он может смотреть только вперед, на мерно скользящее вперед шоссе. — Не знаю, — честно признается Олег. — Думаю, несколько воспоминаний точно всплывает. Не уверен, что хороших. Серый кивает. — Расскажешь мне о них? Или предпочтешь молчать как обычно, продолжает Олег про себя. — О тебе —только хорошее. — Как о покойнике, ага. — Серый, я… — Не видишь смысла ворошить прошлое, ты всегда так говоришь. И тем не менее, каждые выходные ездишь в старую бабушкину квартиру и занимаешься там… Кстати, а чем ты там занимаешься? — Письма, фотографии. Разбираю сервант, а там столько же альбомов, сколько я уже просмотрел, и все начинается с начала. — Никогда бы не подумал, что тебя интересует генеалогия. — Это не генеалогия, это больше про то, что существовал когда-то человек, который любил меня, и я не хочу, чтобы свидетельства этого пропадали. Даже если это выцветшие фотографии или старая чашка. Помнишь тот сервиз? — Тот, что ты достал из шкафа в мой первый приезд? Сказав, что хватит ему стоять без дела? Кажется, помню. Это как ниточка, протянутая сквозь время. Бабушкин любимый сервиз из буфета в проходной комнате Олег доставал, когда Серый приезжал к нему во время увольнительных — он тренировал на Сером бабушкино гостеприимство, хотя в те годы у них не хватало денег даже на печенье, и они пили пустой сладкий чай из красивых кружек. Олег всегда забирал себе ту, что со сколотым краем. Бабушка говорила, к несчастью, но бабушка умерла, а Олегу всегда выпадали удача, так что если чашка со сколотым краем что-то и делала, то хотя бы немного уменьшала его долг перед вселенной. — Говори со мной, хорошо? — голос Серого выхватывает Олега из воспоминаний. Олег кивает. Олег молчит. Ладонь Серого ложится на его колено, ободряюще сжимает и остается на месте. От ладони расходится приятное тепло, а затем Серый поднимает ее чуть выше и немного сдвигает вперед — так она касается внутренней стороны бедра. — Серый, я за рулем. — Я ничего не делаю, — ласково говорит Серый, и его рука замирает в сантиметре от паха. Подрагивает от предвкушения, но не касается. На кухне Серый садится на широкий подоконник, болтает ногами и смотрит, как Олег выгружает продукты. — Разве здесь нет магазинов? — Ты что больше любишь: прошутто из «Азбуки вкуса» или бекон из «Пятерочки»? — Брось, никогда не поверю, что ты ешь на обед прошутто. Олег усмехается. Он действительно предпочитает простые продукты, выбирает по свежести, часто ходит на рынок, но для Серого всегда нужно что-то особенное. — Но обычно я не обедаю с тобой. — Брось, мы… — он осекается. Собирался сказать, что они часто едят вместе, но это давно не так. — Просто хотел приготовить что-то эдакое, раз у нас с тобой свидание. — Я не говорил, что это свидание, — сверкает глазами Серый. Он хочет, чтобы все шло по его плану, стоит сделать шаг в сторону — нервничает и злится. Олег смотрит на него, но в этот раз злости не видит, только едва заметную краску на скулах. Олег подходит ближе. Встает так, чтобы колени соприкасались, и очень тихо говорит: — Я говорю. Тебе. Сейчас, — он берет Серого за подбородок, наклоняется к аккуратному, залитому краской уху. — Это свидание. Потом отпускает. Возвращается к пакетам с продуктами и только краем глаза видит, как Серый скрещивает ноги и упирается руками в подоконник. Они выбираются в парк, обходят мелкий, покрытый ледяной коркой пруд. Снега по-прежнему нет, но мороз расползается по пожухлым листьям, и они становятся хрусткими, рассыпаются от каждого шага. Справа от пруда — бетонный забор, из-за которого кривятся ветвями яблони. Серый обжигается, пытаясь отпить слишком горячий чай из картонного стаканчика, а Олег вспоминает эти места летом — шумные, наполненные солнечным светом и людьми. Как-то они с бабушкой выбрались на пикник, и он впервые рисовал вне дома, хотя до этого и представить не мог, что так можно. В детдоме Олег разлюбил рисовать, это Серый рисовал постоянно, носил с собой сначала детский альбом, потом взрослый скетчбук. Хотя если подумать, чем скетчбук отличается от альбома? Они идут домой, когда Серый окончательно замерзает. Ужинают лазаньей и пьют выбранное Олегом вино. Когда Серый оставляет бокал, Олег привычным движением привлекает его в объятие и отпускает только глубокой ночью. Серый еще в нем, не двигается, просто сидит на бедрах, гладит по спине и плечам, треплет по волосам, и Олег чувствует, как опадает внутри его член и как Серый чуть наваливается сверху, чтобы не выскользнуть. Олега в этот момент так размазывает, что он говорит: — Я люблю тебя, — а потом повторяет еще и еще, и с каждым разом становится легче дышать, будто в груди стало больше места, — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я… — Хватит, — шепчет Серый. — Пожалуйста, хватит. Всю дорогу до Башни они молчат, а потом Серый не пишет несколько дней, и Олег чувствует, как треснувший было лед нарастает снова. Он сидит на кровати в бабушкиной комнате и вспоминает, как любил здесь просыпаться. Иногда бабушка разрешала ему ночевать в своей комнате, стелила вторую кровать, и Олег открывал глаза счастливым, зная, что она тоже не спит и что они могут поговорить обо всем, и его не будут ругать за двойки или прогулки. В своей комнате бабушка была прежде всего бабушкой — не поучала, не ругала, не давала поручений. Комната заставлена мебелью, за кроватями — старый сервант с толстым подвижным стеклом в верхнем ящике, холодильник и телевизор на трехногом стуле. Перед кроватями — громадные шкафы, один с одеждой, другой с книгами. Олег хотел перебрать книги, но на бабушкиных полках стояли только томики Пушкина, философские труды и эзотерические брошюры в мягких обложках. Он оставил все как есть, а дверь в комнату закрыл, отрезая пространство памяти от той части квартиры, в которой было что спасать. К середине декабря он разобрал фотографии, перебрал книги в проходной комнате. Сделал все что мог. Перевез в свою квартиру бабушкины фотографии и старинный буфет. Морось за окном сменилась снежинками, и каждая витрина в центре засияла новогодней гирляндой. Башня, мимо которой Олег по-прежнему старался не проезжать, напоминала огромную сосульку, свалившуюся из низких серых туч. Серый по-прежнему не звонит, и Олег на старой квартире готовится к Новому году. Обещает себе, что после праздника позволит наконец ее опечатать. Займется скучными делами вроде смены прописки, подготовит новую квартиру к сдаче. Хотя кто захочет здесь поселиться? На душе вязко. Олег перебирает контакты в телефоне, едва не звонит Дракону — вот кто умеет развеселить. А потом достает с антресолей старые елочные игрушки и решает выбраться за елкой. В этом районе слишком много призраков — елочный базар стоит на том самом месте, где стоял пятнадцать лет назад, можно представить, что он и не уезжал. Стоял здесь всегда, летом и зимой, продавал елки тем, кто, как и Олег, заблудился во времени. Елка стоит в гостиной, в блеске украшений и мишуры, почти такая же, как в детстве. Олег представляет себя маленьким — настолько, что еще верит в Деда Мороза и доверяет ему свои секреты — и произносит свое желание: «Пусть у меня будет друг. Пусть у меня будет возлюбленный. Пусть…». Он не знает, как продолжить, как сказать — пусть он отпустит прошлое, пусть позволит любить себя. В голове только пустота, но Олег берется за телефон, не звонит, пишет, потому что голос непременно задрожит и выдаст его, но пальцы дрожат тоже, еле-еле попадают по буквам: «Приезжай на Новый год». Отправляет, не давая себе времени на раздумья. Если помедлить, вcпомнится и новогодний корпоратив во «Вместе», и что для Серого Новый год — одна из немногих возможностей отдохнуть. Все празднуют, и рабочие сообщения в чатах всплывают не так часто. Пусть мой возлюбленный любит меня в ответ. Сообщение висит непрочитанным несколько секунд, потом Серый набирает ответ, и Олег рвано дышит, в сердце будто игл натыкали. Кажется, его задело осколком гранаты, и осколок этот достают наживую и зашивают — тоже наживую. «Будем вместе прятаться от салютов», — пишет Серый. Это значит да? Этой ночью, впервые за много лет, ему снится бабушка. Олег знает, что она мертва, но она все равно ходит по квартире, придирчиво осматривая комнату за комнатой. На него не смотрит. Олег в последний раз достает из шкафа бокалы, ставит на новогодний стол — хотелось домашний праздник, с полной оливье салатницей, запеченым мясом и домашним пирогом, с мандаринами и икрой на намазанных маслом бутербродах. Он повторяет бабушкины рецепты — готовит холодец, хотя прекрасно помнит, что Серый воротит от него нос, из дрожжевого теста делает и разрезает на прямоугольные кусочки яблочный пирог, собирает сладкий подарок. Он боится, что в последний момент новогоднее чудо сорвется, и Серый напишет, что в городе ужасные пробки и ехать слишком долго, Олег, ты же понимаешь. Вместо этого Серый пишет: «Выехал». И еще: «Везу шампанское и ананасы». И еще: «Без рябчиков обойдемся, пожалуй». Когда Серый выходит из такси в своей невозможной шубе, Олег видит его с балкона и бежит встречать в одной футболке и джинсах. — Что ты?! Замерзнешь же! — восклицает Серый, пока Олег забирает из его рук бумажные пакеты. — Быстро в дом, — вторит ему Олег, и они со смехом вваливаются в узкую подъездную дверь и поднимаются на пятый этаж, отряхивая с плечей снег. В прихожей стоят близко-близко друг к другу, и Олег чувствует, что от Серого пахнет алкоголем. — Совсем чуть-чуть, — оправдывается Серый. — Для храбрости. Под шубой — обычная толстовка. Серый убирает руки в карманы, оглядывается растерянно: — Здесь очень уютно. — Спасибо, — говорит Олег. Чувствует себя так, будто осколок из него не то что не достали, а провернули изо всех сил, разворотив еще больше плоти. После Нового года от уюта ничего не останется, и Олег больше не будет сюда приезжать. В гостиной Серый возмущается количеству еды, приготовленной Олегом, в спальне — подклеивает провисшую над кроватью гирлянду. Он везде и нигде — Олег все не может поймать его, пока Серый не застывает посреди гостиной. — Может, прогуляемся по району? Ты ведь скоро съезжаешь. — Я даже не живу здесь. Куда мне съезжать? — Ты понял. Давай пройдемся, хорошо? На улице Серый растерянно оглядывается, словно не знает, зачем они вышли. Потом берет Олега за руку: — Так теплее. — Конечно, — кивает Олег. Они проходят мимо елочного базара, к замерзшим прудам, в парке — немного собачников, редкие пешеходы спешат домой, едва видные в тусклом фонарном свете. — Мне кажется, ты хочешь мне что-то сказать, — говорит Олег. На морозе дыхание превращается в пар. Каждое слово — маленькое облачко. Серый сжимает его руку. — Подожди, — шепчет он. — Это непросто. Олегу кажется, что холод пробрался внутрь. Под куртку, под кожу. — Я не хочу так больше. Холод добрался до сердца. — Ты зовешь меня, а потом пропадаешь. Я звоню тебе и сбрасываю. Мы оба цепляемся за прошлое. — Ты меня бросаешь, — говорит Олег. Так холодно, что почти не болит. — Нет! — восклицает Серый. — Или да. Дослушай меня, пожалуйста. Они одни на аллее, вокруг только заснеженные деревья, ветви дрожат от ветра, снег под ногами хрустит. Бабушка во вчерашнем сне, не оглядываясь, уходит прочь. — Я хочу, чтобы мы начали сначала. Мы так цепляемся за прошлое — за то хорошее и плохое, что там было. И ты, и я. Я все смотрел, как ты приводишь в порядок старую квартиру. Квартиру, которой больше не станет. И думал о том, что мы так же пытаемся наладить наши отношения. После всех ссор, после твоих отъездов — после всего, что было. И мне кажется, что нужно не чинить старое, а строить новое. Как ты считаешь? Они одни в целом мире. — Что ты предлагаешь? — Простить друг друга. Простить себя. Я знаю, что это звучит очень сложно, но давай попробуем начать сначала? — Я давно тебя простил, — говорит Олег. С собой — сложнее. Он редко говорит о себе, еще реже обращается к прошлому — было и было. Там столько боли, что не вычерпать, и часть этой боли вызвал Серый. Может, поэтому Олег снова и снова приползает на его порог, а потом сбегает. — А я давно простил тебя. А себя? Думаю, это в процессе. — Да, это в процессе, — соглашается Олег. Поднимается ветер. Поземка бежит по асфальту, льнет к ногам, как зверь. Серый сжимает его руку. Красивый, яростный, с покрасневшими от мороза щеками. — Я согласен, — говорит Олег. Он тянется к Серому — поцеловать, но замечает слезы на его щеках. Он так давно не видел, как Серый плачет. — Ты так долго молчал, — говорит Серый сквозь всхлипы, — Я думал, ты скажешь нет. Он утирает слезы рукавом шубы, пока Олег не начинает сцеловывать их, чувствуя, как сердце оттаивает и несмело трепещет под ребрами. Они идут домой — едва успевая до полуночи. Когда приходит пора загадывать желание, Олег понимает, что его уже исполнилось.