Бездна

Oh, Anna, if only there was someone out there who loved you.

Frozen, 2013

— Дани… Она хлопает пушистыми ресницами, поднимает свои блеклые водянистые глазки — и они тут же вспыхивают изумрудными искрами. Потому что видят меня.  Паветта — до безобразия бесцветная девица, но стоит ей взглянуть на своего «Дани» — она вмиг преображается во внеземное создание, светящееся изнутри от своего абсурдного счастья. Словно я, как алхимический реагент, проявляю своим присутствием весь чародейский потенциал, скрытый в этом тощеньком теле. Забавно. Она не отлипает от меня с той секунды, как подняли якорь. Вцепилась ледяными пальцами и таскает за собой по палубе, имитируя «оздоровительную прогулку». Мне уже совсем скоро ничего не придется «имитировать» — решаю подыграть ей в последний раз, изобразив ее мужа (или кем там она меня считает). Соленый ветер щиплет щеки. Я вглядываюсь вдаль — туда, где одернутый свинцовой дымкой горизонт и воды Великого моря сливаются в чернильную бездну.  Черный. Вот цвет моей победы, цвет моей славы и мести. Болезненно-сладкое предвкушение последней я чувствую острее всего — оно вскипает раскаленной смолой, течет по сосудам и венам, разъедает меня изнутри. Из свинцовой дымки смотрит она — моя Месть; я слышу вопли мечей и пение труб, чую вонь жженной кожи и металлический смрад. И сталь. Много стали. Тоже черной — от крови. Море алеет у меня на глазах… Они умоются кровью. Клянусь. Клянусь душами моих зверски убитых родителей. Эта тварь за все ответит, потом я примусь за остальных. Все до единого — они захлебнутся фонтаном, хлещущим из вспоротых глоток. Каждый, кто допустил то, что случилось. Каждый, кто был причастен. Каждый, кто просто стоял и смотрел. Клятвопреступники, лжецы и предатели превратятся в сгустки вопящей гноящейся плоти и горстки черного пепла.  По ту сторону Бездны «Дани» наконец сдохнет. И я верну все, что у меня отняли с императорскими процентами. После чего возьмусь за воплощение своей главной цели — великой миссии, по сравнению с которой возвращение трона кажется мелочным пустяком... Огненная цепь этих мыслей будоражит меня до дрожи — я вздрагиваю, пронзенный иглой воодушевления. Улыбаюсь, глядя в багрово-черную воду.   — …приплывем на Скеллиге, первым делом я хотела бы… Да не плывем мы ни на какие Скеллиге, бедная ты моя, несчастная дура. Сегодня нам обоим суждено умереть. Я воскресну как император Нильфгаарда и создатель Спасителя Мира, а вот в какой роли переродишься ты — это очень хороший вопрос…  Эта назойливая липкая мысль не дает мне покоя. Со дна души поднимается грязный ил раздражения. Сам виноват: нельзя было откладывать решение «проблемы Паветты», до последнего момента… Но, как бы то ни было, я до сих пор не имею понятия — что же с ней делать? Лучшим исходом будет просто вышвырнуть ее из своей жизни и оставить в неведении. Как только прибудем в империю, сразу распоряжусь убрать ее с глаз моих подальше и где-нибудь запереть. Да. Отдам приказ кому-нибудь из офицеров кадетского корпуса, нет, лично аэп Даги — он доказал свою надежность… Но что если она окажет сопротивление? Потребует объяснений? Или еще хуже — впадет в подобие истерии, как в день нашей помолвки? Она ведь тоже, в какой-то степени, чародейка: от нее можно ожидать чего угодно. Я снова в логическом тупике. Моя безмятежная почти-чародейка тем временем воркует без умолку своим напевным голоском, что-то про Храм Фрейи, кажется — соленый ветер сжирает часть ее слов, да и мне все равно. Лениво рассматриваю женушку уголком глаз: У нее идеально-тоненькая шея (как и вся ее девичья фигурка, даже после родов сохранившая очарование ранней юности), мне не составит труда ее просто свернуть. Одной рукой. Но это как-то… не по-императорски (испытываю непередаваемое удовольствие от мысленной примерки этого статуса). А что если она поскользнется на палубе и расшибет себе череп? Или по прибытию с ней случится нелепая бытовая трагедия? Поджог во временном жилище? Падение с обрыва под грустную музыку? Ветер бы так красиво трепал ее длинные волосы… Листая каталог вариантов казни я отмечаю, что каждый из них, даже самый бескровный и гуманный, вызывает во мне спазм липкого омерзения. Еще омерзительнее признавать истину: мне почти-жаль мою почти-чародейку. И вот что это? Зачем это? Я убил стольких людей, своими и чужими руками, и ни о чем не жалею — нет таких средств, что не оправдали бы Цель. Но при одной лишь мысли о смерти Паветты я ощущаю эту гадкую стесненность: болезненный укол на внутренней стороне ребер… Быть может, это и есть те самые «Узы Предназначения»? Я почти убежден, что их не существует, или я имею к этой болезни стойкий иммунитет. В противном случае — имя «Паветта Фиона Элен» навеки выкалено на моей плоти и вшито под кожу кровавыми нитями. Глупенький лепет жены начинает сильно меня раздражать. Приходится немного рявкнуть, чтобы она наконец заткнулась. Она вздрагивает и смиренно смолкает. Мы продолжаем прогулку в густых синих сумерках и тишине. Молчание Паветте к лицу — с закрытым ртом она кажется почти умной. Лишь изредка выдыхает это свое «Дани» и трется щекой о мое плечо. Давно стоило отучить душеньку от этой сентиментальной привычки, например с силой вывернув ее идеально-тоненькую кисть — но это разрушило бы образ, который она придумала, чтобы поклоняться ему. И не вписывалось в характер персонажа, которого мне все это время приходилось играть под пристальным взором ее мамаши. Однажды я расквитаюсь с этой мегерой-надзирательницей за пять лет строгого режима (широко улыбаюсь этой мысли — а Паветта думает, что ей). Хотя, если так посудить, Калантэ всего лишь защищала свою пустоголовую безвольную дочь... Прости, королева! Как бы ни была материнская любовь сильна — Предназначение сильнее.   — Я так люблю тебя…  — Знаю. — Я аккуратно отстраняю ее от себя, придерживая за плечи. Добавляю (чуть не забыл): — Я тоже тебя люблю. Паветта, послушай. Мне нужно переговорить с Вильгефорцом. Наедине. — Как скажешь, родной, — она проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. — Только возвращайся скорей…  — Я ненадолго, — (и зачем я ее успокаиваю?). — Вильгефорц — личность образованная, и я хочу поинтересоваться, какие места нам стоит посетить на Скеллиге. Но ты не должна слышать, хорошо? Хочу сделать тебе сюрприз. По привычке расплачиваюсь с ней за крохи свободы поцелуем в мрамористую щечку. Кое-как мне удастся высвободиться из цепких объятий и ускользнуть на дальний конец палубы, где меня уже ждет чародей. — Все идет согласно плану? — спрашиваю я так тихо, чтобы нас мог слышать только завывающий ветер.   — У мастера моего уровня все всегда идет по плану, — обворожительно улыбается Вильгефорц, с умным видом склонив голову на бок.  Как же меня раздражают эти «обворожительные улыбочки» и «умные виды». Каждый раз, когда я говорю с этим существом, не могу отделаться от ощущения чего-то липко-гаденького. Вероятно дело в том, что он — чародей, и как и все твари этой породы, всегда знает намного больше, чем говорит вслух. Дает ровно столько информации, сколько я должен получить, и ни буквой больше. Я никогда не доверяю ему полностью. Однажды — я уверен в этом точно — он меня предаст.  Еще он то тут, то там, вбрасывает какие-то полунамеки. Постоянно отлавливаю какое-то межстрочное издевательство за маской благородной вежливости. Будто он выстраивает со мной сложную интеллектуальную иерархию, пытаясь продемонстрировать, что мое место — ниже, чем его. Я чувствую это, но не могу доказать. А может, у меня просто паранойя?  Так или иначе, Вильгефорц, каким бы скользким выродком он ни был, имеет одно качество, перекрывающее все его недостатки — он функционален. В какой-то степени я даже ему благодарен (насколько способен на это чувство). Знания стоят дорого. И за знание о том, что мой тощий плаксивый инструмент для снятия проклятья родил мне инструмент для спасения мира я готов закрыть глаза на все эти иерархические игры, улыбочки и словечки.  — Не беспокойся ни о чем, — я непроизвольно веду плечом, когда он кладет на него свою руку. — Лучше ответь: где твоя дочь? Я не видел ее с момента, как подняли якорь.  Вот ему обязательно было употребить именно это слово, еще и в сочетании с «твоя»? Нет, у меня определенно нет паранойи.  Небо темнеет. Начинается буря. Даже природа на моей стороне — переход из одной жизни в другую сопровождает громовой аккорд рока. Мне тридцать три — знаковый возраст древних религий. Все сплетается в стройное полотно символизма. Сегодня все случится так, как должно.  Опьяненный торжественным предвкушением, скорым шагом обегаю верхнюю и нижнюю палубы. Пусто. Проверяю нос, корму, и даже мостик — от этого существа можно ожидать всего, чего угодно. Ее мать и бабка никудышные воспитательницы, (а я вынужден, повторюсь — ВЫНУЖДЕН был полностью отрезать себя от этой роли), и по их вине ребенок растет несобранным, капризным, до омерзения избалованным, и если уж быть до конца честным — очень глупым. Не удивлюсь, если найду ее лезущей по мачте, подобно офирской обезьянке, с обезьяньими же кривляниями. Качеств, которыми должна обладать будущая императрица, у нее ровно ноль. Ничего, это еще поправимо…  Молния режет небосвод надвое белым клинком. Княжны нигде нет. Возвращаюсь к жене — последний раз я видел девочку с ней.  Я успеваю заметить Паветту раньше, чем она меня. Она испуганно озирается по сторонам, одной рукой теребит ткань юбки (где-то пятая самая раздражающая ее привычка) и кусает кожу на пальцах другой (а это третья). — Дани! — едва завидев меня, она цепляет широкую нервную улыбку. Опускает руки, как вымуштрованная. — Вы… Вы побеседовали с чародеем?  — Разумеется, дорогая. Где Цирилла?  Она быстро-быстро моргает.  Ее бледное личико приобретает вдруг почти страдальческое выражение. И в этот момент меня окатывает чувство необъяснимой, но очень сильной тревоги — так ощущается первый толчок грядущего землетрясения. Момент, когда еще не осознаешь трагедию, но уже видишь боковым зрением, как несется в твою сторону колесо рока. — Она очень утомилась по дороге на пирс, — бойко тараторит Паветта, неотрывно смотря мне в глаза, — я уложила ее в каюте на нижней палубе.    Я не успеваю ничего уточнить, приказать, отчитать, потому что Паветта — моя малахольная кроткая женушка — приподнимается на цыпочки, обвивает и шею тонкими ручками, шепчет на ухо: — Пока Цири спит в своей каюте, может, мы пойдем в свою? Это что-то очень, очень, очень странное. Сложно представить себе более безынициативное существо, чем Паветта. До пятнадцати лет она ничего не делала без прямого приказа матери. После — без моего. За все время нашего обреченного сожительства она самостоятельно изъявляла желание предаться похоти раз… Ноль? Это, конечно, компенсировалось ее безотказностью, но… Я с удивлением всматриваюсь в ее глаза. Она льнет ко мне крепче, горячими губами робко целует в уголок рта.    И почему-то я ей верю. Сегодня особенный день. Колесо рока тормозит и сворачивает по другой траектории вместо того, чтобы проехаться по мне. Угроза землятресения была ложной.  На досках расплываются темные кляксы. Начинается дождь — буря льет свои первые слезы. Под их барабанный стук я беру бледную ладонь жены в свою, и, не говоря ни слова, веду в каюту. Как только дверь за нами захлопывается — толкаю ее на кровать. И смотрю.  Она улыбается мне глазами. С томным смущением опускает ресницы. Медленно начинает раздеваться — сама, исключительно сама, потому что знает, что мне нравится на это смотреть. Должна же она хоть что-то делать самостоятельно, в конце концов?  Она выскальзывает из своего небесно-синего платья — подобно змее, из которой давно и силой выжали яд, сделав ее прекрасно беспомощной. Распускает длинные косы. Волосы водопадом жидкого серебра рассыпаются по молочным плечам, голой груди, бедрам, как бы размазывая ее яркую, эфемерную красоту и создавая вокруг ареол внеземного сияния. Волосы — лучшее, что есть в облике Паветты... Ловлю себя на мысли, что мне крупно повезло, что ее дочь их унаследовала.  Паветта откидывается на спину, вытянув голые бледно-фарфоровые ноги. Полотно  локонов окутывает ее подобно морской пене. Я неспешно подхожу к кровати.  Здесь очень темно. Ее глаза светятся во мраке, опьяненные счастьем. И мной.  — Ты красивая, — я говорю это абсолютно искренне.   На ее лице появляется выражение русалочьей мечтательности.  — Как чародейка?  — Как чародейка.  Это, конечно, сильное преувеличение. Никакой чародейкой она не является, потому что, во-первых — я бы просто ею побрезговал. Во-вторых — она так и не научилась контролировать свой дар и не сотворила в жизни ни одного заклинания. И в третьих — я не считаю чародеек «красивыми». Они все страшны, как могут быть страшны только ведьмы.  В моей жене живет лишь слабый призрак чародейства. При всей своей «волшебности» и «особенности», несмотря на уникальную силу и эльфскую кровь, отраженную в ее милом личике, Паветта — обычная, земная человеческая женщина. Она смущенно улыбается, глядя как я раздеваюсь. Отводит взгляд и пытается прикрыть грудь руками. Запрещаю ей это делать, грубо взяв ее ладони в свои — и она смущается еще больше. По-детски краснеет. Не понятно — чему? Я, вернее этот «Дани», все-таки ее муж.   — Дани… — выдыхает она, едва я начинаю целовать ее шею. Дрожь проходит по ее ключицам, плечам, предплечьям, обрывается на кончиках пальцев, рисующих узоры по моей груди.  Беру ее за подбородок и заставляю смотреть себе в глаза — строго в глаза.   Потому что каждый чертов раз, когда Паветта видит, сколько на моем теле рубцов — глупенькие глазки ее увлажняются, она то и дело выдыхает какую-то сентиментальную дичь, наподобие: «ах, бедный мой»! — и плаксиво вздыхает. В наш первый раз она вообще позволила себе разрыдаться, да так сильно, что мне пришлось ее успокаивать. Позже пыталась выспрашивать об обстоятельствах, при которых шрамы были получены, но так ничего и не добилась, каким бы уровнем «сочувствия» ни пыталась меня подкупить, как бы жалобно ни смотрела. Мне не нужна ничья жалость. Это самая дешевая вещь на свете. Жалость ничего не стоит.  Я толкаю бледную коленку, заставляя Паветту развести ноги. Из ее приоткрытых губ вырывается рваный всхлип, когда она чувствует в себе мои пальцы.  Она тянется ко мне, норовит поцеловать (первая в списке раздражающих привычек), и приходится держать ее за лицо, чтобы не допустить прикосновение ее мокрых губ к моим. Пытается осторожно ласкать мое тело в ответ — я мгновенно луплю ее по ладони. Убери свою руку, милая. Не умеешь, не берись, как говорится.  Любовница из нее более, чем заурядная. Если сортировать всех женщин, которыми я владел, по убыванию навыка, то Паветта бы была первой с конца. Просто так бывает, что человек в чем-то бездарен, и это ничем не исправить, будь у него хоть самый выдающийся учитель. Паветта одинаково бездарна и в чародействе, и в любовных утехах.  Она тихо всхлипывает подо мной, нагая, прикрыв свои изумрудные, окаймленные серебром глаза. Моими стараниями ее тело быстро становится разгоряченным и податливым. По частоте стонов и влажности лона я понимаю, что ее состояние уже близко к экстатическому. Душенька моя не успевает выдохнуть очередное «Дани» — я затыкаю ладонью ее глупый рот. Рывком ставлю на четвереньки.  Иногда, в приступе редкой смелости, она просит меня быть с ней чуточку по-нежнее. Но это почти то же самое, что предложить вию сесть за сервированный стол и ожидать от него культурной беседы. Я не способен на нежность в человеческом проявлении.  Вхожу в нее одним сильным толчком, выбивая из легких сладостно-жалобный всхлип. Она трогательно узкая, обжигающая изнутри, и ужасно прелестная с этого ракурса. Подается бедрами мне навстречу и оборачивается, чтобы увидеть мое лицо — но я сгребаю в кулак серебристые волосы (мне правда очень нравятся эти волосы) и утыкаю женушку в лицом в подушку. Чтобы не мешала мне думать.  В такие моменты меня посещают особо приятные мысли: Я обязательно прирежу эту тварь лично.  Заколю как свинью, вонзив кинжал в его лживое сердце. Это случится в центре тронного зала — на том самом месте, где он убил моего отца после часов пыток нас обоих. Потом я займусь его семьей, которая сейчас зовется «императорской». Шлюху, которая носит корону моей матери, прикажу обрить и прогнать по столице нагишом. Ее выродков достаточно будет просто повесить — я же не какое-то чудовище, чтобы пытать детей? Нет, я не опущусь до уровня этой твари. Все вещи в моем дворце, к которым прикасались их руки, сожгу. Из оскверненных венцов выдерну самоцветы, золото переплавлю. Трупы отдам на растерзание черни, а то, что останется замурую под пол в балльном зале, чтобы каждый день ходить по их могилам. И танцевать. Но этого все еще недостаточно. Нет, нужно что-то знаковое, символичное, сильное… И вдруг, меня озаряет идея:  Я не просто убью его тело — сотру его личность. Выжгу из истории его проклятое имя. Можно ли придумать участь хуже? У нас, если так посудить, ничего ведь и нет в этой жизни, кроме личностей и имен… После коронации моим первым императорским указом будет изъять из библиотек и академий все книги, где он упоминается. И сжечь. За произнесение его имени вслух я буду вырывать языки. Всех, кто его помнит — заставлю забыть.  Я дам ему подходящее прозвище — «Узурпатор». Так его и запомнят потомки… Идеально. Вдруг я вспоминаю про Паветту — она пронзительно вскрикивает и что-то лепечет. Видимо, я слишком резко дернул ее за волосы или причинил боль иным способом. Ее бедра в сливово-алых узорах — следах моих пальцев. Завтра на фарфоровой коже пурпуром расцветут синяки. Однажды ее мать заметила подобный синячок на ключице и устроила мне выволочку. Дотошная сука, лучше бы она с таким рвением следила за обороной своей страны, она дырявая насквозь… Ладно, эту мысль я разовью в будущем. О Паветте беспокоиться особо не стоит, во время наших соитий она всегда умудряется черпать удовольствие откуда-то, не знаю, из своих фантазий. Продолжаем:  Следующий на очереди — Браатенс. Веселую участь для него я придумал еще очень давно. В тот самый момент, когда они с этой тва… с Узурпатором (начинаю привыкать к этой прекрасной кличке) при мне обсуждали, в какое чудовище меня лучше превратить. Тогда Браатенс, смеясь своему «остроумию», перевел мое имя. Я тут же мысленно перевел его собственное. К тому моменту я уже почти ничего не соображал от боли и ужаса, но эта мысль возникла в моем сознании поразительно ярко.  С тех пор у меня есть традиция. Каждый день перед сном я представляю, как это убожество будет визжать, когда я сожгу его заживо. Вспыхнут полы его одеяний, языки пламени доберутся до его рук и лица, сожрут кожу, расплавят глазницы в черные дыры… Я буду там. Слушать воплощенную в реальность колыбельную, под которую засыпал двадцать лет. И смотреть. Я буду стоять там до тех пор, пока от его тела не останется горстка грязного пепла. А что он хотел? Не у него одного в Нильфгаарде чувство юмора имеет тот же окрас, что и цвет флага.  По-хорошему сжечь бы их всех до единого. Всех, кто способен творить с людьми то, что сотворили со мной. Но чародеи могут быть полезны, как Вильгефорц, а некоторые их функции — незаменимы. К тому же, я собираюсь войти в историю как великий император, а не как обиженный на весь мир сумасшедший. Для чародеев я приготовил участь поинтереснее, чем смерть — держать в ежовых (нет, мне не смешно) рукавицах. Выдрессированными и безвольными они будут максимально эффективны для государства. Все просто.  Мир, на самом деле, устроен поразительно просто. В венах одних людей течет кровь победителей, у других — проигравших. Кому-то суждено править миром, иным — пресмыкаться.  Я обязательно осуществлю все, что задумал. Это просто факт, который еще не свершился.  Это мысль поднимается во мне вместе с волной похоти. Заламываю Паветте руку. Рывком притягиваю к себе и прижимаю ее тонкую спину к своей груди. Она что-то шепчет мне, тянется к губам — и я, так уж и быть, сдаюсь. Позволяю поцеловать себя перед тем, как излиться в нее.  Где-то задворках сознания я понимаю — это был наш последний раз. 

***

Она лежит на моем плече. Улыбается, перебирая пальцами темные волосы. В ее взгляде столько пронзительной, безмятежной покорности… И безусловной любви.  В такие моменты, возможно через сопряжение наших тел или особое тепло ее кожи, мне передается толика этой сентиментальности. Я смотрю на мою бедную обреченную женушку и думаю: Когда-нибудь колесо рока не затормозит. Проедется прямо по мне, размазав все мое существование в труху из страданий и боли. Прилетит кара, карма, еще какая-нибудь космическая дурь, пыль, гниль, которую неудачники придумали для оправдания своих поражений. Я честен перед самим собой. Полностью осознаю, что делал много злых вещей, страшных вещей, ужасных вещей, и в будущем собираюсь сделать еще больше. По нормам человеческой, эльфской, да какой угодно морали сложно назвать меня «хорошим человеком». Если бы я был персонажем книги — то непременно антагонистом, которого в финале ждет грандиозный провал по всем клише. Я заслужил прилет кармическо-космическо-предназначенческого бумеранга по голове… Но! Но реальность жестока и не терпит убогих клише. Правда в том, что в мире нет справедливости кроме той, что творим мы сами. И единственный закон, которому он подчиняется — закон силы.  Поэтому я спокоен — ничего ко мне не прилетит.  — Я люблю тебя, — тихо мурлычет Паветта. — Я тоже. Я тоже тебя, — пытаюсь улыбнуться. — Люблю.  Глупое слово. Из-за того, что говорил его слишком часто и просто так, оно ужасно обесценилось. Теперь оно стоит даже меньше, чем жалость.  Если полюблю когда-нибудь по-настоящему — не буду произносить этого вслух. Никогда. Быть может, таким образом слово «люблю» станет ценным? Люди же что-то в него вкладывают. А у меня оно не ассоциируется ни с чем, кроме пустоты.  Ладно. Здесь стоит сказать, что я пытался полюбить ее. Правда пытался. Первый год или два. Иногда даже получалось вымучить какое-то подобие нежности. Я честно ждал, когда пробудится это — «узы», или что-то похожее. Но ничего... Ничего. Все, что у меня есть — тысячи напрасных и лживых «люблю». Я до сих пор даже не знаю, что именно должен чувствовать.  Я давно понял: что-то во мне не так.  Отсутствует какая-то важная деталь в механизме моего сознания. Но это не «поломка», а «отсутствие дополнительного функционала». Как у человека нет острого обоняния, которым наделена собака — у меня нет чего-то, чем по умолчанию наделено большинство людей. И я не чувствую необходимости это иметь, как человеку не нужен собачий нюх. Я также знаю, что не уникален — у Вильгефорца, к примеру, отсутствует эта же деталь.  Останки моего детства и изуродованная юность прошли в скитаниях. За эти годы я видел намного больше, чем хотел бы видеть. И вот мое наблюдение — люди очень хрупкие создания. Не только телом, но и рассудком. «То, что нас не убивает, делает нас сильнее» — ложь применительно к большинству. Ложь наглая и чудовищная. Человека очень просто сломать. Невзгоды, глобальные катастрофы, длительный голод и определенные виды пыток быстро разрушают личность до основания, превращая человека в безвольную, пустую оболочку — тень себя прежнего. Я видел несчетное количество примеров, особенно в тот период, когда мне не посчастливилось оказаться в рабстве. Моя дорогая Паветточка бы впала в неконтролируемые рыдания от одного лишь краткого пересказа этих месяцев. О том, что происходит с людьми в таких местах, нежным девицам вроде нее и правда лучше не знать... Кстати, даже не подумаю отменить рабство — его экономические выгоды очевидны. Но сейчас не об этом. Я вывел забавную закономерность — чем больше места в душе человека занимала эта самая деталь, тем быстрее он ломался. Со мной же ничего подобного не произошло. Там, где иные сходили с ума, я становился только сильнее. Не благодаря ли отсутствию этой детали я смог сохранить рассудок, силу духа и волю к жизни? Тогда это кто еще из нас более полноценен — я или остальные! И главный вопрос, который меня беспокоит:  Деталь выпала в той комнате, где были Браатенс, Узурпатор и мой отец? Или я просто таким родился?  Ответов у меня нет.  Помогаю Паветте заплести косы. Мы выходим из каюты, держась за руки.  Снаружи бушует шторм. Ветер гонит корабль к Бездне. Он такой же искусственный, как и мои «люблю» — в наэлектризованном воздухе я чувствую магию. Вильгефорц — мастер своего дела, все-таки. Нахожу его взглядом среди снующих в панике матросов — он дает мне знак. Киваю в ответ. Симуляция под названием «Дани и его брак» доживает свои последние минуты. Самое время решать, что делать с этой дурой. Вспышка молнии подсвечивает ее мертвенно-белое лицо. И до меня наконец доходит то, что должно было дойти еще очень давно: — Где Цирилла?  Паветта неловко дергается — то ли пытается высвободить свою руку, то ли схватиться за меня крепче.  Сердце сжимают ледяные тиски. Мозаика складывается. Становится очевидна до ужаса внезапная страсть моей благоверной: эта сука просто меня отвлекала.  — Где Цирилла? — повторяю грубее: свою роль я уже отыграл.  Паветта отшатывается, как от удара. Ветер хлещет по щекам нас обоих.   — Наша дочь…  Ну зачем ты это сказала?  — Где Цирилла? — я выворачиваю ей руку, голос срывается в крик. — Где? Где она? Ее губы приоткрываются и смыкаются вновь. Я вроде слышу слова… но разум отказывается воспринимать их значение. Паветта испуганно машет головой из стороны в сторону, как глупая заведенная кукла. Я истошно трясу ее за плечи. Мы оба кричим в завывающую бурю. Нет. Нет, нет, нет… Спустя несколько секунд мозг все же обрабатывает смысл слов Паветты:

КНЯЖНЫ НЕТ НА КОРАБЛЕ

Я хватаюсь за голову и отступаю на несколько шагов назад. Отрешенно смотрю на свои руки — в них остались клочья черных волос.  Я глохну, слепну, немею. Кажется, беззвучно кричу или вою — не могу расслышать своего голоса. В голове стоит черный гул — словно последние сутки внутри черепа без перерыва звонит соборный колокол, и я уже не могу разобрать, где кончается звон, и начинается эхо.  — Отойди от меня, Паветта… — сипло говорю я, когда возвращается способность складывать слова в предложения, — сделай шаг назад.  Она не слушает — лезет с объятиями, зачем-то гладит меня по волосам, пытается вытирать с лица капли, чтобы они не затекали в глаза… Сбрасываю с себя ее руки: — Я сказал — отошла от меня. Живо. — Дани, я пытаюсь объясниться… Выслушай меня, умоляю! — Отойди. Пожалуйста, отойди как можно дальше… Что ты натворила… Ты хоть понимаешь, что наделала? Издали до меня долетает свист Вильгефорца. Это знак. Корабль достиг пункта назначения: Вокруг нас ревет Седнина Бездна.  Паветта и Бездна — обе плачут навзрыд, заглушая друг друга. И у обеих — неиссякаемые запасы слез.  — Я все знаю, Дани… — говорит кто-то из них между всхлипами. — Я давно заметила что-то неладное… Когда она только родилась, ты был так счастлив, мы были так счастливы… Вспомни, пожалуйста, как это было. Ты помнишь? Ты чувствуешь?  Я ничего не чувствую. Я… ничего… не чувствую… Не чувствую? — С тех пор, как появился этот чародей, ты изменился. Перестал брать ее на руки, потом и вовсе разговаривать… мое сердце обливалось кровью... Я пыталась набраться смелости, чтобы поговорить, но я не такая как ты и Цирилла… Я слабая. Слабая и трусливая. Но даже самое жалкое трусливое сердце найдет смелость — если это сердце матери, которое болит за ребенка! Ничего нет сильнее материнского сердца, Дани. Ничего. На днях я подслушала ваш разговор с чародеем… И то, что я услышала… Жуткие слова. Страшные слова. Я не могу поверить, что их говорил ты! Ты, мой Дани, это был твой голос, шевелились твои губы… Я не могу поверить, не могу, не могу-у-у-у!  Этот звук срывается в протяжный вопль — так воет вьюга в землях вечного холода, так кричат полуденницы, потерявшие рассудок от горя. Моя обезумевшая полуденница вскидывает голову: белки ее глаз ярко-алые, ни одного светлого пятнышка.  — Я знаю что… что… что ты планируешь с ней… сделать, — ей не удается подобрать нужных слов. Давай я помогу, милая: — Жениться. И зачать ребёнка.  — Нет, — она мотает головой, размазывая слезы по щекам, — нет, нет нет…  — Такова цена за спасение мира. И я ее заплачу.  — Я не узнаю тебя… С кем я разговариваю и куда ты дел моего Дани!? Он никогда бы не произнес этих жутких слов! Он ужаснулся бы от самой мысли о подобном! — она бросается ко мне (и зачем я обнимаю ее?), начинает осыпать ледяными поцелуями щеки. — Это все чародей… Да, это он, он внушил тебе эту безумную идею! Он и его темная магия изменили тебя… Ты не такой. Ты хороший человек… — Я не «хороший человек».  — Ты гораздо лучше, чем думаешь о себе, любовь моя. Я вижу в тебе свет, которого не замечаешь ты сам. Послушай… Я ведь знала, куда идет этот корабль, но я все равно здесь — чтобы пробудить тебя! Я знаю, что ты все еще там, — она приподнимается на цыпочки и целует меня в лоб, — Дани, я обращаюсь к тебе. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, даже сейчас… Пожалуйста, одумайся, милый! Еще не поздно остановиться. Вернемся в Цинтру — и мы будем счастливы, как прежде! Великое Солнце... Я редко вспоминаю Богов (в таком мире как этот не может быть Бога. Он покинул его много лет назад или сдох), — но, о, Великое Солнце, неужели для меня не нашлось Предназначения поумнее?!  — Я расскажу тебе сказку, дорогая, — холодно говорю я. — Про Красавицу и Чудовище.  Жила-была Красавица. У нее было все — громкое имя, дворец, великий дар и семья. Но, увы, не было самого главного — мозгов.  Жило-было Чудовище. У него ничего не было. У Чудовища отняли все, даже имя. Но зато осталось самое главное — мозги. Итак, Красавица и Чудовище встретились и…  — Полюбили друг друга? — Нет, не совсем. Так в обычных сказках бывает, а у нас с тобой особенная. Красавица придумала себе «великую любовь» и поверила в нее. Она расколдовала Чудовище, но вот загвоздка — не до конца. Внешне оно, может, и стало похожим на человека, но внутри осталось Чудовищем.  Я смолкаю. Отбрасывая все аллюзии и метафоры: если проклятие с меня действительно снято не до конца, то кто я вообще такой?  Человек или чудовище?  Еще один вопрос, на который не существует ответа. Да и он мне не нужен. — Они не жили долго и счастливо, — продолжаю я, обнимая свою захлебывающуюся слезами Красавицу. —  Они не умерли в один день. Чудовище вернуло себе все, что у него отняли. А Красавица так и осталась наивной девицей, которая живет в иллюзиях. Мораль сей сказки такова, Паветта: проклятия снимаются только взаимной любовью.  — Зачем же… Зачем нужны такие жестокие черные сказки? Где в них правда?..  Я смыкаю ладони вокруг ее шеи, вскидываю лицо навстречу своему. Шиплю в обескровленные, соленые губы: — А вот она, правда: человека, которого ты любишь, никогда не существовало.  Она машет головой в бессмысленном отрицании. Шквальный ветер почти сносит нас с палубы. Рядом рушатся мачты, рушится старый мир Паветты — и мой. Волны разбиваются солеными брызгами — Бездна оглушительно воет, зазывая нас в свои воды. Но Паветта плачет громче, продолжает уговаривать меня, просить, умолять…  Бедная принцесса зря старается: слезы не топят лед. Не этой женщины. Не эти слезы. Может, когда-нибудь, многие многие годы спустя…  Недостающая деталь встанет на место, и я полюблю страшной любовью. Настоящей, чистой и вечной — той, что бывает только раз в жизни. Я сразу узнаю ее, эту женщину. По слезам. Когда я увижу, как она плачет — меня одолеет ни с чем не сравнимая мука, бессилие, злость на себя, и я пойму: это она. И с той секунды, клянусь! — я буду делать все, лишь бы она была счастлива. Все, все, все и сверх того…  Но Паветта, определенно, этой мифической женщиной не является. Ее слезы ничего не «топят». Тонет только корабль — с жалобным скрипом трещит обивка кормы.  — Тебя… Тебя ведь зовут не «Дани», да?  Я захожусь жестоким сухим смехом. Сказку она слушала внимательно.  — Как тебя зовут? Я хочу обращаться к тебе настоящим именем, — хнычет Паветта.  — Дани! — я широко улыбаюсь. — Скажи мне свое имя! — Дани. Меня зовут Дани, любимая, — выплевываю я ей в лицо. Я одолжил это имя, кажется, у бедолаги, которого убил незадолго то того, как подстроил наше знакомство с Паветтой. Оно просто было первым, что пришло мне в голову.  — После всего, что между нами было, ты даже не скажешь мне свое настоящее имя?.. — А что между нами было?  Не знаю, зачем я продолжаю над ней издеваться — может ради забавы, может потому что мне нравится ее отрешенно-беспомощное выражение лица, а может чтобы эта безмозглая, опостылевшая, заурядная сука ПРОЧУВСТВОВАЛА ХОТЯ БЫ ЧАСТЬ БОЛИ, КОТОРУЮ ПРИЧИНИЛА МНЕ, ОСТАВИВ РЕБЕНКА НА СУШЕ И ОБРЕКАЯ ЭТИМ НА УНИЧТОЖЕНИЕ ЦЕЛЫЙ МИР.  Она не заслуживает знать мое имя.  Меня прошибает вспышка боли — будто в виски с обеих сторон вкручивают острые гвозди. Это Вильгефорц вторгается в мое сознание магическим образом. Выродок. Садист и ублюдок — он ведь знает, как остро я воспринимаю любое чародейское вмешательство…  Он передает мне сообщение. Без куртуазностей, благородства и вежливости. Вильгефорц орет прямо мне в голову следующее: он должен был телепортировать корабль еще десять минут назад. Я — конченный идиот. Пока мы с женой выясняли кто кого любит и кого как зовут — корабль почти разрушился.  Вильгефорц добавляет, что наши истошные вопли должно быть слышно и на Ундвике, и в Цинтре, а ругаемся мы не как наследные принц и принцесса, а как маргиналы (а вот это действительно обидно) из кметского села, вымирающего от алкоголизма.  Кораблю осталось жить две минуты. Я должен прямо сейчас бежать в специально оборудованную безопасную каюту — с Паветтой или без нее. Иначе Вильгефорц не гарантирует, что сможет вытащить меня из Бездны. Конец связи.  Вильгефорц, вне всяких сомнений, садист и ублюдок, но он прав. Я идиот. Оборачиваюсь, чтобы схватить Паветту за руку и…  Паветты больше нет.  Мое маргинальное (приятель и здесь прав) «а что между нами было?» должно быть, добило ее окончательно. Рассудок не выдержал, и бедняжка впала в состояние неконтролируемой истерии: Паветты больше нет. Вместо нее теперь ведьма, которую я уже видел в день нашей помолвки. Она парит над землей, кружа вокруг себя обломки корабля в изумрудно-кровавом вихре. У ведьмы вместо глаз два зеленых огня, горящих яростью, болью и гневом. Если бы взгляд мог убивать — я бы умер на месте. — Паветта, дай мне свою руку! — кричу я, молясь всем Богам, в которых не верю, чтобы это сработало, — нам надо спасаться! Это я, Дани. Ты узнаешь меня?  Где-то за моей спиной падает последняя мачта, разламывая корабль надвое. Я цепляюсь за канаты, раздираю ладонь до мяса, но чудом остаюсь стоять на ногах.  Я клянусь, что если выживу, то больше никогда не спутаюсь с чародейкой. Даже с «почти-чародейкой».  Ведьма хищно ухмыляется. Вскидывает руку в мою сторону.  — Не смей. Ты не применишь на меня магию, поняла? Не посмеешь, Паветта!  Она летит ко мне на бешеной скорости. Палуба накренивается так, что меня несет в ее сторону. Время замедляется. Мое сознание словно расщепляется, и я очень четко отлавливаю момент этого раскола:  Одна часть меня думает, что сейчас я успею схватить жену за руку. Заключу ее в свои объятия — она тут же придет в чувство. Я ведь ее любимый — ее Дани! Мы добежим до каюты. Мы оба сегодня спасемся. Обязательно спасемся. И я скажу ей: прости. Ты права. Мы возвращаемся в Цинтру. Мы будем счастливы — как прежде.  Другая часть меня знает, что сейчас она применит на меня магию. А я очень не люблю чародеев. Для этой части сейчас нет никакой разницы между Паветтой и Браатенсом…   Все застилает алая пелена.  На моих руках кровь… Откуда столько крови? На саднящих костяшках, рубашке… Останки палубы тоже в крови. Нахожу взглядом Паветту — она лежит у моих ног, свернувшись в дрожащий клубочек. Беззвучно плачет. Улыбается окровавленным ртом.  — Я же сказал отойти от меня,  — хрипло говорю я, осознавая, что произошло, — я пять раз повторил «отойди от меня»…  Она поднимает веки — и мне кажется, что на дне ее глаз снова плещется эта изумрудная дрянь.  — Ты ее не…  Раздается надрывный хруст — это череп Паветты впечатывается в доски. Клок ее волос остается в моих руках.  Такая вот любовь, дорогая. Другой любви у меня для тебя нет. Третий раз я бью ее по лицу, хорошо замахнувшись — это за оставленную на берегу княжну и мое бессилие. Она не пытается защищаться, даже не выставляет руки вперед — и оттого вдруг что-то так остро колет снова в груди… Вспышка ярости отступает. Я падаю рядом с ней на колени. Щеки щиплет от соли. Слезы это Паветты, Бездны, или мои — уже все равно… Главное, что я привел ее в чувство. И мы оба сегодня спасемся.  Вода смывает кровь с досок. Воды много, все смоет — кровь, горе, и боль, что я ей причинил... Мы лежим, обнявшись, на уцелевшей половине судна, на каком-то разрушенном мостике. Вокруг нас летают тросы, балки, паруса, катаются бочки… Хаос. Абсолютный Хаос. Я пытаюсь осмотреться — технически мы еще не «за бортом». Только «борта», как такового, уже нет. Безопасной каюты, где мы должны были укрыться — тоже. Она была в носовой части — которая вертикально уходит под воду неподалеку от нас… Ничего. Мы оба сегодня спасемся.  Откидываюсь на спину, крепко прижимая жену к себе. Так странно... Как небо может быть одновременно чернильно-черным и белым, кровящим и лазурным, бушующим и ясным? Должно быть, еще одна магическая аномалия Бездны.  Паветта тоже заворожено смотрит ввысь. Ливень смывает кровь с ее лица — несколько ссадин на скуле и рассеченая губа. Пустяки. В империи у нее будут лучшие лекари. Решено — я возьму ее с собой. Создам ей новую личность. Я столько лет жил под чужим именем, и ради меня она пойдет на то же самое. Мы оба сегодня… — Можешь делать со мной все что хочешь — но ее ты не получишь.  Она зачарованно улыбается. Глаза абсолютно сухие — слезы наконец кончились. — Ты можешь сжечь половину мира, пролить океаны крови, вырезать целые страны… Я хорошо тебя знаю, любимый. Ты не перед чем не остановишься. И однажды, когда ты до нее доберешься, тебе будет казаться, что все кончено, ты уже победил…  Глаза ее затягивает белесая поволока — как у слепой провидицы, изрекающей пророчество:  — …ты не почувствуешь ничего, кроме пепла во рту. Ты не сможешь осуществить то, что задумал. Ты уже проиграл, Дани. Сегодня. Сейчас.  Она стирает соль с моей щеки, надрывно смеясь надо мной серебристым смехом: — Нет, не сможешь. Я вижу это так ясно... — в ее глазах мелькает странная нежность. — Я люблю тебя.  — Я тоже. Я тоже люблю тебя. Первый раз за всю жизнь это слово кажется мне не таким уж пустым. Я целую ее в алые от крови губы. — Мы оба сегодня спасемся. Ты мне веришь? — Конечно, любимый. Мы спасемся. Я тебе верю, — с улыбкой отвечает она.  Я не успеваю понять: то ли она отталкивается от меня, то ли я отталкиваю ее, то ли волна сносит ее в воронку… Это все, впрочем, не имеет никакого значения. Важно только одно:  Ее в моих руках больше нет.  В следующую секунду я узнаю ответ на главный вопрос: Деталь я потерял в той комнате, где были Узурпатор, Браатенс и отец. В тот момент она раздробилась, и в моей груди остался осколок. Иначе я не могу объяснить — почему мне так больно?  Если «Уз Предназначения» не существует — то почему я чувствую, как из меня только что выдрали часть души?  Я знаю, что уже поздно — но все равно прыгаю следом за ней. Я выживу. Такие твари как я всегда выживают.  Покойся с миром, родная.  До встречи во снах. Я проснусь в холодном поту от прикосновения алеющих губ к моей шее. Я буду видеть твой русалочий взгляд сквозь закрытые веки.  Каждую ночь ты будешь тянуть ко мне окровавленные руки из Бездны.