Назови моё имя (и все цвета засияют).

***

Когда впервые звучит из уст родной души твоё истинное, настоящее имя - мир вмиг расцветает всеми красками, что доселе были сокрыты. Так проявляется зримый знак магической связи, что навеки соединяет два сердца. — Сильвия Шугарблюм, «Чудесные тайны избранных душ», 1842 г.

***

Только Гарри замечает, как его однокурсник роняет книгу. Как раз перемена, и коридор забит студентами, спешащими на занятия. Большинство из них всё ещё не различают цвета, что лишь увеличивает хаос, в котором так легко что-то потерять. – Эй, подожди! Ты обронил книгу! Толку нет; голоса, отражаясь от каменных стен, создают ощущение ещё большей толпы, чем есть на самом деле. Гарри щурится. Другой мальчик не из Гриффиндора, и как ни старается Гарри, он не может вспомнить его имя с распределения. Но его легко узнать по росту - и по волосам - и Гарри пару раз слышал, как другие слизеринцы обращаются к нему. Как же они его называли…? – Эй! Грязнокровка! Твоя книга! Как оказалось, это один из способов добиться полной тишины. Гарри пришлось потратить следующие несколько часов - а точнее, несколько дней - объяснять всем, что он на самом деле не знал значения этого слова. Он думал, что это фамилия, вроде «Янгблад» или что-то в этом роде. Из-за его собственной фамилии, его факультета и общего впечатления, которое он производит, ему верят, и слухи быстро утихают. Воспоминание Гарри о том, как тот мальчик - его зовут Реддл, Том Реддл - посмотрел на него в тот день, остаётся с ним гораздо дольше. Мир для него по-прежнему кажется монохромным, но ярость в глазах слизеринца напомнила Гарри о том, как один из старших учеников, у которого была вторая половинка, пытался описать красный цвет. Ему потребовалось некоторое время, чтобы набраться смелости, но он искренне стыдится своей ошибки, поэтому разыскивает Реддла во время зимних каникул. В это время они - одни из немногих, оставшихся в замке, и могут поговорить наедине. – Мне очень, очень жаль, — говорит он без предисловий, прежде чем Реддл успевает развернуться и уйти, как он делал все последние месяцы. — Я не знал, клянусь. Реддл на мгновение прищуривается, а затем с фырканьем закатывает глаза. – Я знаю. – …Ох. Правда? – Гарри так обрадовался прощению, что даже не стал спрашивать: Так почему ты всё ещё ведёшь себя так, будто ненавидишь меня? – Разумеется. Все знают, что золотой мальчик Гриффиндора никогда бы не использовал это слово нарочно. Друзьями после этого они, конечно, не становятся, но по крайней мере теперь Том снисходит до того, чтобы говорить с Гарри на уроках. Даже если он при этом исключительно называет его «золотой мальчик» с высокомерной усмешкой.

***

Гарри со вздохом оглядывает класс Защиты от темных искусств. Прошло всего две недели с начала второго курса, а уже не осталось никого, кто согласился бы стать его напарником для дуэли. Он даже ничего плохого не сделал. Защита - это просто единственный предмет, в котором он хорош, действительно хорош, и при этом ему не приходится так усердно работать, как Гермионе. К тому же, это весело. Ну, было весело, пока он не может найти никого для спарринга. Что ж, кроме… На стороне слизеринцев в классе Реддл выглядит столь же безнадёжным. Его товарищи по факультету уже давно не называют его грязнокровкой, но и сражаться на дуэли с парнем, который на прошлой неделе отправил четверокурсника в лазарет с помощью проклятья, тоже не хотят. Реддл ловит его взгляд и подходит ближе. – Партнёры? — коротко спрашивает он, протягивая руку. По крайней мере, это может стать для Гарри шансом опробовать новые заклинания, не сдерживаясь. Он хватает протянутую руку. – Да, партнёры. С тех пор они повторяют это формальное приветствие почти на каждом уроке Защиты. Они редко произносят много других слов друг другу, хотя иногда их жаркие обмены заклинаниями напоминают целые беседы.

***

– Почему мой перевод не совпадает с твоим? Том наклоняется над столом в библиотеке, где они всегда вместе делают домашнее задание по рунам. Конечно, он предпочел бы побыть один, но Поттеру пришла в голову мысль, что раз уж это Том в первую очередь уговорил его записаться на этот предмет, то он как бы обязан помочь ему его сдать. Первая часть технически верна - тема их факультативных предметов обсуждалась после урока Защиты от темных искусств в мае прошлого года, - но, если уж на то пошло, то это Поттер ему должен. Он был готов взять Прорицание, прежде чем Том убедил его выбрать руны. Прорицание! Любой может видеть, что профессор - жалкий мошенник. Но Поттер невероятно упрям, когда принимает какое-либо решение, так что вот они и здесь. – Ты перепутал Эйваз с Совило, — усмехнулся Том. – Какая ирония. Поттер автоматически откидывает челку на лоб. На самом первом занятии профессор Бабблинг заметила, что странный шрам над его правым глазом в точности повторяет форму руны Совило. Теперь Том использует её как своеобразное прозвище, просто чтобы насладиться его недовольной гримасой. …Как он и делает прямо сейчас. – Они очень похожи! Что означает Эйваз? – Ну, как и у всех рун, у неё несколько разных значений, — говорит Том, переходя на то, что другие дети, завидующие его интеллекту, называют его «учительским голосом». – Выносливость, долголетие, тис… – Я? Я думал, ты сказал, что я - Совило. Определись уже. Том на секунду остолбенел, прежде чем осознал, что каким-то образом угодил в дурацкий комедийный скетч. – Нет, не ты. Тис. – Увидев растерянный взгляд Поттера, он в раздражении вытаскивает свою палочку. – Как дерево! Как моя палочка! – Он размахивает ею, чтобы продемонстрировать, и мадам Пинс шипит, когда из нее вылетает несколько искр. – Ох… – Поттер что-то строчит на пергаменте, затем поднимает голову и ухмыляется. – Значит, дело не во мне, а в тебе. Теперь у нас обоих могут быть рунические прозвища. – Что? Нет, это не… – Спасибо за помощь, Эйваз. – Поттер уже работает над следующим набором рун. И это имя закрепилось, да поможет ему Мерлин, благодаря невыносимому упрямству гриффиндорца.

***

– Ах! Прекрати, щекотно! – Мелюзина, вернись сюда. – Том протягивает руку, и его новый фамильяр неохотно перестает обнюхивать ухо Гарри языком и прижимается к его плечу. – Ты ей нравишься. И это хорошо, думает он про себя. Мало того, что Гарри - один из немногих его знакомых, кто не боится змей (это просто смехотворно, сколько слизеринцев впадают в ступор перед собственным факультетским талисманом), так ещё и с этим простодушным гриффиндорцем Том может свободно говорить на парселтанге. Раскрытие своего дара перед однокурсниками, несомненно, будет иметь огромные последствия, и Том ждёт идеального момента для максимального эффекта. Гарри же просто считает это «крутым». Это… как ни странно, освежает. Мелюзина проползает выше по шее Тома, пока её голова не оказывается у него на макушке, и начинает выпрашивать еду уже в пятый раз за сегодня. Она разорила бы его до последнего гроша, если бы не стабильный доход, который он получал от продажи всякой всячины из той заброшенной комнаты на седьмом этаже. – Она только что что-то сказала? Что именно? – Гарри не слышит парселтанг, но его зоркий глаз всегда замечает, когда Том замирает, прислушиваясь к своему чешуйчатому другу. – Всё как обычно. «Мягковолосый, я голодна!» Она просто пытается… – Том обрывает себя, увидев на лице Гарри выражение чистого восторга, и понимает, что он только что проболтался. – Я знаю, что это глупо, ладно? В парселтанге нет имён как таковых, змеи их не понимают. Мелюзина была ещё совсем детёнышем, когда придумала это… Гарри поднимает руки. – О нет, у меня нет с этим проблем. Я уверен, что это очень точно. – Затем на его лице появляется то самое выражение, которое всегда сулит неприятности. – Но просто чтобы удостовериться… Прежде чем Том успевает пошевелиться, Гарри уже пускает пальцы в волосы по обе стороны от маленькой змейки, взъерошивая кудри и сводя на нет пятнадцать минут кропотливой работы этим утром. – Да, мягкие, как совиный пух. – Прекрати! – Том выпускает в руку Гарри жалящее заклинание, игнорируя странное покалывание, задержавшееся на его коже головы. – Ты бы слышал, как она тебя называет. Парень делает вид, что ему всё равно, но, как всегда, его лицо - открытая книга для Тома. – Можешь передать, что я согласен на «быстрокрылый»… – О, нет, нет, нет. Она с первой секунды решила - «яблочноглазый». Глаза Гарри - Том не может сказать, насколько они похожи на яблоки, ведь он еще не нашел свою вторую половинку - расширяются. – Нет. Ты это только что выдумал. Как удобно, говорить на языке, которого никто больше не знает. – Когда Том лишь ухмыляется в ответ, он меняет тему. – Подожди, значит, она видит в цвете? – Да, у змей нет родственных душ. Это, по сути, просто сексуальная оргия. Гарри прикладывает руку к сердцу с показным возмущением. – Не будь вульгарен, Мягковолосый. Я думал, ты сказал, что Мелюзина ещё ребёнок! – Ради Салазара, она даже по-английски не понимает… Змея, о которой идёт речь, постукивает хвостом по щеке Тома. – Мягковолосый, скажи, пожалуйста, Яблочноглазому, что только мне одной позволено касаться твоей головы. И ещё, ты слышал, что я голодна?

***

– Эй, подожди! В отличие от того первого дня четыре года назад, Том тут же останавливается и оборачивается. К этому моменту они уже почти досконально знают голоса друг друга. – Что случилось? У меня обязанности старосты… Гарри бросает на друга осуждающий взгляд. – Ага. Неужели эти «обязанности старосты» - причина того, что мы почти не виделись две недели, мистер Наследник Слизерина? Он рад, что Том наконец-то открыто рассказал о своем происхождении и заслужил уважение, которого так жаждет от других слизеринцев, но он не позволит ему превратиться в очередного заносчивого змея. Задача Гарри - не давать ему зазнаваться (или, по крайней мере, не дать ему стать маниакальным эгоистом; смирение для Тома никогда и не было вариантом), так же как Том удерживает Гарри от излишних шалостей. Вот почему они так хорошо дополняют друг друга. …И, возможно, он совсем немного не хочет, чтобы один из его лучших друзей оставил его одного. Широкие плечи Тома слегка опустились. – Дело не в этом! Я действительно был занят, я готовлюсь к двенадцати СОВ… Но Гарри не собирается ему это спускать с рук. – Похоже, для подхалимов, которые называют тебя Лордом Волан-де-мортом, у тебя времени хватает. Все мышцы лица Тома резко дёрнулись. Для вечно невозмутимого слизеринца это всё равно что выпрыгнуть из собственной шкуры. Он хватает Гарри за руку и затаскивает его в нишу за гобеленом. Что ж, по крайней мере, теперь он привлёк его внимание. – Откуда ты услышал это имя? – требует он ответа, наложив усиленное заклятие приватности. – У меня есть свои способы. По мере того, как их отношения становились всё ближе, Гарри иногда чувствовал себя виноватым за то, что не рассказывал Тому о Мантии-невидимке. Но сейчас он рад, что до сих пор держал это в секрете; это позволило ему шпионить за Томом, когда тот проводит до смешного драматичные ночные встречи с группой слизеринцев, которых он называет своими «рыцарями». Это было бы смешно, если бы не тот факт, что Том всегда склонен заходить слишком далеко в подобных вещах. Впервые открытое лицо Гарри работает на его пользу, потому что Том бросает один взгляд в его глаза и ясно видит, что нет смысла увиливать. – Это просто немного театра! Тайные общества - это традиция Слизерина, ты бы не понял… Гарри чуть заметно опускает уголки губ. – Эй. Послушай меня. – Теперь Том выглядит искренним, не отрывая глаз. – Мы не замышляем ничего Тёмного. Клянусь. – Когда Гарри молчит, он наконец фыркает: – Хотя, полагаю, нет причин встречаться так часто. Или так поздно ночью. Я и правда сдаю двенадцать СОВ, если ты забыл. Гарри улыбается ему. – Ах, значит, мой товарищ по учёбе вернется? Том отодвигает гобелен и выталкивает его обратно в коридор, положив руку ему на поясницу. – Я начинаю думать, что это всё был хитрый план, чтобы я снова помог тебе всё сдать. – Ничего подобного! Если уж на то пошло, то зубрёжка с тобой - это моя ноша, а не твоя. Не просто так же тебя «Профессором» зовут. – Он показывает язык и идёт задом по коридору, держа Тома в поле зрения. – Если хочешь действительно загладить вину, просто приходи на мои матчи по квиддичу. – Ох, не испытывай удачу, золотой снитч-мальчик… – Всего три игры! Три дня из твоего плотного расписания! И на всех трёх Том появляется с парой своих «Рыцарей» и заставляет их размахивать огромным баннером, который зачаровал сам. На нём гигантскими буквами выведено имя Гарри, которые постоянно перестраиваются:

ГАРРИ ПОТТЕР – ОЦЕНЩИК ТРОФЕЕВ!

К тому моменту, когда Гриффиндор выигрывает Кубок по квиддичу, половина школы уже использует это новое прозвище - включая, однажды, к инциденту, о котором больше никто не смеет упоминать, профессора МакГонагалл. Однако настоящая загадка заключается в том, почему сам «Оценщик трофеев» не перестает называть своего близкого друга из Слизерина «Ви».

***

Гарри, как обычно, прибывает в оговоренное место встречи, ровно в последнюю секунду. Этот нелепый мальчишка может и утверждает, что ненавидит шикарные вечеринки, но опаздывать он умеет как нельзя лучше. Заметив Тома, он широко улыбается. – Ах, мой мальчик! Том стонет. Гарри невероятно точно имитирует Слизнорта, вероятно, потому что он репетирует это каждый раз, когда они вместе, с самого начала семестра. Том состоит в «Клубе Слизней» Мастера зелий со второго курса (Гарри категорически отказал ему еще на первом курсе), но теперь, когда он полностью перевернул иерархию Слизерина и, похоже, гарантированно станет старостой, этот раздражающий профессор, кажется, решил, что Том - его личный протеже. Отсюда и «мальчик». И неважно, что Тому всего неделя до совершеннолетия, ради всего святого. – Капитан, — Том насмешливо предлагает локоть, используя новый квиддичный титул, которым Гарри так невероятно гордится. Он может позволить Гарри немного подшутить над ним сегодня вечером; гриффиндорец может утверждать, что пришел ради вкусной еды и ловца из «Стоунхейвенские Сороки», но они оба знают, что он здесь в первую очередь ради Тома. Конечно, он без труда найдет себе спутника, но если он войдет с наследником Поттеров под руку, Слизнорт сойдет с ума от радости, и это, по меньшей мере, заслуживает пропуска в Запретную секцию без лишних вопросов. Будь Гарри слизеринцем, Том был бы ему должен огромную услугу. Но, как всегда, он не просит ничего взамен. – Том, мой мальчик! — громогласно восклицает Слизнорт, как только они переступают порог, и чувствует, как Гарри рядом с ним дрожит от сдерживаемого смеха. – И… борода Мерлина! Гарри Поттер, да ещё и с банкой засахаренного ананаса! Как он и планировал, после этого хозяин ест с его руки, лично представляя их всем самым важным гостям. А Гарри превосходит все ожидания, демонстрируя своё природное обаяние, которое, когда ему вздумается, может соперничать с обаянием Тома. К тому моменту, когда он наконец просится выпить, Том уже вовсю ведёт беседу с главой Департамента международного магического сотрудничества и высокопоставленным Невыразимцем, оба - «близкие друзья» Слизнорта. – Ах, да, наследник Поттер, иди же, должно быть, тебя мучает жажда! – смеется Слизнорт, сияя от радости. – Красный пунш безалкогольный, но я закрою на это глаза, если ты выпьешь немного синего - ведь Рождество! – Этот идиот настолько отключился, что, видимо, забыл, что большинство молодых людей здесь до сих пор не различают цвета, но Гарри лишь улыбается. Прошел почти час - он предположил, что Гарри все-таки поговорил с игроками в квиддич, - когда Том услышал хор противных визгов и обернулся, чтобы увидеть своего друга в окружении хихикающих пуффендуйцев. – Понравилось? Тогда смотрите дальше! Магглы называют это «пони»… – Голос Гарри становится почти неузнаваемым, когда он демонстрирует группе девушек совершенно нелепые танцевальные движения. – Извините, на минутку. – Том прерывает разговор с заместителем министра чего-то там, который и так его утомлял, и проталкивается сквозь растущую толпу вокруг Гарри. – Что ты, чёрт возьми, вытворяешь? – Тим! – восклицает тот, обвивая Тома рукой за плечи. – Я как раз показывал этим девочкам, как отжигать! Меган, Салли-Энн - знакомьтесь, мой напарник по учёбе, Тим Роддл! Том ловко переставляет их так, чтобы он держал Гарри, а не наоборот, и отводит его от танцпола. – Ты пьян. – Нет. – На лице Гарри сейчас его упрямое выражение. – Пил бесхолколный пунш. Бесхалкогольный. Ха-ха - «пунш». – Он делает нелепый удар кулаком и каким-то образом умудряется промахнуться мимо пустоты. – Неужели? И кто тебе сказал, какой из них какой? – Микльген. Макглагер. Кормак. – Гарри икает. – Его имя трудно выговорить, да? Том определённо собирается убить Кормака Маклаггена, но у него есть целая жизнь, чтобы это сделать, и всего несколько секунд, чтобы вытащить Гарри отсюда, прежде чем он совершит то, что ему никогда не простят. Как можно незаметнее вытащив палочку, он накладывает на них обоих заклятие «Не-замечай-меня» и буквально выволакивает другого парня за дверь. Если Слизнорт спросит завтра, почему он ушёл по-французски, он скажет, что Маклагген напился и на время стёр ему с лица нос. К счастью, по пути обратно в башню Гриффиндора коридоры относительно пусты, что дает Тому время по пути применить к Гарри несколько отрезвляющих заклинаний. К тому времени, как они добираются до «Полной Дамы», он едва-едва приходит в себя и может пробормотать пароль. – Знаешь что? – говорит он, наполовину протиснувшись в портретную дверь, пока Дама нетерпеливо вздыхает. – Ты и правда мой хороший друг, Тим Роддл. Потому что ты хороший. Вот почему ты мне нравишься. Том похлопывает его по руке и мягко разворачивает обратно к гриффиндорской гостиной. – И ты мне нравишься, Горри Паттер, – говорит он его удаляющейся спине, пока рамка портрета занимает своё место.

***

В дверь купе стучат, и Гермиона просовывает голову, не дожидаясь ответа. – Мы прибудем через пятнадцать минут. Вы оба переоделись? Том бросает на неё негодующий взгляд. – Мы как раз могли бы сейчас переодеваться, не ворвись ты сюда без спроса. Она закатывает глаза, несомненно, предвкушая долгий год, в течение которого ей придётся делить обязанности старосты со слизеринцем. – Значит, нет, — говорит она и идёт дальше по коридору. Гарри усмехнулся, и Том на мгновение нахмурился, прежде чем фыркнуть и потянуться за мантией. – Я не понимаю, как ты терпишь её и Уизли. – Ах, они говорят то же самое и о тебе. – Он роется в сундуке в поисках своей формы, и они одеваются в привычном для них ритме. Гарри рад началу своего - и их - последнего года в Хогвартсе (ну, если не считать, пожалуй, СОВ), но в то же время немного меланхоличен из-за конца того странного, счастливого маленького мирка, в котором они жили последний месяц. Как обычно, Том улавливает его настроение (научиться прикрывать мысли было обязательным условием при дружбе с прирождённым легилиментом, но тот парень по-прежнему жутко хорошо читает выражения лиц и язык тела, особенно Гарри). – Что случилось? В начале каникул Гарри отсчитывал дни до своего дня рождения, когда он достигнет совершеннолетия и сможет навсегда покинуть Дурслей. Совместное проживание с Томом было вполне логичным решением; конечно, у него было больше опыта жизни с Роном, но они с Гермионой всё ещё жили со своими семьями. Кроме того, квартира Тома на Косом Переулке была очень удобно расположена как для их летней работы, так и для карьеры, которую они надеялись начать после выпуска. И вот весь август они провели, совместно живя в тесной квартире над магазином «Flourish and Blottsс». Изучали причуды и привычки друг друга, готовили по очереди, жаловались на своих боссов в «Borgin» и «Quality Quidditch Supplies». Общаясь с помощью многозначительных взглядов, внутренних шуток и окриков вроде «Хватит занимать ванную, пижон» и «Если снова стащишь мой обед - подсыплю слабительного, свинка!». Безуспешно пытаясь убедить Тома, что даже его идеальная персона иногда храпит, как простой смертный. Эти четыре недели казались более реальными, более естественными, чем все предыдущие пять летних каникул вместе взятых. Гарри казалось, что он мог бы с удовольствием заниматься этим всю оставшуюся жизнь. Но выражать чувства словами ему никогда не удавалось, поэтому он просто говорит: – Мы можем продолжать звать друг друга «сосед», раз уж мы снова в разных спальнях? – Как будто я могу тебя остановить. К тому же, мы же собираемся попытаться вернуть ту же квартиру в июне следующего года… верно? – Да, конечно, — старается не говорить слишком быстро Гарри. – Поэтому стоит продолжать. – Хорошо. – Том проверяет свой галстук. – Во время упаковки ничего не перепуталось, верно? Я тебя убью, если окажется, что это цвета Гриффиндора. – Откуда мне знать? Спроси Малфоя, он не может перестать твердить о том, какой «превосходный» зеленый цвет, с тех пор как познакомился с Асторией. Том выглядит равнодушным к перспективе общения со своими однокурсниками из Слизерина. – Мерлин, постарайся в этом году найти свою родственную душу, ладно? Это уже смешно… Их прерывает пронзительный свисток, и поезд медленно, с трудом останавливается. – Хм, неважно. Долг зовёт: мне нужно собрать старост. – Он «тайком» в последний раз поправляет мантию и направляется к двери. – Пошли… сосед. Гарри ухмыляется, глядя на то, как его друг прихорашивается, и хватает клетку с Хедвиг. – Веди, мистер Староста школы.

***

Том смотрит на Большой зал, созерцая своё королевство - школу - альма-матер, в самом деле - в последний раз. По крайней мере, как студент. Если всё пойдёт по плану, он непременно вернётся сюда в будущем в качестве почётного приглашённого лектора. Или даже профессора Реддла. Или министра Реддла… – Когда будешь готов, Том. – Глупые, сверкающие глаза Дамблдора говорят о том, что он точно знает, о чём думает Том. Этот старый хрыч просто не может позволить никому другому насладиться моментом славы. Директор Реддл, вот к чему бы ему ещё привыкнуть… Он откашливается, произносит заклинание Sonorus без палочки и мысленно вспоминает речь, которую выучил наизусть целую неделю назад. Конечно же, он не взял с собой карточки с подсказками, как невыносимый Перси Уизли на третьем курсе. Его речь, по задумке, короткая, но весомая. Искренние похвалы чуду открытия магии, сдобренные намёками на его собственную глубокую, личную связь с Хогвартсом — не слишком тонкое напоминание его товарищам-слизеринцам, кто их Наследник. После последнего призыва к выпускникам «найти своё место среди звёзд нашего любимого волшебного потолка» (будет ли он в итоге преподавать или заниматься политикой, немного драмы никогда не помешает), остаётся только объявить индивидуальные награды за успехи. – Премия имени Архимеда за достижения в нумерологии присуждается Гермионе Грейнджер… Лучший ученик в Защите, конечно, ни для кого не стал сюрпризом. Кроме, пожалуй, для него самого, потому что когда Том произносит: – Награду за выдающиеся успехи в дуэлях и защите получает Гарри Джеймс Поттер, – Гарри болтает с Лонгботтом и, как всегда, не замечает, что все взгляды прикованы к нему. Том кашляет. Ничего. Кто-то из Когтеврана хихикает. Он вздыхает; похоже, спасение Гарри ляжет на него, как всегда. Он одаривает толпу своей самой очаровательной улыбкой. – Гарри, — говорит он, обращаясь на этот раз напрямую к другу, – возможно, тебе стоит быть немного внимательнее к своему окружению, иначе мракоборцы могут отменить свое предложение. Раздается тихий смех, и, кажется, ему наконец удалось привлечь внимание Гарри, потому что гриффиндорец тут же резко оборачивается, широко раскрыв рот. Однако то, что сначала выглядит как легкое смущение, быстро перерастает в беспокойство. Гарри дико оглядывается с выражением полного шока на лице. Он хватается за лоб, словно от боли, пытается подняться и спотыкается, в последний момент его подхватывают длинные руки Уизли… Том, не успев даже подумать, двигается, спрыгивая с помоста с максимальным достоинством и направляясь прямиком к столу львов. Это совсем не похоже на те случаи, когда Гарри получал травмы в квиддиче или попадал в магическое происшествие. Он в полной панике, будто на него напало что-то внутри его собственной головы, будто он и сам не понимает, что происходит. – Гарри? Гарри! Что случилось? Посмотри на меня! Он смотрит, голос Тома пробивается сквозь его смятение. То, что все остальные в Зале тоже смотрят на них двоих, сейчас неважно. Том наконец достигает стола и хватает Гарри за плечи, удерживая его на месте. – Дыши, Гарри, просто скажи, что тебе нужно… Взгляд Гарри теперь полностью прикован к его лицу, зрачки расширены от адреналина. Ему удается сдержать широко раскрытый рот достаточно долго, чтобы произнести слова. – Том, — выдохнул он, и в его голосе было не столько страха или боли, сколько благоговения. – Том… И мир взрывается. Стол, за которым они сидят, больше не окрашен спектром серых тонов, а ослепительным сочетанием того, что должно быть красным и золотым (Мерлин, что из них есть что?). Наполовину выпитые кубки оранжевого тыквенного сока куда более кричащие, чем Том мог себе представить (И он пил это семь лет?). Он чувствует себя прямо-таки смущённым из-за своих слов о волшебном потолке мгновение назад; он не мог оценить и доли его истинного великолепия, пока не узнал цвет синего. Но первый новый оттенок, который он видит, первый цвет, что вспыхнул жизнью, когда Гарри впервые называет его по имени, - зелёный. Глубокий и насыщенный, цвет самой жизни. Цвет яблок, если верить Мелюзине, но что куда важнее - и Том не может оторвать от них взгляд - это цвет широких, прекрасных глаз его родственной души. Чёрт возьми, Драко Малфой, это действительно превосходно.

***

После первоначальной дезориентации, после того как Дамблдор ловко взял на себя объявление оставшихся наград (Том так и остался сидеть рядом с Гарри), они открывают для себя ещё одно, более тонкое удовольствие, чем цвета радуги: звучание и вкус их настоящих имён на устах друг друга. Они по недосмотру могли упускать это семь лет (Гермиона до сих пор не может поверить), но это лишь означает, что навёрстывать упущенное вдвойне слаще, пока они в последний раз едут к Кингс-Кросс. – Я же говорил, Том - у тебя в глазах есть немного красного! – Это ворон? Они совсем не чёрные, они переливчатые. …Как твои волосы, Гарри. – Хогвартс-экспресс такой яркий. Знаешь, Том, готов поспорить, я мог бы следовать за ним сверху на метле… – Да, Мелюзина, все цвета твоей чешуи восхитительны. Держи, Гарри, возьми её на время, она совсем подсела на комплименты. – О, Мерлин, Том, посмотри на это поле - и это озеро - и эти цветы… – Гарри, Уизли ищут тебя. Святой Салазар, эта шевелюра… теперь я понимаю, почему их фамилию узнают с первого взгляда… К тому времени, как они разобрались с поздравлениями, прощаниями и планами встретиться летом, и аппарировали обратно в их квартиру на Косом Переулке, которую им действительно удалось снова арендовать, они как раз успевают встретить свой первый закат на крошечном балконе. Он захватывает дух, все эти оттенки фиолетового, розового и жёлтого, и оба замирают в немом восхищении, забыв про купленное на пробу эльфийское вино на столе. – Мы могли иметь это годы назад, — бормочет Том позже, когда небо окрашивается в миллион оттенков синего бархата, и они, всё ещё ошеломлённые, бредут внутрь, не отходя далеко друг от друга. — Годы! Мерлин, мы были такими идиотами. – Не знаю, — говорит Гарри, его щеки красиво покраснели от вина, и, возможно, что-то еще. – Мне кажется, так было даже лучше. Том недоуменно поворачивается к нему. – Почему? – Я встречал так много людей, которые задавались вопросом, полюбили бы они свою вторую половинку без этой особой связи, — задумчиво отвечает Гарри. – Не знаю, как ты, но мне никогда не придётся задаваться этим вопросом. Даже в чёрно-белом мире я уже какое-то время знал, что был бы очень счастлив провести с тобой жизнь. На мгновение Том теряет дар речи, потому что по идее, именно он должен обладать красноречием. – Возможно, ты впервые в жизни прав, — говорит он, когда наконец ловит дыхание. — Семь лет в монохроме - ничто по сравнению с вечностью уверенности. В ту ночь Том трансфигурирует их две односпальные кровати в одну двуспальную, и вместе они познают, что значит видеть сны в цвете.

***

С годами они будут использовать друг для друга множество новых прозвищ. Том будет называть Гарри «дорогой» и «любимый». У Гарри будет кратковременная (и всё же слишком долгая) одержимость ласковым прозвищем «Томмибой». Том поздравит мракоборца Поттера с завершением программы обучения, а Гарри официально поприветствует Лорда Слизерина, когда тот официально вступит в Визенгамот. Несколько лет спустя, в ясный осенний день, они будут стоять в окружении друзей, которые стали для них семьей, и впервые назовут друг друга мужьями. Но они больше никогда не расстаются надолго, не встречаясь взглядами: ни утром, ни за чашкой чая, ни в пылу страсти, с благодарностью, блаженством и благоговением произнося имена друг друга.

***