Невыносимый

По первости с меня долго не могло схлынуть ощущение, что я где-то знатно проебался.  Началось все незаурядно, сразу подвоха и не срастил. Бяшка, мой кореш, в конце одного декабрьского дня обнаружил, что кто-то спиздил его куртку. Утром, грил, повесил на излюбленное место, а пришел — бац! — и пустой крючок. Рыскали по всей раздевалке, как две суетливых шавки. Ждали, когда рассосется основная масса зубрил. Выпытывали у полусонной вахтерши. Не нашли. Сдались. И пришлось Бяшке до родной хаты плестись в моей олимпийке, нырнув харей поглубже в ворот, обтирать предплечья и похлопывать себя по бокам. Благо, тащиться пехом было недолго, прозябнуть до соплей не успели бы. — Не ссы. Чуток осталось, — убеждал скорее себя, массируя ледяные пальцы в карманах кожанки.  Выдох, обращенный в пар, вырвался из его рта, как отстрелянная гильза. Очевидно, не слушал. Не хотел или был слишком занят мыслями, которые примерзли к его мозговине, как язык к железным качелям в лютый минус.   Я не заметил, как мы умудрились доползти. Свет из окон пробивался слабо, был тусклым и напоминал помутневший рассол в банке. От него почти не прятались тени, не исходило тепла, как то бывает, когда врываешься в дом вьюгой и тебя ждут с распростертыми объятиями. Бяшка сглотнул. До самого порога он клацал челюстями, и его сердитое брюзжание перемалывалось в дрожь. А в почти чёрных глазах разрастался звериный страх, тягучий и необъятный. Мочки ушей алели то ли холода, то ли от проступающего наружу стыда. Он посмотрел вниз, просопев в ткань спортивной куртки. Предугадывал итог и готовился к нему, прибитый безысходностью.  — Соври ей, — предложил я едва ли не дрогнувшим голосом, как всегда, зная ответ.  — Бесполезно, — хрипло, почти беззвучно.  И все было так. Когда я попрощался с ним и перед носом хлопнула входная дверь, подхваченная сквозняком, меня погрузило в кладбищенскую тишину. Снег падал бесшумно и аккуратно ложился на плечи. Я пождал губы. Подобрался. И стал вслушиваться в звуки, что протискивались через замочную скважину, выпихивались в тоненькую щелку у косяка. Дышал шумно, неровно, с частотой туберкулезника. Мне хотелось верить, что обойдется. Ругань не рубанет по ушам, не придется отсчитывать по секундам до первой затрещины. Но она жахала. И каждый раз неизменно приходилась по бяшкиному лицу. Прямо как сейчас. Шлепок от пощечины — и я закрыл глаза. Ебнуло так звонко, что слышно было даже с улицы. Под веками сразу заплодились круги. По телу разошлись ледяные мурашки. Стянулась на затылке кожа. Я спрятал голову руками и со злобой, что обваривала внутренности, сжал шапку, которая съехала на лоб. Попятился вслепую и крутанулся, усмиряя силу в кулаках. Вернулся обратно.  Нет. Черт!.. Нужно заставить себя убежать. Постараться не наделать глупостей. Но ступни казались неподъемными, а черепушку словно начинили ватой. Я отступил снова. Вдохнул. И резко, на выдохе, сорвался с места, чтобы враз отбросить сомнения. Не поддаться соблазну. Вдогонку втыкались лезвия женских возгласов, громких, как при выкрученной до упора болванки магнитолы, разъяренно-осуждающих. И звуки битья, что безжалостно отскакивали от стен вперемешку с глухими мальчишескими стонами. Олимпийка трепыхалась в ладони, как шкурка захуяченного пулей животного.  Я ненавидел его мать так же сильно, как презирал своего отца, и боялся оборачиваться. Несся прочь. Сомневался в собственных руках — они действовали на опережение. Сшибали мысли. Не ведали последствий. Знал, что не смогу сдержаться и вломлюсь внутрь, а потом… явно ничего хорошего.  Пульсация крови отбивала такт в висках, напоминающий преследование волчьей стаи. Ускорился интуитивно. Телу было не объяснить, что убежать от собственных образов в голове не удастся. И я поклялся, что отмудохаю твареныша, по вине которого все это произошло. Изуродую так, что раны зализывать будет лежа очком кверху. Он мне за все ответит.  В школе Бяша прятал синячищи под рукавами свитера. Он не показал их, конечно, но я знал, что они точно были, потому что друг изредка почесывал локти и корчился. Бяшка всегда так делал, если мать его доходила до рукоприкладства. Другим он не смог бы простить такого, зато ее всегда оправдывал.  Выбитые ли это материнским кулаком зубы или фингал под глазом — он виноватил что и кого угодно, только не ее. Как же меня с этого корежило.  Маман и в тот вечер отметелила Бяшу так, что он, по его словам, буквально летал по всему дому. Это он, что называется, отшучивался. И хотя мне было совсем не смешно, я лыбился хищнически следующие несколько уроков. Среди школяров завелся крысеныш. Мерзкая, грязная шваль. Это событие пробудило что-то глубокое во мне, голодное до мести. Нечеловеческое. Хлопнуло сигнальным выстрелом, открывающим парфорсную охоту за выблядком, что грязно играл втихую.  Мы стали перебирать имена и лица, приглядываться к потенциальным вредителям. Выискивали косые взгляды. Некоторых подозрительных личностей зажимали в углах и спрашивали за жизнь. Кормили угрозами, как поросят, которых обещали в будущем прирезать. Но было глухо, как в танке, а трусливое хуепутало, из-за какого начался дебош, не выдало себя. И я уж подумал, что сарафанное радио всех школьных чмошников — если такое, разумеется, было — разнесло весточку о наших с Бяшкой происках. Оттого паскуда и приныкалась. За неделю все горячие следы поостыли, а мы стали жить этапом холодной войны.  До поры до времени больше ничего не происходило. Однако через несколько дней появился новый повод расправиться с неизвестным ушлепком, обойтись с ним самым жестоким образом. Это окончательно вывело меня из без того шаткого равновесия.  Холод с утрища стоял собачий. Хлопьями валился снег, будто облакам вспороли брюха, и быстро заметал следы, оставленные незнакомцами. Мне пришлось встать раньше обычного и выгребать дорожку от двери дома, которая, блядь, даже не сразу поддалась — так ее завалило — до калитки. Я промерз, как цуцик, до вереницы позвонков и невозможности вдохнуть носом. Рывком вогнал лопату в сугроб и вприпрыжку вломился в коридор. Тепло шмыгнуло за шиворот, хлестнуло по щекам.  Дома пахло ничем, а из звуков — только мерное тиканье часов, доносящееся из кухни. Я взял веник — облысевшую связку прутьев, приставленную к углу — и счистил им порошу со здоровенных ботинок. Они были размера на четыре больше моих. Их еще батя носил, года два назад, и сейчас они стали едва ли не бесхозными. Однако мать все равно не дала мне их выбросить в свое время. Жалко было. Пригодятся. Я хмыкнул. Да уж, только для грязной работы и были годны эти галоши несуразные.  Отложив галик, оглядел дощатый пол, покрытый тонким половиком. У прохода с вечера валялись женские сапожки с высоким голенищем, замшевые, на меху, которые мамка берегла уже добрые десять лет. Ну, раньше берегла. Она перестала дорожить какими-либо вещами и частенько отмахивалась, если я упрекал ее в беспорядке. Мама и шубу совсем не надевала, давно не заворачивалась в свои цветастые платки с махрой. Толком не выходила никуда, кроме магазина и работы. Мне было в тягость говорить с ней о том, что с таким подходом она скоро зачахнет, в тоске и горе, какое поглотило ее, как чаща грибника. В первую очередь было сложно, потому что она не слушала меня. Игнорировала.  А еще потому что жить так, в беспамятстве и одиночестве, ей было куда проще.  Я поднял поочередно оба сапога и решил убедиться, не шатаются ли каблуки, один из которых выглядел сомнительно ободранным. Но они держались ровно, крепко. Со вздохом протер их и поставил на ветошь, где ютились мои ботинки. Я задержался на них, с досадой вспоминая про школу. Шальная затея гульнуть приятно коптилась где-то на задворках, но я махом откинул ее.  Дверь в гостиную была открыта нараспашку, и я одним глазком всмотрелся в темноту, которая сожрала пространство. Взгляд мазками ложился то на выцветшие обои, то на подоконник, дорисовывая нити гирлянд и их неровное мерцание.  Ближе к новогодним праздникам эта комната становилась самой красочной из всех, и находиться в ней было тем еще удовольствием. Откуда-то из детства подкрадывался аромат цитрусов и сладостей, и я дернулся, вспоминая. Ставить елку мамка никогда не любила — хлопот с ней, как она выражалась, «вот по сюда», приставляя ребро ладони к шее, — поэтому я внаглую тащил хвойные ветки и ставил их в облупленную вазу. Она закатывала глаза. Цокала. Хмурилась. Но ничего не говорила. Подходила молча к коробкам со стеклянными игрушками и украшала жалкое подобие ели вместе со мной.  Оборванные дождики игриво поблескивали в свете люстры, дрались за внимание аляповатые сосульки да шишки. И было хорошо. Было тепло. Было… давно. Теперь уже ничего не осталось.  Ни предвкушения праздника, ни радостного звона посуды, ни улыбающихся родителей, ни-че-го.  Сердце толкнулось в груди аккуратно, ровно на пробу. Я выдернул себя обратно, в пустое и унылое.  Мамка спала на диване, завернувшись в плед. Как пришла, так и легла, не добравшись до кровати. Все по классике. Чай ведь и ужин в холодильнике трогать не стала, но проверять не хочу. Не маленькая уже.  Переобулся и вышел, окинув напоследок ее скрюченную фигурку и раскиданные по подушке волосы. Нежелание сталкиваться с ней вытолкнуло наружу быстрее, чем я успел хотя бы немного отогреться.  Ебучая зима. Ненавидел ее за холод и лед, на котором стабильно летал каждый год. А еще за грязь вскомоченного под подошвами снега. И за то, что потел под слоями шмотья, как свинота. Меж губ уже тлела дешевенькая сигарета; дым ее вплетался в клубы пара, что вырывались изо рта вместе с выдохами. Обычно я шел тропой, которая одной развилкой заковыристо уходила в просеку, чтобы успеть нормально закурить, но сегодня ее здорово замело, и пришлось пробираться главной улицей. Минуя покосившиеся заборы, редких прохожих, что медленно плелись по своим делам, я вхолостую щелкал колесиком папашкиной зажигалки. Мороз драл щеки, кусал подушечки пальцев и очень напористо обжигал слизистую ноздрей. Ноги проваливались в рыхлое и плотное. Неочищенное. И таким оно будет вплоть до самого вечера. Хотелось шмыгнуть под воротник ртом, однако до фильтра оставалось еще несколько затяжек, так что было решено перетерпеть и вдоволь насытиться никотином. В школе последние несколько месяцев толчки проверяли с усилием легавых. Наличие вони особенно бдительные учителя улавливали почти всегда, хоть выветривайся до конца перемены, а карманы время от времени заставляли расчехлять. Припрятанные в них на первых парах бычки конфисковывали до прихода родителей. Разборок за один лишь ноябрь устроили столько, что все случаи перечислить памяти не хватит.  Не уверен, что предки дома всамделишно воспитывали пиздюков, но кожу нет-нет да покалывало от криков, которые доносились из кабинета завуча во время воспитательных бесед. Благо, мне пока везло и попадаться на куреве не доводилось. Бяшка тоже отменно шифровался, и свои чинарики засовывал в салфетку, которую потом запихивал в кроссовок. Мы шкерились в кабинках, выходя во время уроков, и делали это с умом, поодиночке и не слишком часто. Полоскали рты и прочищали глотки. Так и жили.   Одноклассники, разумеется, знали, что мы не бросали привычку и улучали моменты, но своих не сдавали. Даже Катюха, главная прилежница и староста нашего класса, помалкивала, разве что закатывала глаза важности ради и хлопала длинными ресницами. Может, побаивалась, я не исключал.  Где-то сзади начал угадываться хруст быстрых шагов. — Ромыч! — послышалось спустя секунду.   Бяшка налетел на меня со свистом и выжидающе протянул лапу. Я фыркнул. Молча достал из кармана обшарпанную пачку самокруток и протянул ему в раскрытом виде. Он лихо засунул себе одну в старенькую куртку, которую подогнал ему батя, и мы метнулись через главный вход в сторону заднего двора.  У кустов можно было нащупать слепую зону, которая не просматривалась через окна, и спокойно пыхнуть, избегая любопытных глаз. Нас укрыли густые сумерки и снег, кружащий влажным, тяжелым пухом. Я достал зажигалку и чиркнул по металлу, когда друг положил сигарету себе в рот. Бяша закрыл ладонью колеблющийся огонек и затянулся, выталкивая из под языка сизое облако дыма. Затем довольно заулюлюкал и стал рассказывать про свое вчерашнее, бытовое, нажевывая рубашку.  Я слушал вполуха, закурив повторно. Бяшка хвастался, как батек пригнал ему несколько новеньких жал для паяльника. Они были самыми простыми, медными. И ради них тот обшмонал несколько захолустных рынков в ближайшем городе, до которого добираться было тем еще приключением. Я знал, как друг жадно выпрашивал эти несчастные штукенции на протяжении года, поэтому комплиментарно качнул головой, оценив старания его отца.  Мой до такого бы не снизошел. Но я не завидовал. Это просто факт.  — Заморчился же твой старик. Респект.  Бяша радостно засиял, активно замотав башкой, и от эмоций чуть не плюнул сигаретой мне в морду.  — Да я вчера чуть не обоссался от радости!  — Тьфу тебя, блядь! — брезгливо скривился я и шмыгнул покрасневшим на морозе носом. — Давай без подробностей.  Он загоготал. Затем притих, задумавшись.  Я невольно вздрогнул. Задница уже настойчиво требовала дать по газам в место потеплее, и я начал нетерпеливо покачиваться. А еще ведь зачем-то держал в голове, что до начала первого урока у нас было ещё минут пятнадцать. Хотя на долбанную физику мне было насрать. Пришел чисто потому что к ней уж больно крепко прикипел Бяшка за последние полгода, а одному за партой ему сидеть и лабораторки писать было как-то западло. Да и дотошная преподша потом мозг ложкой есть будет за пропуск. Вредная грымза.  — Тохе, кстати, карандаши его мажорские обработал, — пролепетал он горделиво, задрав нос, и выдохнул белесый дымок. — С вашими этими цитатами теперь, на! Хошь глянуть?  Я выкинул бычок вниз и припорошил его, а руки затолкал поглубже в карманы. Плечи передернуло, между лопаток пунктиром пробежала дрожь. В кожанке было неуютно и адски холодно, пробивало аж до костей.  — Потом покажешь, — обозначил строго и кивнул в сторону угла, откуда мы недавно вынырнули. — Хорош уже лясы точить. Топаем отсюда.  Друг выбросил окурок, прочистил горло и вдруг застыл, обдуваемый ветром. Его глаза — дуло от двухстволки, направленной охотником на пушнину — сосредоточенно принялись вглядываться куда-то сквозь меня. Он иногда мог вот так пришпандориться и стоять как вкопанный. Я не придал значения и поплел обратно.  Бяша уже будто хотел присоединиться, но внезапно зашелся кашлем, застрявшим будто между трахеей и грудью, замякал-заныл междометиями. Я непонимающе обернулся и позвал его. Он оперся руками на колени, норовясь согнуться в три погибели.  — Эй! Братка, ну! — рванул к нему, чутка подобосравшись, как бы он легкие к хуям не выблевал, и тряхнул за плечо. — Давай тут, блядь, мне откинься еще!  Он грубо отмахнулся и ткнул пальцем мне за спину. Да че случилось? Я нахмурился. Обернувшись, вперился взглядом в знакомые закорючки. В предрассветной мгле терялись очертания, снежинки падали на ресницы, и взгляд замыливался. Ну, Цой и Цой, хуй с ним, жив да и молодец, подумал я. Но стоило сквозь тьму и метель увидеть нужное — меня как кипятком обдало. Кровь пульсацией подступила к вискам. Все внутри вмиг воспылало чистой ненавистью.  — Шутник, блядь. Сжал кулаки, враждебно таращась на стену. В той ее части, где кривилась подстертая с годами виселица, вырисовывалась надпись «здесь был Бяша». Над ней маячились совсем свежие по цвету стрелочка и приписка «гондон», отсылающая то ли к определенному подтексту, то ли к безграмотности автора. Впрочем, уебать надо было и за первое, и за второе.  А по соседству, там, где прежде оставалось пустое местечко, появилась моя фамилия. Рядом через тире красовалось только одно слово — пидор.  Челюсти стиснулись непроизвольно, до скрипа. — Сука… напрашивается, на! — рвано прогундосил Бяша чуть осипшим голосом, восстанавливая дыхание.  Он начал поочередно зыркать то на меня, то на разрисованную стену. Я не сводил с нее глаз. И чем дольше всматривался в эти каракули, тем отчетливее чувствовал, как напрягались желваки и закипала ярость в венах, густая и тихая. Она приятно разошлась по органам и отозвалась из глубин широченной улыбкой, от уха до уха.  — Кажись, оба мы кому-то поперек горла встали, братан, — с азартом сказал я. — Ничего. Он свое получит. 

***

Мы заскочили в класс за пару минут до звонка. Наши лица облизала неприятная желтизна света, который выцеживали из себя захудалые лампочки, через уши по вискам долбанул гомон одноклассников. Кабинет был маленьким, более широким, чем обычно, поэтому парт стояло меньше и их расстановка умещалась не в привычные три ряда, а в четыре. Когда мы приземлились на привычные места у окна, однажды выбранные Бяшей, он зашелестел своими пожитками. Те были немногочисленными и ограничивались парой тетрадок, искусанной ручкой и учебником. Единственным, который Бяша таскал на занятия — все та же физика. И даже это было больше, чем носил с собой я.   Смерив долгим взглядом пустой стул позади нас, спросил риторически: — Петров у нас в лесу заблудился, что ли? — Бяшка неопределенно пожал плечами. — Потом будет возбухать целую неделю.  — Как пить дать, на, — согласился товарищ отстраненно, на автомате. Голос его был бесцветным, лицо закаменело.  Я знал Бяшу достаточно хорошо, чтобы в тонкой линии губ различить раздражение, а по глазам прочитать плохо скрываемую ярость. Время от время он сжимал пальцы и надувал ноздри, дергал головой. Я прекрасно понимал его настроение, чувствуя, как сам едва держусь на месте из-за жажды начистить рожу каждому, кто попадется под горячую руку.  Быстрые на расправу, я и Бяша целую неделю стращали всех потенциальных зачинщиков кражи ебучей крутяшки, из-за которой тот получил звездюлей по самую жопу. И если бы нам действительно удалось хорошо припугнуть говнаря, он бы не высунулся. Так обычно и случалось. Значит, либо гада не пробрали наши вежливые наставления, либо напугали мы не того. А в том, что сегодняшний писака это тот же человек, который нашкодил неделю назад, я почему-то не сомневался.  Кому вот только надо въебать в этой проклятой дыре, чтобы найти виновника? Руки чесались до ужаса.  В сердцах трижды передушил свои мысли об убийстве, бесконечно юзгая на стуле во время урока, и почти не слушал Бяшку, что иногда подкидывал на подкорку имена. Некоторых личностей я знал только в морду, поэтому пришлось тужиться и напрягать червей извилин, чтобы вспомнить всех, кого друг имел ввиду.  Варианты отметались по мере того, как учительница чиркала мелом по доске, изображая график переменного тока. Когда прозвенел звонок, я даже не понял.  — Да Гришин это, я те отвечаю, на!  — Хуйня, — с отсрочкой перед последним слогом протянул я и качнул головой. — Я тебе еще в тот раз сказал. Вытащи мозги из жопы.  Бяша надул губу. Мне из вредности подумалось, как было бы полезно разок натянуть ее до лба, чтобы прохладную не вбрасывал попусту.  Вот доебался же. Зря причем, я был точно уверен, что его главный подозреваемый чист как сокол.  — Да некому больше, Ромыч, — не унимался он.  Он все думал на пацаненка, который случайно толкнул меня у дверей в столовку. Бяша тогда услужливо втащил ему и обматерил по самые гланды. Скажем, в качестве бонуса. Это произошло не так давно да и мотив налицо. Для Бяши, конечно. Но парень был слишком пугливым, чтобы дойти до воровства, а мы не настолько сильно его шоркнули. Я хмыкнул.  Он улепетывал вихрем в тот день и чуть не разрыдался прямо перед нами, до последнего удерживая крокодильи слезы. Такие обычно если и хулиганят, то как дети неразумные, не по-крупному. Либо подножку подставят, тип случайно, либо еще что в подобном духе. Им слишком очково впрягаться сверх меры. Короче, действительно — хуйня. Я закатил глаза и, впившись локтями в стол, взъерошил ежик на макушке. Бяшка, тоже пропитавшись атмосферой безнадеги, откинулся на спинку стула и сполз вниз. Мы зашли в тупик.  Мои размышления плавно, как кусок жира по сковородке, перетекали из пустого в порожнее. Распутывать этот гордиев узел приходилось едва ли не по волокнам, — слишком деликатный метод для человека, которому проще было бы кинуть спичку и наслаждаться кострищем. А не вот это все. Но пинаться вслепую, огрызаясь на всех подряд, оказалось проигрышной тактикой. У нас с Бяшей было достаточно неприятелей. И я даже не отвергал версию, что нашелся герой, который решил наказать нас, эдаких грешников, которые портят воздух нормальным людям. Решил показать, где наше место.  Из зарослей дум Бяшка выдернул меня резко, словно рыбак, который взбрыкнул на клеве: — А если тот голубой, на?! — шепот его прозвучал торжествующе, как будто из мешка плевел он отыскал долгожданное зерно.  Я нахмурился, пытаясь догнать. Бяшка поторопился объяснить: — Ну, помнишь, который со стишками своими…  этими… — начал было он, замявшись, как вздрогнул всей массой тела и развернулся в сторону выхода.  Дверь отскочила от стены, ухнув, и с протяжным скрипом проехалась обратно. Долговязая фигура влетела в класс с грохотом, как стихия, что прокатилась наплывом по полу и задребезжала стеклами в рамах. Со всем отпущенным природой любопытством я осмотрел опоздуна и тотчас загнал поразившую меня догадку обратно, в просторы периферии.  Антон пытался сладить со своими культями, пока закрывал дверь. Он слегка запнулся, как от подножки, но сразу выпрямился солдатиком, пустил руки по швам. Все вперили в него смеющиеся физиономии, готовые вот-вот взорваться от хохота. С галерки покатились язвительные замечания. Я и сам, разом забыв, о чем мы болтали с Бяшкой минуту назад, несдержанно прыснул.  — Извините за опоздание, разрешите войти! — одним махом проголосил он во всю глотку и выпятил вперед грудь. Еще бы честь отдал, бля.  Преподавательница, Любовь Антониновна — ворчливая бабка, способная вытащить и душу, и желудок через кишки, — посмотрела на него исподлобья. Очки скатились на кончик ее острого, словно клюв, носа. Взгляд же, как раскрытая медвежая пасть, что готова была прожорливо чавкнуть чужой плотью, злобно сбрил с Антона всю энергичность. Одной только поднятой бровью учительница пристыдила его, пригвоздила к полу, точно мотылька булавкой. Он сглотнул, и его кадык, как стрела, оттянутая тетивой, дернулся вверх.  — Уж от кого-кого, а от вас, Антон Борисович!.. — она визгливо царапнула по барабанным перепонкам, и Тоха сгорбился. Снова драму размазывать начала, старуха. Вот кого правда хлебом не корми. Только завела свою шарманку, а мне уже захотелось десантироваться через окно. Я скрестил руки на груди и цыкнул. Затем скользнул взглядом по Антону, конкретнее — по углам мордашки, таким же округлым, как и его лупы на глазах.  Точно сосна посреди пеньков, он возвышался над головами присутствующих, и внимательно соглашался со всеми причитаниями, которые навешивала на него наша дряхлая кукушка. Дескать, дюжил как мог. Он был высоким донельзя — давным-давно перегнал меня почти на целую голову, и бледным, как пустое полотно, без кровинки на лице. Гнилостно-желтое, ровно кожа циррозника, освещение пропитало каждого, кто находился здесь, и упрямо не ложилось лишь на Антона. Он выглядел инородно среди нашего сброда деревенщин, казался несуразным пятном на промокашке. Я оглядел его, шпалу чудаковатую, сверху донизу и в энный по счету раз убедился, что он не вписывался. Никогда бы не вписался. Ни складом ума, воспитанным в столичных переулках. Ни своими идиотскими принципами моралиста, который быстрее дырку в языке натрет, чем первым рванется в драчку.  Ни уж точно глазищами этими, что сами по себе выделялись на общей картине и лоснились гладью озера, в каком отражались целая тайга. И в каком сейчас словно хороводили черти.  Я сразу сообразил, что ни хрена он не раскаивался. Увидел это на дне взгляда, неловко косившего, чтобы подцепить наш с Бяшкой дуэт. Антон зыркал то на меня, то на него, и каслялся одними глазами. А между тем мастерски показывал всамделишную повинность последнего мерзавца, вовремя кивая училке. Подыгрывал ее браваде. Ай да актеришка. Я пихнул Бяшку, что позабылся окончательно и заерзал на стуле, в бок и незамысловатым движением указал на Тоху. Осклабился с намеком. Бяша понял меня без слов. Засияв пуще полуденного солнца, он приставил ладони к ушам и начал корчить дурацкие рожи. Увидев это, Антон неуловимо изменился в лице. Впрочем, это не помешало уголку его рта поползти на щеку.  — Не думайте, что вам все будут спускать с рук, раз вы хорошо пишете контрольные работы, — не унималась Любка, но, кажется, ее уже никто не слушал. Центром внимания стал Петров, выглядящий непривычно покоцанно, по-собачьи патлато. Как скособоченный фонарный столб, он ссутулился то ли от тяжести своего рюкзака, то ли от усталости слушать чушню старой кошелки. Какую-то забаву его видок добавлял, безусловно, но смешнее всего было то невдупленое выражение, с каким он в пол-оборота старался наблюдать за поведением Бяши. Тот, дурак, подначивал Тоху с моей щедрой руки клоунскими ужимками, пока Петрова поносили, как скотину, на чем свет стоит. А тому безгранично фиолетово.  Он как мог отказывал себе в улыбке. Но было очень заметно — по искривлению губ и напряженно дергающейся морщинке на переносице, — что вот-вот засмеется. Не сдержит себя.  И тут Бяша скукуруздил такое рыло, что даже я восхитился его талантом. Уткнулся лицом в ладонь, пряча дрогнувший излом рта. Антон же резко дернулся и едва успел прижать подбородок к плечу, растирая по свитеру булькающие смешки. С этого меня раздуло еще хлеще, и я чуть не скатился под парту. Любка настолько любила себя слушать, что ничуть не смутилась, когда весь класс зашуршал и воззрился в нашу сторону. Бяшке было свято поебать. Мне тем более.  — Это первый и последний раз, молодой человек, — напоследок прогундосила старая кочерга и уронила взгляд в журнал. Махры на ее лбу дрябло опустились чуть ли не на брови. — Садитесь быстрее, и так сорвали мне весь урок. Да уж не целый, не заливай, перекривлял ее я.  Тоха, поджимая губы, благодарно кивнул башкой и зашагал Гулливером вдоль рядов. Проходя мимо, на миг задел мое плечо — мышцы под одеждой лихо окоченели. Не знаю, намеренно он это или нет, но я на секунду стопорнулся. Вздрогнул. А затем, отмерев, запрокинул голову и начал тупо пялиться на него. Обводить по контуру каждое движение. Всматриваться, как в размытые кадры диафильма. Он не посмотрел в мою сторону. Нечаянно, значит.  Опускаясь на стул, Тоха пригнулся к нашим затылкам, и его дыхание, пахнущее зубной пастой, обожгло ухо: — Я прибью вас обоих. Прибью! — беззлобно, многообещающе. На улыбке.  И ведь было что-то в этой улыбке, такой искренней и приятной, что меня слегонца раздобрило, как обиженного ребенка от леденца.  Бяшка что-то шепнул в ответ и получил тычок в спину. Я не стал делать усилие, чтобы расслышать. Но по тому, как Тоха заладил поправлять беспорядок на верхней палубе, прикинул, что речь шла про волосы. Его очки перекочевали на кончик носа и грозились долбануться, и Антон машинально их поправил.  Я развернулся вперед и приютил подбородок под воротом свитера. Злость облупилась чешуей, умыкнула куда-то под плинтуса. Но и смешно уже не было. А вот как было — пока не уловил. Еще туго соображал, наверное.  Крутанул голову, как если бы хотел обернуться, и уронил взгляд вниз. Стал искать среди ножек столов недавние мысли о мерзкой крысе, будто ранее оставил их там. А те словно сквозь землю. Не судьба, видимо. Ну да и хер с ними.  Я обмяк всем телом, точно кто-то выдернул штепсель из розетки, который неделю искрился и обдавал органы электрическим током. Что-то ненадолго успокоилось, устаканилось в голове, и она стала легче. Я мельком глянул на Антона и рассеянно отметил, что все вообще вдруг стало чуть легче. Он, почувствовав на себе взгляд, вскинулся. Я хотел словить ощущение, которое вызвало во мне его выражение лица, но не смог. Оно осталось свободно парить в воздухе. Висеть между нами. Это было чем-то таким, чем с другими не поделишься. И чем-то, что обещало непременно аукнуться в будущем. Но думать об этом я решительно не собирался. Вернулся к разговору с Бяшей, пока все мысли не выветрились с концами, а я окончательно не откис.