Магия под елкой

Вечер украшен долгожданным времяпровождением наедине. Интимное спокойствие. На ёлке уже красиво мерцают гирлянды, словно пойманные в сеть звёзды: они отбрасывают тёплые блики на стены, создавая особенную атмосферу. Здесь приглушённо и темно — только переливающиеся огоньки и мягкий свет одного небольшого торшера в углу. В воздухе витают нотки хвои и цитрусовых, немного уловим тот самый сладкий парфюм, который был подарен на годовщину осенью. Камин растоплен пару часов назад, свежие дрова уже закинуты и приятно трещат. Они искали этот клетчатый плед около двух часов, гуляя по Икее, и ещё пятнадцать минут выбирали тот, который понравится обоим. Теперь они мирно лежат на нём и параллельно рассматривают пушистые ветки ели над собой. Голова Чана покоится на животе Минхо, пальцы бариста медленно и лениво перебирают пряди тёмных волос. Рядом стоят пустые кружки, в которых Минхо незадолго до этого намешал глинтвейн; Чан выпросил вторую порцию и смаковал, словно напиток богов, забавляя своей реакцией младшего. Тишина между ними густая, медовая, пропитанная комфортом. Какой-то случайный джазовый рождественский трек доносится тихо из колонок возле телевизора, но не мешает разговору, который течёт медленно, обрывками, больше состоя из смешков, вздохов и многозначительных пауз. — Глянь, — шепчет Чан, указывая на игрушку на веточке ёлки, — этот шарик больше похож на кролика, а не на кота. — Я тоже так подумал, когда выбирал его, — бормочет в ответ Минхо, слегка оттягивая кудри Чана и массируя кожу головы. В ответ от мужчины доносится довольное мычание, он усмехается и закрывает глаза. — Не удивлён, что ты его купил. Вы похожи. — Что? — Ты тоже кажешься хитрым хищником, а на самом деле безобидное пушистое создание. — Кролики тоже имеют зубы и умеют кусаться. А если сильно захотят — отобью задними лапами всю твою башку, понял? — щурится бариста на своего бойфренда. — Моя вредина, — зовёт его Чан с улыбкой и тянет руку к лицу Минхо. — Подари мне рождественский поцелуй. Их взгляды встречаются. В мерцающем свете зрачки кажутся бездонными, а улыбки — глупо влюблёнными. Расстояние между лицами сокращается почти незаметно. Минхо не сдерживает порыв лёгкой жадности и быстро наклоняется к Чану, а тот приподнимается — они встречаются посередине. Сцеловывают улыбки и приглушённый смех. Дыхание гармонично смешивается, такое сладкое от вина, со вкусом знакомого тепла от любимого. Поцелуй медленный и исследующий, никто никуда не торопится. На языке приятно покалывают нотки корицы с апельсином и чего-то глубокого, личного. Успокаивает, зарождает внутри зависимость продолжать. На Чане с Минхо мягкие свитера, парные, как и тёплые носки — синие со снежинками и красные с оленями. Обниматься кажется бесконечным действием, которое не хочется прекращать. Старший тянет на себя Минхо, они оба ложатся обратно на мягкий коврик под ёлкой, не разрывая томного поцелуя. Минхо осторожно закрадывается ладонью под чужую одежду, касаясь тёплой кожи на рельефном животе и скользя чуть выше с каждым чмоком. Чан ёрзает под ним, издаёт тихое довольное урчание, притягивает бариста ближе и углубляет поцелуй. Существовать просто в своём собственном маленьком мире прямо сейчас сравнимо с очередным праздником: лежать под сенью рождественского дерева, при тёплом свете от гирлянд и под звук трескающихся дров в камине. Они словно отрезаны от всего людского и морозного вечера за окном: там сугробы блестящего снега и фейерверки в звёздном небе. Но интереснее сосредоточиться на знакомых губах и впитывать всю излучаемую любовь до последней капли. Понимание доходит сразу, что главный подарок Минхо — вот он, здесь, в объятиях, дышащий в такт и шепчущий чувственные слова в губы. Не надоедает и можно повторять этот сценарий снова и снова. Чан растягивает пальцами осторожно, без спешки, придерживая за талию Минхо, а тот ворчит что-то непонятное ему на ухо, но, судя по тому, как парень прерывисто насаживается навстречу, говорит о явной нетерпеливости. Смешок застревает в горле, старший целует его в закрытые глаза и ровный нос, шепчет: "Потерпи немного", добавляет второй палец, вырывая парочку всхлипов из бариста. Минхо достаточно готовый после их утренних и обеденных лобызаний, но Чану слишком нравится повторять правильную последовательность и чувствовать на себе такого нуждающегося младшего, который вот уже через секунды просит сменить пальцы внутри него на член. Воздух под ёлкой, наполненный сладкими пряными ароматами, теперь заряжается чем-то почти электрическим и животным. Запах ударяет в нос: нагретая друг от друга кожа, немного пота и нотки ванильной смазки. Их поцелуи стали громкими, чеканят по комфортной тишине; шуршание нового пледа, скомканного под ними, напоминает, что тот не готов испачкаться всеми телесными жидкостями. Сейчас вовсе не до этого. Дегустация глинтвейна на языках друг друга забавляла вначале, а теперь плавно перетекает в навязчивую цель — проглотить друг друга и забрать как можно больше кислорода. Несмотря на жаркий тяжёлый воздух, Минхо пронизывает дрожь, когда подушечки пальцев Чана находят и давят на его слабую точку. Свободная ладонь Чана повторяет чужие движения и тоже закрадывается под одежду своего парня, касается соска, чувствуя, как тот тут же твердеет под прикосновением. Тихий, сдавленный стон Минхо впитывается в шею старшего. Он трётся бёдрами об живот Чана, выгибается для лучшего проникновения, но этого мало. С каждой минутой разъедает пустота и голод. — Будь тише, мой кошачий кролик, — украдкой шепчет Чан прямо в горячее ухо бариста, хотя в доме больше никого, кроме них, нет. Глаза Чана бегают по румяному лицу Минхо, ловят хмурые бровки, приоткрытый рот, то, как трепещут длинные ресницы на каждое его движение. Завораживает, жестоко гипнотизирует. Чан тонет в неземной красоте Минхо и хаосе, который он вызывает в младшем. Тонет в довольном выдохе и скулёже Минхо, когда заменяет пальцы на член, скользит ещё дальше, глубже, заполняя горячие и упругие стенки. Слегка кружит голову то, как Минхо всегда хорошо принимает Чана, слишком идеально, слишком опасно для его трезвого сознания. — Всегда так хорошо смотришься на моём члене, любимый, — голос Чана кажется пьяным и скрипучим. — Всегда такой идиот, когда открываешь свой тупой рот, — натянуто язвит Минхо. Хочет добавить что-то ещё, но вздрагивает и начинает хныкать, пряча лицо в ключицах Чана. Старший усмехается ему в волосы, устраивается на коврике поудобнее. Одна его рука покоится на бедре Минхо, чуть сжимает, а другая придерживает за поясницу, когда он начинает свои толчки — так же медленно и плавно, как поцелуи чуть ранее. Он дёргает своими бёдрами вверх, чтобы достать до дна и задержаться глубже внутри; вес тела расслабленного Минхо полностью на нём и давит обратно к полу, это не мешает. Ощущение всего податливого младшего на себе раскаляет в венах кровь, сердце работает словно поршни, вырабатывая столько энергии, сколько требуется, чтобы принести удовольствие любимому и довести до оргазма. Чан в этот момент живёт мыслью, что ему нужно сделать Минхо хорошо — его обязанность, его цель. Искушение довести до слёз и криков никуда не пропадает, но сильнее хочется нежно прижимать к себе такого открытого и беззащитного котёнка, который нуждается во внимании Чана. Они двигаются в унисон, почти лениво, как будто у них впереди целая вечность — и в эту ночь под украшенной ёлкой чувствуется именно так. Каждый толчок полон осознанного наслаждения и желания забрать всё до последнего. Трение скользкой кожи о кожу смешивается с прерывистым томным дыханием и немыми стонами, горячий неразборчивый шёпот, словно приворот на вечную любовь. Чан отзывается мычанием на все обращения Минхо, шикает, поглаживает успокаивающе спину, продолжая двигаться медленно и глубоко. — Ты — мой подарок на Рождество. Сделал его самым лучшим, — бормочет Чан в губы Минхо после их неряшливого поцелуя. — Твой ч-член, — слова дрожаще выходят из рта Минхо, пока он продолжает покачиваться на Чане, — тоже неплохой п-подарок. Дерзость Минхо поражает: это внедрено в его программу, иначе не объяснить, как у него остаётся сил язвить, почти жалко развалившись на члене своего парня. — Ох, правда? — с хитрой улыбкой интересуется Чан. Он не ждёт ответа, делая резкий толчок, выбивающий из медленного ритма. — Б-блять, Чан… — Минхо остаётся только вскрикнуть и сжать зубы. За несколько минут до наступления Рождества волна оргазма наконец накрывает их, и происходит это не со взрывом, а с долгим, почти болезненным стоном облегчения, который глушится очередным мокрым поцелуем. Они правильно сливаются обкусанными губами, им нравится быть одним целым и чувствовать друг друга на всех уровнях, даже когда оказываются такими уязвимыми и открытыми. Неприятная липкость от телесных жидкостей покрывает их тела; лёгкая дрожь, сбившееся дыхание постепенно, нехотя возвращают парней в реальность. Звон настенных часов оповещает, что уже наступило двадцать пятое. А они такие сытые друг другом, горячие и мокрые под светящейся ёлкой, как два раскрытых нетерпеливыми руками подарка. Минхо от этой мысли устало смеётся, а Чан молча и влюблённо смотрит на него, затем улыбается в ответ и целует в румяную щёку, прижимая к себе. Они лежат так ещё долго, не шевелясь в объятиях друг друга. Всё ещё липко и неудобно, но самое нужное на свете. Большего не хочется. Тихое счастье переполняет сердца, лелеет душу. На полу рядом валяются их глупые свитера и даже чей-то тёплый носок — разберутся позже. Забавно, но ёлка, потрёпанная от их хаоса и ставшая свидетельницей их раскалённой магии, смиряется и наклоняет свои ветви, будто укрывая сонных парней, тающих от тепла собственной любви. — С Рождеством, Хо-я. — С Рождеством, мой Санта.