Шрамы под фраком

-Я....буду ездить?-

-Будем надеяться, Даниэль, что вы хотя бы сможете ходить-

Жизнь разделилась на "до" и "после". Прекрасное "до" было наполнено яркими моментами из жизни спортсмена, посвятившего себя высшей школе верховой езды - выездке. Спортсмена, взявшего штурмом мировую арену, покорившего сердца любителей конного спорта своей страстью к лошадям и азартным огнём в глазах, сияющих ярче, чем золотые медали на шее. Спортсмена, нашедшего верных друзей и первую любовь в родных стенах конно-спортивного комплекса, куда пришёл почти тридцать лет назад несносным мальчишкой, не имеющим ничего, кроме завидной упрямости. "И" стало переломным моментом, разрушившим хрупкую грань между жизнью и смертью, которую Даниэль едва не переступил. Несчастный случай на тренировке лишил его всего: работы, здоровья, возможности ходить и надежд на счастливое будущее. Треск собственных костей снится мужчине до сих пор, а страшный вердикт врача, произнесённый траурным голосом, заставил кровь застыть в жилах. Оскольчатый перелом грудного позвонка, вызвавший паралич нижних конечностей. "После" стало сущим адом. Даже после операции Дан не чувствовал ног, и потеря контроля над собственным телом вызывала в нём неподдельный ужас. Ранее счастливый Даниэль, с душой нараспашку и лучезарной улыбкой, теперь сливался с мертвецки-белыми стенами больничной палаты. Мышцы лица застыли в гримасе пустого равнодушия, и со стороны мужчина был похож на фарфоровую куклу. Такую же безвольную, хрупкую и холодную, с потухшим взглядом и тьмой под глазами. Нильс всегда был рядом. Лучший друг, сокомандник, парень и теперь уже супруг практически поселился в больнице. Даниэля раздражала собственная беспомощность, когда он не мог даже поправить подушку без поддержки мужа. Дан злился, иногда срывался на Нильса, но тот проявлял неизмеримое терпение и заботу. -И в горе и в радости, помнишь?- тихо спросил Хоккли, когда Дан, уткнувшись лбом в чужое плечо, просил прощения за очередную грубость. -Ты женился на здоровом человеке, а не на инвалиде- Даниэль отстранился, опираясь дрожащими руками на предплечья мужа, несмело посмотрел на него блестящими от подступающих слёз глазами. Он не заслуживает, чтобы такой человек, как Нильс, был рядом. Не заслуживает его заботы, нежности, потому что сломал жизнь им обоим. -Когда-то давно ты показал мне, что существует другой мир, и что у меня есть душа- Нильс бережно коснулся чужой щеки, стирая большим пальцем упавшую с длинных ресниц слезинку. Руки мужчины грубые, мозолистые, и Дан доверчиво прильнул к широкой ладони, накрыл её своей и уже не сдерживал слёз. -Я не заслуживаю тебя...- прошептал Даниэль и прикрыл глаза, когда муж оставил долгий поцелуй на рыжей макушке. -Мою любовь не нужно заслуживать. Я люблю тебя безусловно, даже когда ты сердишься, потому что ты мой- так же тихо ответил Нильс и бережно обнял Дана за плечи, когда тот, морщась от боли из-за сломанных рёбер и узости корсета, скрестил руки на чужой спине, судорожно вдыхая родной запах парфюма. Даниэль чувствовал боль постоянно. Он с трудом мог повернуться с одного бока на другой, из-за слабости в руках ронял мелкие предметы, не мог напечатать текст в телефоне. Пальцы будто одеревенели, потеряли былую чуткость, движения стали рваными, лишёнными контроля, как у сломанной марионетки с оборванными нитями. После долгих восьми месяцев, казалось бы, бесконечных капельниц, болезненного лечения и пустых взглядов врачей, в одну из ночей Дан почувствовал тяжесть одеяла в области стоп. Мужчина по началу списал это на фантомную боль, о которой его предупреждал лечащий врач, и дрожащей рукой подтянул одеяло выше, но так и замер, широко распахнув блестящие от света уличного фонаря, проникающего через окно палаты, глаза. Он почувствовал текстуру пододеяльника. Его гладкую поверхность, которую сложно было назвать тактильно приятной. "Дома одеяло мягче" - в неверии подметил Дан и с силой ударил по кнопке вызова медсестры. Слёзы облегчения скользнули по острым скулам и упали на дрожащие предплечья. Он чувствует. Даниэль никогда бы не подумал, что однажды ему придётся заново учиться ходить. Никогда в своей жизни ему не было так тяжело подняться с кровати. Истощенные ноги, как обтянутые кожей ходули, дрожали под весом собственного тела. Атрофированные мышцы ныли, как после трёх часовой кардио тренировки, и при очередной попытке подняться, Дан с болезненным вскриком оседал обратно на кровать. Мужчина не боялся боли. За тридцать лет верховой езды он ломал обе руки, четыре ребра и два пальца на правой ноге. Но эта боль была другой. От ослабевших конечностей, как паутина, она распространялась по телу, задерживалась ноющим спазмом в левой части груди и оседала в подавленном обезболивающими препаратами мозге. Ничтожество. Слабак. Только идиот мог сломать спину от простого падения с лошади. Ты навсегда останешься инвалидом. Будешь прикованным к коляске до конца своей никчёмной жизни. Стоящая немым укором в дальнем углу палаты коляска мозолила глаза. Даниэль не мог даже смотреть на неё, представляя, каким жалким и беспомощным будет выглядеть со стороны, когда появится в коридоре медицинского центра или, ещё хуже, в пребольничном парке, в ней. Скрип колёс фантомным эхом раздавался в ушах, и среди жестоких голосов о своей бесполезности в голове Дан услышал откровенную брань и быстрые шаги по коридору. -.......не больница, а колония строгого режима! Вышек с автоматчиками по периметру не хватает!- обернувшись через плечо бросил ворвавшийся в палату без стука нежданный гость и захлопнул дверь. Отвыкший от громких звуков Дан скривился, но приподнял губы в слабой, но приветливой улыбке. -Тебя скоро внесут в чёрный список больницы- -С ума посходили со своими нововведениями. Скоро без QR-кода посрать, извини меня, не сходишь- выпалил возмущенно посетитель и приблизился к кровати уже спокойнее. Каждый его шаг сопровождал монотонный цокот низкого каблука сапог, от которого сердце Даниэля заходилось ностальгическим стуком. -Ну привет, бегунок- "Вспомнишь солнце, вот и лучик" - так говорят про таких людей, как Эвил Сорра. Для конников - действующий спортсмен и мастер спорта по конкуру, для детской сборной страны - тренер, а для Дана - лучший друг. Когда Эвил впервые пришёл в конно-спортивный комплекс, Даниэль в свои тринадцать лет уже выступал в юношеских ездах. Они тренировались в одно время, у одного тренера. Но в будущем пути разделились. Дан остался в выездке, а Эвил выбрал конкур и ушёл к другому тренеру. Закалённая временем, взлётами и падениями, победами и поражениями дружба сохранилась до сих пор. -Привет- тихо произнёс Даниэль, пряча в подобии улыбки гримасу боли, когда он опёрся руками на матрас и приподнялся, игнорируя чужую просьбу лежать. -Ты с работы?- -Ага. Коней выгрузил и к тебе сразу. Обещал же- улыбнулся Эвил. -Как всё прошло?- Дан любил слушать Эвила. Неважно, о чём он говорил: о работе, о соревнованиях, о тренировках, о встречах с общими друзьями, об успехах учеников. О последних он мог трепаться часами, активно жестикулируя на особенно ярких моментах тренерской жизни. Даниэль подпёр щеку кулаком, вслушиваясь в приятный голос, и не заметил, как фигура седого не по годам друга начала тускнеть, терять очертания. Запах лошадей от одежды Эвила усилился, Даниэль вдохнул его полной грудью, погружаясь в воспоминания.

***

Глубокие мозоли между безымянным пальцем и мизинцем ностальгически зачесались. Бело-голубая стена палаты за спиной полупрозрачного Эвила растворилась. Дан видел боевое поле, выкрашенные яркими красками и украшенные цветами барьеры. Гудящим эхом раздавались голоса с трибун, но фразу судьи мужчина слышал так отчётливо, будто он сидел где-то рядом с судейской будкой. "На старт приглашается Алисия Хоккли, город Тарвестон. Она выступает на лошади Империо Ви" Дан никогда не занимался конкуром. Панический страх высоты приковал его к земле с малых лет, но их с Нильсом приёмная дочь Алисия, на удивление родителей-выездников, выбрала путь прыжков. Наблюдая, как фантом его дочери на манеже перебирает повод, как колючий от преобладающей над страхом решимости взгляд скользит от одного пёстрого барьера к другому, повторяя маршрут, Даниэль невольно вспомнил тот день, когда она, будучи пятилетней девочкой, прячась за его спиной и крепко сжимая ладошками руку с изящными пальцами, переступила порог конно-спортивного комплекса. Сколько лет прошло с того момента? Почти одиннадцать.

***

-Дан, ты здесь?-

***

Выездка не привлекала её, но девочка старалась не пропускать тренировки своих родителей. Привычно скрипнув дверью, она тихо заходила в манеж, складывала руки на пыльный борт и наблюдала, как её отцы "учат лошадей танцевать". В тот день, когда хруст ломающихся костей и грохот удара кованных копыт по стене разделили жизнь Дана на "до" и "после", дочь тоже была в манеже...

***

-Даня?-

***

После долгих дней заморозков, начались тёплые дни. В то утро манеж был залит золотым светом. Солнечные лучи, как полевые мыши, зарывались в пыльный грунт, и казалось, будто манеж освещают большие прожекторы. Айзек Фостер, высокий фризский жеребец, сокращенным галопом двигался вдоль стены, и на его фоне миниатюрный Даниэль был похож на куклу. Ведомый командами чутких рук, конь перешёл в рысь, не теряя округлённой в сборе шеи, и повернул в центр манежа, постепенно снижая скорость. Под каждый темп придерживая жеребца поводом, Дан выученным движением шенкеля побуждал фриза двигаться рысью на одном месте. -Больше руки. Куда он ломится у тебя?- голос Нильса, как в храме, отражался от бортов, разносясь по всему манежу равнодушными нотами замечания. -Не нравится он мне сегодня- сбивчивым от усталости голосом сказал Даниэль, выдыхая облако пара. Ещё на разминке Зак показался ему чрезмерно напряжённым. После ряда базовых упражнений конь стал охотнее отзываться на руку, мгновенно реагировал на команды всадника, но сейчас, на пиаффе, жеребец упирался ртом в трензель и поднимал затылок, сопротивляясь. -Мне он никогда не нравился- холоднокровно отозвался Нильс, увеличивая расстояние между собой и фризом. Его жеребец, Мун Дэнсер, расслабленно вытянул шею, наслаждаясь долгожданным отдыхом после интенсивной тренировки. Мужчина никогда не скрывал своего недоверия к Айзеку. Импульсивный, неуравновешенный, вспыльчивый, он приносил немало проблем в быту, хоть и показывал блестящие результаты на соревнованиях. Сквозь нетипичный для породы горячий нрав, Дан, когда-то давно, разглядел в нём задатки звезды большой выездки. И не ошибся. Должный уход и грамотная работа под седлом научили Зака терпению и доверию к человеку, который едва доставал макушкой до его холки. Через время, в паре с Айзеком, в свои пятнадцать лет Даниэль получил звание мастера спорта, а к двадцати годам - выиграл олимпийские игры. -Не слушай этого ворчуна, Заки- закатил глаза Дан и расслабил руки, позволяя жеребцу нырнуть носом вниз и громко фыркнуть от напряжения. -Хватит на сегодня- мужчина похлопал фриза по горячей шее и привычным жестом положил повод на густую гриву. Доверился. Зак энергично двигался шагом вдоль борта, ездой налево, и не уходил с протоптанной тропинки, чувствуя прижатый внутренний шенкель. -Какой-то он нервный сегодня- подметила Алисия, когда Дан подъехал ближе к трибуне. Айзек остановился рядом с девочкой, понюхал её тёплые перчатки и выдохнул горячий воздух прямо ей в лицо. -Зак! У меня ничего нет, обжора!- -Возможно, он так реагирует на погоду. Как-то резко потеплело, ты заметила?- громко добавил Даниэль, оборачиваясь через плечо. Он успел заметить, как дочь пожала плечами и поджала нижнюю губу на его предположение, как Нильс остановился в углу, ближе к трибунам, и спешился, когда на крыше манежа что-то зашумело. Держащие всю конструкцию балки жалобно заскрежетали, когда подтаявшая на солнце снежная глыба с грохотом начала катиться вниз. И без того встревоженный резким изменением погоды Айзек в испуге шарахнулся в сторону и встал на дыбы, выпрямляясь практически под прямым углом, когда за окном начала падать подсвеченная тёплыми лучами снежная масса. Дан взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, но скатился на бок, в сторону стены. Тело одеревенело от мгновенно прошившего его испуга. Как в замедленной съёмке мужчина видел, как жеребец в панике разворачивается к нему задом и бьёт. Сквозь звон в ушах от удара затылком об стену, Даниэль услышал свист рассекающих залитый солнечным светом и пылью воздух подков. Холодная сталь мерцнула, как падающая звезда. Копыта на секунду вдавили его в борт, но силы удара хватило, чтобы, сквозь грохот ломающейся за спиной стены, Дан услышал хруст собственных костей. Мокрый, приглушённый рвущимися мышцами, но в то же время громкий, прозвучавший как неумолимый приговор в звенящей от боли и страха голове. -Папа!!-

***

-Просьба всадника подъехать к букве С!- командным голосом нарушил тишину Эвил, когда понял, что на простые просьбы вернуться с небес на землю затравленный обезболивающими препаратами мозг Дана не реагирует. Пары щелчков пальцами прямо перед бледным носом хватило, чтобы Даниэль рефлекторно отшатнулся и заморгал. -Как Алиса проехала?- на автомате выпалил мужчина, делая вид, что внимательно слушал своего собеседника. Но быстро осознал свой промах, когда пара пшенично-жёлтых глаз окинула его уставшим взглядом, но без укора. Понимающе. -Совсем засиделся в четырёх стенах, нить повествования упускаешь в простом разговоре- Эвил поднялся со стула, хотел по привычке пощёлкать суставами пальцев, но вовремя остановил себя. Так и замер, с согнутыми в локтях жилистыми руками, под немигающим взглядом рыжего мужчины, в которых отсутствовали блики больничных ламп. -Тебе бы проветриться. Сходим в парк?- -Конечно, бегу и падаю- с наигранным смешком ответил Дан. Он проводил друга взглядом в другую часть палаты и сглотнул вязкий ком в горле, когда Эвил взялся за ручки коляски и выкатил её в середину комнаты. -Нет- -Что "нет"? Врачи говорят, что тебе нужен свежий воздух и небольшая активность. Не смотри на меня так, я у Нильса спрашивал- -Открой окно. Мне этого хватит- -Хоть на мир посмотришь и птичек послушаешь, а то в больничке этой, с цербером через стенку, совсем...одичал- в своём поучительном монологе седовласый упомянул вредную вахтёршу, которую сравнивал с трёхголовой собакой из-за обвислых щек и скверного характера. Прервав свою речь, скрипнув дверцей шкафа и выудив оттуда зимнее пальто, Эвил с упрямством носорога настаивал на прогулке. Даниэль отмахивался, как мог. Придумывал сто и одну причину остаться в палате, чаще всего ссылаясь на боли в теле. Они и правда были, но беспокоили меньше, чем скребущее под зажившими рёбрами чувство стыда. Больше всего Даниэль ненавидел сочувствующие взгляды окружающих, направленные на таких беспомощных инвалидов, как он. Ненавидел себя за то, что выглядел таким жалким перед своими близкими. Ненавидел. Ненавидел. Ненавидел. -Дань, послушай меня- Эвил повесил пальто на спинку инвалидной коляски и вернулся к кровати. -Да, мне никогда не понять, какого тебе сейчас. Да, я не пойму твоих чувств и мыслей по этому поводу, но...!- повысив голос, мужчина остановил попытку Дана перебить его, и последний сомкнул сухие губы, продолжая слушать. -Я хочу, чтобы ты не сомневался в том, что произошедшее как-то повлияло на моё отношение к тебе. Ты по прежнему мой друг. Мой лучший друг, который прошёл со мной медные трубы и оловянные пули. Ты всегда протягивал мне руку помощи, так разреши мне помочь тебе сейчас- Дан верил ему. Верил, что его слова имеют вес, а не являются простой вдохновляющей речью, побуждающей травмированного спортсмена бороться до конца со своим недугом. Верил, что Эвил не осудит его за проявленную слабость. Верил, что не увидит в светлых глазах ни грамма жалости к беспомощному инвалиду, но увидит в них бесконечную поддержку и принятие Даниэля таким, какой он есть. Сломанным, бесполезным, угасающим, но живым. Парк на заднем дворе медицинского центра встретил холодом уходящей осени. Не смотря на начало ноября, в серых ветвях облысевших клёнов гулял холодный ветер, кусал щеки первым в этом году морозом. Пряча порозовевший нос в высоком воротнике пальто, Дан сидел в коляске немного по диагонали, чтобы лучше слышать Эвила из-за усилившегося ветра. Монотонный стук колёс всё ещё был раздражающим, но не настолько, чтобы Дан вновь попытался отказаться от этой затеи. -Как Алиса отпрыгала маршруты?- вернулся к незаконченной теме разговора в палате Даниэль. -Два золота. В первый день 135 чисто, 140 четыре штрафа, но время хорошее. Во второй день 145 попробовали. Четыре повала- -Расстроилась?- -Виду не подала, но я же вижу, что да- ответил Эвил, уверенно направляя коляску в центр парка, где стоял большой мраморный фонтан, а потом резко добавил, будто вспомнил. -Помешалась на разрядах. Мастера ей подавай в пятнадцать лет- -Она старается- -Она не тянет- мужчина остановил коляску возле скамейки напротив фонтана. Окруженная со всех сторон шиповником, она казалась единственным местом, где можно поговорить о чём-то личном вдали от чужих ушей. Эвилу нечего было скрывать, он специально выбрал самый долгий путь до фонтана, чтобы Дан смог привыкнуть к уличному шуму после долгого нахождения в палате. -Если бы уделяла больше времени тренировкам, то, безусловно, всё бы получилось. Но она подросток, у которого масса других забот помимо конюшни- седовласый присел на скамейку, напротив Даниэля. -Я догадываюсь, откуда такое стремление к званию- вздохнул Дан, облокачиваясь на спинку кресла. Холодные снежинки падали ему на лицо, таяли на порозовевших от мороза щеках. Мужчина вдохнул по-зимнему свежий воздух и болезненно поморщился, когда в груди укололо, а потом жгучая резь раздалась дрожью в мышцах. Больно. Для Алисии отцы стали примером дисциплины и полной отдачи своему делу. В свои пятнадцать лет Даниэль стал мастером спорта, самым юным обладателем этого звания в истории выездки, и девочка старалась достичь тех же успехов. Из-за чрезмерного внимания к своим ошибкам и строгой самокритики дочери, Дан начал замечать в её поведении признаки синдрома отличника. Это проявлялось не только в спорте, но и в учёбе, дома, в гостях, на прогулках в парке. Отголоски жизни в детском доме. -Замерз?- спросил Эвил, когда плечи Даниэля передёрнулись, вьющиеся пряди волос колыхнулись живым огнём, но не от холода, а от тревоги папы за свою дочь. К чему эти прыжки выше головы? Кому и что она хочет доказать, прыгая всё выше и выше раньше времени? Почему считает свои победы поводом расстраиваться? Услышать родной голос своей девочки хотелось как никогда, а ещё сильнее хотелось обнять крепко, но бережно, пригладить рукой светлые мягкие волосы и говорить с ней о чём угодно: о друзьях, о школе, о тренировках, о книгах и фильмах, которые они с Нильсом наверняка смотрят по вечерам. -Нет, это не от холода- Дан зачесал отросшие пряди чёлки назад, уронил ослабевшую от такого простого движения руку на колени. Эвил сощурил золотые глаза, но понимающе промолчал. -А ты как?- -Да как обычно. Ничего нового - работа, дом, работа- -Ты вроде в отпуск собирался- -Какой отпуск?! На кого я детей своих оставлю?- удивился мужчина и рассмеялся. Своих детей. Эвил обожал свою работу за то, что мог работать с разными детьми и помогать им достигать успехов в спорте. А дети любили его. За открытость, отзывчивость, доброту и заботу. Не обижались на строгость и ценили каждый его совет. У Сорры не было своей семьи, и каждый вечер он возвращался в пустой дом. Холодные стены и тишина в коридорах давили на плечи бетонной плитой, пробуждали молчавшую весь рабочий день тревогу в уставшей голове. Поэтому Эвил приезжал на конюшню раньше всех и уезжал в час закрытия комплекса. "Грустно" - подумал про себя Даниэль, но гнетущие мысли об одиночестве друга не успели разрастись в туманной от обезболивающих лекарств голове. Эвил мастерски свернул с больной темы для разговора и уже во всех подробностях рассказывал, каких трудов им с Алисией стоило погрузить Империо Ви в коневоз после завершения турнира. Алисия приехала ближе к вечеру, когда уличные фонари освещали заснеженные дорожки парка тёпло-жёлтым светом. Из коридора Даниэль услышал знакомые звуки шагов, отдающиеся ностальгической тоской в душе спортсмена. Конкурные сапоги. 37 размер. Стук каблуков, эту ускоренную волнением перед долгожданной встречей походку Дан узнает везде. После скромного стука и добродушного: "Заходи, дочь", дверь бесшумно открылась, впуская в комнату резкие запахи хлорки и медикаментов. Безразмерный халат, наспех накинутый на узкие плечи, с её небольшим ростом делал девочку совсем миниатюрной. Закрыв за собой дверь, Алиса повернулась, расплываясь в счастливой улыбке. Она не обратила внимания на перестановку в палате, на новую мебель, которую Нильс привёз сюда, когда Дана перевели из реанимации в обычную палату, даже на коляску, которую Даниэль попросил медсестру накрыть белой простынёй, чтобы не привлекала взгляд. Ярко-голубые глаза Алисы смотрели только на папу, горели искрящей из под густых ресниц радостью. -Папа!- увидев дочь, Даниэль совершенно забыл о мучащей его тело боли и протянул руки навстречу бегущей к нему Алисы. Подросток хотела прыгнуть к нему в объятия, обхватить руками крепкие плечи, но в шаге от кровати вдруг оробела, замедлилась, когда холодная голова отрезвила бьющееся от восторга сердце. "Не сделай ему больно". -Привет!- звонко протянула она, пряча волнение и страх за улыбкой, прижалась щекой к щеке папы и приобняла его за плечи. -Привет. Холодная вся- по-родительски отметил мужчина и поцеловал дочь в холодной лоб. Последняя смешно прищурилась от такого знака любви. -Как добралась?- -Пробок много, почти час ехала. Вообще весь день вверх дном с самого утра. Чуть не забыла книги, которые ты просил привезти- затараторила девушка, параллельно доставая пару книг в картонной упаковке. Дан слушал её голос с лёгкой улыбкой и подметил, что окрашенные в нежно-розовый цвет волосы слегка отросли, цвет вымылся и при холодном свете больничных ламп пряди переливались жемчужным перламутром. "Красавица". -Ещё Эвил устроил день посадки. Стремена отстегнул. Еле хожу- пожаловалась Алиса, но папа чётко слышал показную обиду в её словах. Глаза горели, улыбка не сходила с прекрасного лица, выделяя чёткую линию подбородка. -Как ты? Рассказывай. И что за книги ты заказал?- -О чём я могу рассказать, сидя в четырёх стенах?- посмеялся мужчина, принимая из рук дочери книги, молясь, чтобы она не заметила, как истончились запястья и как сильно он напрягает руки, чтобы те не дрожали. -Издания одного немецкого писателя-конника. Мы познакомились на чемпионате Европы три года назад. Обещал отправить мне свои труды, когда закончит- Даниэль отложил книги в сторону, желая уделить всё своё внимание дочери, и замер на секунду, услышав короткое "бряк" из шопера Алисы, когда та повесила его на спинку стула. Это "бряк" Даниэль слышал каждый раз, когда поднимался на пьедестал. "Бряк" звучал, когда он скакал по кругу почёта, на галопе бросая подаренный директором турнира букет в тянущую к нему руки толпу. "Бряк" раздавался, когда надевал на лоб Айзека награду, и драгоценный металл ударялся об стразы на стартовом налобнике уздечки. Медали. -Ты привезла медали с чемпионата?- -Да.. Хотела показать, но забыла про них- слегка сникшим голосом, стараясь сохранить лицо, ответила Алиса и потянулась снова за шопером. Потянув за подвесы сдержанного бордового цвета, она без особого энтузиазма протянула медали Дану, чьи зрачки подозрительно сузились, завидев бледность на лице дочери. Холодный металл привычно лёг в ослабевшие руки, сиял рифлёными краями, и цифра "1" в самом центре обеих медалей вызвала в сердце Даниэля чувство гордости. Гордость за её успехи, стремление, усердный труд, упорство и абсолютную преданность своему делу. Но что-то было не так. За десять лет Дан научился считывать эмоции дочери по её мимике, языку тела. Вероятнее всего, привычку обращать внимание на мимолётные знаки и анализировать их значение в считанные секунды привила работа с лошадьми. Сейчас мужчина видел её упавшие вперёд плечи, сложенные на коленях руки, сцепленные в замок. Отросшая чёлка не смогла скрыть задумчивую складку между бровей. Даниэль вспомнил разговор с Эвилом, зацикленность дочери на тренировках, сильную самокритику. Так продолжаться не может. -Ты молодец. Я горжусь тобой, дочь- похвалил её папа, держа медали в руках. Он говорил это искренне, и в его зелёных глазах теплилась лишь любовь и забота об Алисе. Но подросток будто не услышала его. Она отвернулась, пряча глаза, забегала взглядом по палате. Со стороны она была похожа на провинившегося ребёнка, который застыл под испепеляющим взглядом матери над разбитой вазой. -Ты в моём возрасте уже мастером был- вдруг мрачно добавила она и резко выпрямилась, откидываясь на спинку стула. Даниэль проводил взглядом её наполненное досадой движение, дёрганное и резкое, будто её ударило током, и посмотрел в её блестящие глаза. -Тебя это беспокоит?- спросил мужчина, хотя и так знал ответ на свой вопрос. Он использовал эту фразу как предлог поговорить о том, что волнует его дочь. -Ещё как! Я...плохо стараюсь- -Ты привезла две победы. Почему ты обесцениваешь свои достижения?- -Этого недостаточно! Ты в пятнадцать лет получил мастера, вписал своё имя в историю выездки, а я...не достаю- Алисия поднялась со стула, обошла больничную койку, начала бродить вдоль стеллажей и говорить, говорить, говорить. Её тень отражалась в глянцевом экране телевизора, бродила из угла в угол, иногда пропадала, когда девочка подходила ближе к окну, затем вновь появлялась и пропадала. Металась. -Я даже не кандидат- Даниэль слушал её, не перебивая. Давал возможность выговориться. Каждое её слово с отчаянным свистом било хлыстом по сердцу. Прошло много лет с тех пор, как Дан и Нильс забрали маленькую Алисию из детского дома, но девочку продолжает мучать чувство долга перед родителями, которое она пытается искупить успехами в спорте, которых добились отцы в своё время. Сколько бы раз они не говорили, что любят её просто за то, что она есть в их жизни, детские травмы продолжают тревожить её уязвимый подростковый рассудок. Мужчине честно хотелось плакать, ведь он чувствовал злость дочери на саму себя, её разочарование, её тревогу и досаду. Ты должна быть лучшей. Ты должна быть достойна своих родителей. Ты всю жизнь будешь должна им за доброту и любовь. Они дали тебе всё, а ты ничего не можешь дать взамен. -Спорт не стоит таких жертв, поверь мне- -Теперь ты обесцениваешь свои труды- -Сядь, пожалуйста, рядом- попросил Даниэль, похлопав по одеялу. Алиса заметно сникла, как будто ожидала выговора за свою несдержанность. Она подошла к кровати, опустилась на матрас и подняла взгляд на папу, когда тот взял её за руку, грея в ладони ещё холодные от мороза пальцы дочери. Вблизи он выглядел ещё более уставшим, но остался таким же красивым. Огненно-рыжие волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, а выбившиеся из прически передние пряди обрамляли бледное лицо, подчёркивали его острые углы и впалые щёки. Тени под глазами стали заметнее, взгляд матовый, и световые блики в нём были сравнимы с помехами. -Да, я всю жизнь посвятил выездке. Жил на конюшне, сбегал с уроков и работал по восемь лошадей в день. Я даже выпускной пропустил из-за соревнований- последнюю фразу мужчина выделил особенно тихим голосом, полным сожаления. -И знаешь, к чему это привело?- -Ты добился всего, к чему стремился- не сразу нашлась с ответом Алиса, чувствуя в этом вопросе какой-то подвох. -Да, но я был совсем один. Выездка подарила мне возможность заявить о себе всему миру, показать свои способности. Но рассказать об успехах, поделиться радостью побед было некому. Я так увлёкся спортом... Шёл вперед, к пьедесталу, но обернулся - и никого не увидел. Пока дети жили своё детство, я променял беззаботность тех времён на часы тренировок. Пока подростки дружили, общались, встречались, расставались, я стартовал и не видел ничего, кроме манежа, судейских будок и набата колокола- ему было тяжело не сбиться с мысли, потому что эмоции на лице дочери стремительно заменяли одна другую, как калейдоскоп. Сначала её лицо выглядело расслабленным, но последствие недавнего откровения - складка между тонкими бровями, сохранилась. Постепенно внешнее спокойствие истончилось. Ближе к середине монолога папы, она неосознанно сжала его пальцы крепче, распахнула глаза и моргала редко, будто не верила его словам. Всю свою молодость он был совсем один... И спасение от гнетущей тишины он находил в стенах манежа, в стуке копыт и скрипе кожаного снаряжения. Он не мог позволить себе передышки, и со временем разучился отдыхать, чувствовал вину за бездействие, в то время как сверстники проводили свой досуг в шумной компании. Она всегда думала, что его путь, это про стремление, упорство и безмерный труд. Конечно, эти качества его характера сыграли ключевую роль, но основным двигателем для Дана было желание как можно меньше находится в том мире, где он не нашёл себе места. -Да, спорт многое мне дал, но в то же время многое забрал: нормальные отношения с родителями, преподавателями; друзей, время, здоровье. Раньше я не замечал, что пожертвовал слишком многим ради медалей и званий, но теперь я это понимаю- мужчина продолжал держать девочку за руку, когда коснулся тёплой рукой её лица и улыбнулся тепло, мягко, слегка приподняв уголки сухих губ. -И хочу, чтобы ты тоже это поняла- Алисия долго смотрела на Даниэля. Мысли метались в голове, наскакивали друг на друга и искрились, как перебитые бурей провода. Стыд сковал всё её тело, комом застрял где то в горле, не давая сделать полноценный вдох. Но помимо оцепенения Алиса чувствовала ещё что-то. Это что-то зародилось в щеке, где папа ласково гладил нежную кожу большим пальцем. Это что-то, как согревающие нити шарфа, разрасталось, спускались ниже, по шее, растворяя сгусток тревоги и стыда, и осели в сердце, распространяясь по всему телу. Благодарность. Благодарность за то, что Дан понял её. Благодарность, что он остался молчаливым зрителем, когда она призналась в том, что считает себя недостойной всего, что имеет. Благодарность, что мужчина не полез к ней в душу, а открыл свою. Доверил ей частичку своей жизни, истории, которая оставила глубокий шрам на его сердце. Благодарность за то, что он просто рядом, что дарит чувство защиты, поддержки. За то, что любит её. Девочка осторожно подсела ближе, боясь случайно задеть больные ноги, и прижалась к его груди, пряча лицо в складках больничной одежды. Как в детстве. Согретая отцовской любовью, Алисия забывалась, не думала о подкроватных монстрах, о страшном громе за окном, о холодных стенах детского дома, куда так боялась вернуться. И сейчас хотела забыться. Дан обнял её за плечи, ласково гладил по волосам, иногда жмурясь от пронзающей спину и шею боли. Он терпел. Не мог не терпеть, когда самый дорогой для него человечек тихонько плакал, прижавшись к нему всем телом. Чужие слёзы пропитали больничную рубашку, обжигали бледную, изрезанную скальпелем и зашитую иглами кожу. Он чувствовал, как под руками содрогаются чужие плечи в приступе плача. -Я...я просто хочу, ч..чтобы вы с отцом м..мной гордились- сквозь всхлипы говорила она. -Я долж..жна быть лучшей для в..вас- -Тшшш, Лиса, тише- протянул первый слог любимого прозвища Даниэль, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как делал это в детстве. -Мы с отцом любим тебя не за медали, а за то, что ты наша дочь- Дан прижался губами к её макушке, вдыхая запах шампуня и сена. -Самая любимая, самая родная- -Я не могу ничего дать вам взамен.. Я чувствую долг перед вами... Вы столько м..мне дали, а я...не могу ничем вам ответить- -Моя девочка, твоё счастье нам с отцом намного дороже побед на соревнованиях. Ты можешь заниматься чем угодно, если тебя это будет радовать- когда Алиса вновь подняла на него глаза, мужчина осторожно вытер слёзы с её лица. Так нежно и трепетно, будто касался лепестков нежного цветка. Такого хрупкого, будто любое неловкое движение могло навредить ему. -Я люблю тебя, пап- искренне произнесла Лиса, прижимаясь покрасневшей от плача щекой к его ладони. Она почти незаметно улыбнулась, когда Дан коснулся губами её лба. Утерев глаза рукавом рашгарда, Алиса снова прижалась к папе, приобняла его за плечи. Дрожь в теле вскоре сошла на нет, и девочка притихла в его объятиях, прислушиваясь к размеренному стуку его сердца. Даниэль был рад, что им удалось поговорить. Алису больше не мучали сомнения, а Дан убедился, что прошлое до сих пор не отпустило её. Боясь снова остаться в одиночестве, девочка пыталась доказать родителям, что она может быть полезной, что не просто так живёт в их доме, что они могут гордиться ей. А Дан любил её просто так. Как родную, как родители любят своих детей несмотря ни на что. Он был готов сделать всё и даже больше для того, чтобы Лиса перестала просыпаться по ночам в холодном поту и оглядываться, боясь в темноте увидеть койки соседок по комнате, чтобы забыла то, что ей пришлось пережить в юном возрасте. Он понимал, что для этого нужно время. Много времени. Но не только оно играло главную роль в исцелении маленького человека.. Даже для Дана, взрослого человека со сформировавшейся психикой, было тяжело вспоминать то время, когда Алиса только переехала к ним. Одни кадры, где девочка боялась выйти в коридор квартиры, когда взрослые были на кухне, сменяли другие, где она смотрела на них пустым взглядом, не выражающим ничего, кроме недоверия. Тогда Даниэль видел в ней ребёнка, прожившего целую жизнь. Мужчина не сразу ощутил вкус соли на губах и резь в глазах. Боль становилась невыносимой, колкими разрядами отдавала в виски, вызывая сильнейшую мигрень. Сорваться и нажать кнопку вызова медсестры хотелось всё сильнее с каждой минутой, но он не мог. Не мог выпустить из объятий дочь, которая так нуждалась в его поддержке и силе. Эгоист. Ребёнок пришёл к тебе за помощью. Ты должен быть сильным ради неё, а не распускать сопли. Тряпка. Хуже тебя отца не найти. Ничтожество. Дан передёрнул плечами, когда дверь открылась без стука. Слезинка упала с его ресниц, живым ручьём скатилась по впалой щеке, мимолётным бликом сверкнула в чёрных глазах Нильса. Мужчина чёрной тенью замер в дверях залитой холодным светом палаты. На его бледном лице, сквозь солёную пелену, Даниэль видел усталость, но было в его взгляде что-то ещё. Что-то тёплое, заметное лишь ему сквозь внешнюю мрачную оболочку. -Сейчас скажет, что сырость развели- со смешком шепнула Алиса папе и выпрямилась под пристальным взглядом отца. Черты лица мужчины смягчились при виде дочери. -Не скажу- ответил брюнет и приблизился к больничной кровати. Алиса несолидно шмыгнула носом, вытерла мокрые щеки рукавом и зажмурилась, когда Нильс коснулся губами её щеки. -Привет всем- -Привет- тише, чем обычно, сказал Даниэль и выдавил измученную улыбку. Уголки его губ дрогнули, когда очередной спазм прошил его тело насквозь. Желваки заходили на бледных щеках. Нильс дотронулся рукой до плеча мужа в знак поддержки, бегло осмотрел комнату и обратился к дочери. -Лис, можно тебя попросить дойти до буфета в левом крыле центра и купить папе яблочный сок? Возьми карту в моём пальто- -Конечно, я быстро!- девочка торопливо поднялась с матраса и вышла из палаты, хлопнув дверью. Сквозь жуткую мигрень Даниэль слышал знакомый стук сапог по кафельному коридору. Помутневшим от боли взглядом, Дан безучастно наблюдал, как муж врезал кулаком по кнопке вызова медсестры так, что с выбеленного потолка посыпалась штукатурка, как сел напротив и осторожно притянул к себе, успокаивающе поглаживая дрожащие лопатки. -Зачем?- один вопрос. Всего один, но Дан прекрасно понимал, что имел в виду Нильс. Ткнувшись покрывшимся испариной лбом в крепкое плечо, рыжий глубоко задышал, пытаясь хоть как-то облегчить болевые ощущения. -Я не хотел её пугать. Чтобы...чтобы она не волновалась- запнулся на вдохе Даниэль. -Как ты догадался? Ты же только зашёл...- -Я чувствую, когда тебе больно-

Твои глаза напротив.

Я не против сдаться тебе.

И лунный свет скользит по щеке...

Даниэль знал, что у них какая-то особенная связь. Невидимая, неосязаемая, но скрепившая их сердца на века. Она трещала от напряжения во время их ссор, пульсировала чувственной нежностью при встречах. А сейчас она пела. Сквозь её неторопливый мотив, Дан заметил, что режущая на части его тело боль становится тише. Было ли это результатом введённого медсестрой препарата, или радость встречи с мужем была сильнее физических мучений, он не думал. Он смотрел. Смотрел в глаза тому, кто своим присутствием разгоняет тёмные тучи. Тому, чьи горячие руки согреют даже в самые лютые морозы. Чьи глаза, режущие всех стальными лезвиями, обретали мягкость лишь для близких.

Остановить бы время..

Искры в глазах, в руке рука.

Остановись, мгновенье...

В чужих объятиях становилось легче дышать. Голоса, истошно вопившие в голове, затихли. Он потерял место в сборной, возможность ходить, но самое ценное осталось с ним - семья. Люди, ради которых стоит жить. Пускай в инвалидной коляске, но жить. Жить и видеть, как течёт время, как осень сменяет зима. А близкие рядом. В любую погоду, в любое время. Ради них стоит бороться, быть сильным не потому, что должен, а потому что может. Может вытерпеть, может перенести эту боль, заглушить злые голоса в голове и встать.

Только любовь, только любовь...

И огромное небо над головой.

Только любовь, только любовь...

И тихо в сердце поёт прибой...

Про любовь, любовь...

Только любовь, побеждает любовь.

Побеждает любовь,

Только любовь...

-Привези мне, пожалуйста, эспандеры. Я возвращаюсь-