Леденцы, зубы и прочие новогодние чудеса

АКТ I

      Промозглый декабрь, превративший землю в безмолвную пустошь, окутал чащу тяжелой сыростью, заставляя деревья коченеть под гнетом ледяного, пропитанного моросью воздуха. Обнаженные стволы, похожие на почерневшие когти, тянулись вверх, к нависшему свинцовому куполу небосвода, и по их морщинистой коре безостановочно струилась холодная вода, падающая вниз с глухим, ритмичным звуком, напоминающим редкое сердцебиение умирающего мира.       Насыщенный паром воздух, оседая на коже липкой пленкой, при каждом вдохе заполнял легкие густым привкусом озона, смешанным с ароматом мокрой древесины и тяжелым, затхлым запахом близкой реки. Обретая пугающую плотность, бархатный мрак затапливал пространство между стволами, скрадывая любые расстояния и стирая границы форм, отчего блуждающий взгляд лишь скользил по лоснящейся коре, всякий раз теряясь в этой всепоглощающей чернильной глубине.       Но даже беспросветная мгла способна раскрыть свои тайны терпеливому наблюдателю, стоит лишь взору привыкнуть к плотной завесе и вычленить из хаоса теней то, что таилось в глубине. Вдалеке, разрывая однообразное полотно ночи, возник стремительный блик, совершенно чуждый этому застывшему миру. Ослепительно белая искра неслась через дебри, с неестественной легкостью перелетая с одной влажной опоры на другую, словно бледный призрак, танцующий над черной бездной.       Белое свечение, поначалу казавшееся лишь обманом уставшего зрения, обретало плоть, превращаясь в гибкий силуэт. Он бесстрастно проносился сквозь сплетения мокрых ветвей, полностью игнорируя вязкое сопротивление ночного воздуха. Фигура двигалась плавно и неразрывно, удерживая постоянный, выверенный темп, словно глубокое речное течение: в этих движениях не было ни единого лишнего рывка, лишь бесконечное, мягкое устремление вперед, оставляющее после себя едва заметный шлейф потревоженной тишины.       По мере приближения это туманное видение распадалось на отчетливые детали, выдавая в стремительном призраке леса человеческую природу: плотный серый жилет облегал торс, надежно защищая грудь, а лицо пряталось за гладкой фарфоровой поверхностью маски, напрочь стирающей любые эмоции и превращающей воина в безмолвную тень. Однако даже этот безликий фасад отступал на второй план перед копной взъерошенных пепельно-серебристых волос, которые, казалось, впитали в себя свет невидимой луны и теперь сияли в темноте холодным ореолом.       Порой даже отточенное годами мастерство уступает коварству умирающей природы: стоило лишь на долю секунды довериться почерневшему от влаги дереву, как ствол под ногой издал предательский, надсадный хруст. Ветки хлестнули по лицу, пытаясь удержать падающего, но тело камнем рухнуло во мрак подлеска, где мягкая, пропитанная водой подстилка приняла его с жестким равнодушием, заставляя грязь разлететься веером темных брызг. Тишина леса вновь сомкнулась над упавшим, лишь тяжелое дыхание нарушало покой этого сырого склепа.       — Черт… — сорвалось с губ ругательство, полное раздражения на собственную неуклюжесть.       Каждое движение теперь требовало усилия воли: он тяжело поднялся, ощущая, как намокшая одежда тянет плечи к земле, словно сам лес пытался удержать его в коленопреклоненной позе. Жидкая грязь медленно стекала по серому жилету, оставляя на ткани холодные дорожки, пока шиноби, повинуясь привычке, стягивал с лица забрызганную землей маску АНБУ. Черная перчатка принялась методично, с какой-то болезненной тщательностью оглаживать холодный фарфор, слой за слоем стирая бурые разводы и возвращая белизну застывшим чертам.       — Сегодня просто не твой день, Какаши… — выдохнул он, обращаясь к пустоте, чувствуя, как слабый голос мгновенно тонет в вязком, равнодушном безмолвии чащи. — Или тебе просто нужно отдохнуть…       Он замер, прикрыв глаз, позволяя секундной слабости накрыть его с головой, но тут же резко выпрямился, стряхивая наваждение.       — Нет, нужно вернуться, нужно успеть до полуночи… — слова срывались с губ как бессвязный шепот, становясь тем единственным ритмом, под который ноги еще соглашались идти. — Они ждут… Скорее всего, ждут…

***

      Скрытый Лист, сбросивший с себя накопившийся груз минувших дней, замер в тихом предвкушении, готовясь встретить будущее в состоянии безупречной, первозданной свежести. Знакомые извилистые улочки, омытые усердными стараниями жителей во время ритуального очищения, дышали обновлением, а влажный асфальт, впитавший в себя сияние праздничных огней, превратился в зеркальную гладь. По этой темной воде скользили, переливаясь, жидкие золотые отблески бумажных фонарей и цветных витрин, создавая под ногами второе, перевернутое небо, полное теплых звезд.       Над черепичными и деревянными крышами плотным, душистым покрывалом висел густой аромат праздника. Морозный воздух стремительно смешивался с пряным паром, вырывающимся из сотен кухонных окон: это был сложный, многослойный запах наваристого рыбного бульона, соленого соевого соуса и гречневой лапши, которую сейчас варили в каждой семье как символ долголетия. К этим сытным нотам примешивалось благоухание мандариновой цедры, терпкий дух рисового вина и едва уловимый, но стойкий шлейф древесного дыма, поднимающегося из некоторых печных труб вертикальными столбами в безветренную высь.       Каждое жилище в эту ночь превратился в маленькую, неприступную крепость света. Над порогами, словно немые стражи, висели тугие обереги из грубой, золотистой соломы, в которую были вплетены зеленые листья папоротника и оранжевые корки мандаринов — символы бесконечной жизни. Белые бумажные ленты, закрепленные на этих узлах, едва заметно трепетали, улавливая малейшее дыхание ночи, и этот тихий шорох звучал как шепот древних богов. Эти знаки, призванные отпугнуть старые беды и пригласить удачу, придавали обычным жилым кварталам вид нарядного, готового к таинству храма. Пространство между домами наполнилось скрытым, радостным напряжением — коллективным ожиданием полуночи, когда сама деревня, объединив тысячи сердец, замрет, чтобы услышать первый очищающий удар колокола.       Какаши тенью скользил по верхнему ярусу деревни, оставаясь невидимым наблюдателем чужого праздника. Взгляд, привыкший вычленять угрозу, теперь невольно цеплялся за фрагменты мирного бытия. За одним окном размытый силуэт отца подбрасывал ребенка к потолку, и даже сквозь стекло, казалось, просачивался звонкий детский смех. В другом — женские руки расставляли на столе лакированные чаши, и пар от горячей еды оседал на стекле белесым налетом, скрывая семейную идиллию от посторонних глаз. Там царил уют, недосягаемый и священный, сплетенный из простых разговоров и запаха горячего ужина.       Контраст между этим золотистым миром и его собственной реальностью был мучительным. Грязь, налипшая на одежду в лесу, превратилась в тяжелую корку, а сырая ткань, пропитанная лесной гнилью липла к телу ледяным компрессом, вытягивая остатки тепла. Несмотря на то, что температура едва ли опустился ниже нуля, промозглая сырость пробирала до костей куда злее любого мороза. Челюсть внезапно свело судорогой, и зубы выбили мелкую, предательскую дробь.       Тонкая ткань маски пропиталась ледяной влагой и неприятно холодила кожу, но Какаши лишь привычно поправил ее, пытаясь унять внутреннюю дрожь, что зарождалась где-то глубоко в груди. Его взор оторвался от чужих окон и устремился вперед, туда, где среди сотен огней горел один-единственный, нужный ему свет. Он знал: не эти семейные очаги манили его. Он бежал к другому источнику тепла — к тому, чье присутствие обещало отогреть не только замерзшие руки, но и душу.       Стремительный бег замедлился и сменился плавным, почти бесшумным скольжением, стоило лишь знакомым очертаниям возникнуть из туманной дымки впереди. Скромное трехэтажное здание с широкими нависающими балконами и шершавыми стенами цвета мокрого песка не пыталось соперничать с кричащей роскошью центральных улиц. Оно стояло в тенистой глубине квартала с молчаливым достоинством старого ветерана и знало истинную цену тишине. Обветренная штукатурка фасада была испещрена мелкими трещинами и напоминала грубую кожу, а увитые спящим плющом водосточные трубы словно вросли в тело дома и стали его неотъемлемой частью.       Большая часть окон смотрела на праздничный мир черными и незрячими провалами, ведь многие обитатели этого места сейчас мерили шагами чужие земли и исполняли свой долг вдалеке от теплого очага. Однако дом вовсе не казался покинутым или мрачным благодаря нескольким жилым квартирам, наполнявшим ночной воздух приглушенным сиянием. Скупой и рассеянный свет с трудом пробивался сквозь плотную ткань задернутых штор и казался драгоценными каплями тепла, застывшими в серой породе бетона.       Редкая россыпь огней на темном фасаде напоминала далекие созвездия, но лишь одно из них манило настоящим теплом. Какаши безошибочно отыскал взглядом знакомые очертания окна, где сквозь полупрозрачную занавесь пробивалось мягкое янтарное сияние. На фоне этого золотистого пятна отчетливо выделялся цветок в глиняном горшке, чьи листья доверчиво касались холодного стекла. Этот простой и мирный образ мгновенно наполнил тело новыми силами и вытеснил из памяти ледяное дыхание ночи. Там, за надежными стенами, царил покой и ждала возможность наконец сбросить тяжесть прошедшего дня.       Вот она, заветная дверь квартиры «136» — маленькая обитель, обещавшая долгожданный покой. Рука в черной перчатке сама потянулась к холодному металлу ручки, но замерла в сантиметре от цели, пальцы дрогнули и медленно разжались, так и не решившись коснуться гладкой поверхности механизма.       Он окинул себя быстрым оценивающим взглядом, и увиденное заставило его скривиться под маской. Грязь покрывала форму сплошной коркой и осыпалась на пол мелкими сухими комьями при каждом вдохе. На фоне воображаемой картины светлой и уютной прихожей он выглядел пугающим призраком, вылезшим из болотной трясины.       «Нельзя нести эту мерзость внутрь».       Жгучая волна стыда ударила в лицо при мысли о том, как грубо он мог нарушить границы ее безупречного убежища. В своем нынешнем обличье промокшего до нитки бродяги он казался себе ходячим сгустком хаоса, способным запятнать саму атмосферу тихой радости, царящую за этой дверью. Какаши с отвращением ощущал, как высыхающая корка земли и листьев стягивает кожу лица, превращая его самого в подобие глиняной статуи, лишенной тепла и жизни.       «Мне нужно смыть это все… А только потом…» — с горечью подумал он, заставляя себя сделать шаг назад, в привычную, безопасную тень. Разум, холодный и расчетливый, требовал отступить, чтобы не осквернять собой этот чистый мир.       Но сердце… этот неугомонный, упрямый авантюрист, бившийся в груди, имело совсем другие планы. Оно не признавало правил приличия, ему было плевать на запекшуюся грязь и кровь. Оно трепетало лишь перед одним — перед той самой, до боли знакомой пустотой одиночества.       Пальцы в черной, перепачканной землей перчатке, наперекор приказу рассудка, легли на безупречно гладкий металл ручки.

АКТ II

      Дверь отворилась с удивительной легкостью, не издав ни единого скрипа, словно дом сам приглашал его внутрь. Какаши сделал неуверенный шаг вперед и бесшумно притворил за собой створку, отсекая ледяное дыхание коридора.       «Не закрыла дверь… Опять забыла… Или ждала…»       Он застыл, оглушенный внезапным уютом. Тепло небольшой прихожей ударило в лицо, как поцелуй, заставляя зажмуриться. Чувства, оцепеневшие от холода, начали медленно, болезненно оттаивать, возвращаясь к жизни и начиная различать оттенки окружающего мира. Воздух здесь был густым, влажным и невероятно вкусным.       «Она ждала… Это все… наяву…»       Аромат слоился, как теплый пирог. Сначала — мощная волна горячей еды: насыщенный дух вареного мяса, соленость водорослей, острота зеленого лука. Запах заботы, запах ожидания. Он был повсюду, он пропитал стены и мебель.       «Не слышу ее… Перебивает… Слишком пряно… Нет, вот же она…»       Какаши пришлось сосредоточиться, отсекая лишнее, чтобы найти то, ради чего он действительно вернулся. С большим трудом, на самой грани восприятия, сквозь плотную завесу кухонных ароматов, просочилась тонкая, едва уловимая струйка ее собственной свежести — родной запах, который был для него дороже любого, даже самого изысканного ужина.       Шиноби замер у двери, не позволяя себе даже снять тяжелые сандалии, чтобы скрип половицы не разрушил хрупкую магию момента. Он прислушался, и его обостренное до предела восприятие начало жадно исследовать пространство, выхватывая из тишины малейшие признаки жизни. Ему не нужно было видеть ее, чтобы знать где она находится и что делает, — звуки рисовали в темном воображении отчетливую и живую картину.       «Тихо… Слишком тихо для обуви… Босиком?.. Зимой…»       Вместо привычного шарканья тапочек до него доносились лишь мягкие и почти беззвучные касания. Это был влажный звук теплой кожи, соприкасающейся с лакированным деревом пола, — легкие шлепки босых ступней, которые он узнал бы из тысячи. Она двигалась плавно и неслышно, словно переняла у него часть его собственных навыков. К этому добавлялся едва уловимый шелест ткани, но это был не жесткий хруст накрахмаленного фартука, а мягкое трение старого застиранного хлопка.       «Моя футболка… Она надела мою… Не по размеру…»       Этот знакомый звук просторной одежды, скользящей по хрупкому телу, отозвался в груди щемящей нежностью. Затем эту интимную тишину разрезал звонкий и ритмичный перестук — нож танцевал по деревянной доске в быстром темпе, нарезая что-то хрустящее и сочное.       «Готовит… Сама… Удивительно…»       Этот сухой звук сменился другим, более глубоким и низким. На плите что-то активно кипело, вода в большой емкости ходила ходуном, и крышка кастрюли время от времени издавала тонкий металлический звяк, выпуская наружу клубы горячего пара. Все эти звуки сливались в единую мелодию ожидания и говорили о том, что она не просто готовит еду, а наполняет этот дом жизнью, пока его нет рядом.       — Я дома… — прошептал парень и удивился тому, как хрипло и неуверенно прозвучал его собственный голос.       Веселая дробь ножа о дерево споткнулась и затихла, оставив после себя звенящую пустоту. Какаши прикрыл глаза и живо представил, как девушка застыла посреди кухни с широко распахнутыми глазами, пытаясь отделить реальность от надежды. Она наверняка затаила дыхание, жадно вслушиваясь в каждый шорох квартиры, и боялась, что этот долгожданный звук окажется лишь игрой ветра, плодом воображения или сладкой галлюцинацией уставшего от одиночества сознания. Он знал это выражение её лица — смесь недоверия и робкой веры, готовой вот-вот вспыхнуть ярким пламенем.       Мир, затаившийся было в ожидании, вдруг ожил. Глухое эхо босых пяток, отбивающих по полу сумасшедший ритм, разорвало вязкую тишину коридора.       — Какаши… — радостный возглас опередил ее появление.       Она затормозила резко, всем телом подавшись вперед. Знакомая черная футболка, давно потерявшая былую насыщенность цвета от бесконечных стирок, сидела на ней как инородный, но уютный балахон. Растянутая ткань, все еще хранящая форму его плеч, мешковато свисала с хрупкой фигуры, скрывая изгибы и пряча бедра в темных складках мягкого хлопка. Из-под широкого подола виднелись лишь обнаженные ноги, казавшиеся в полумраке коридора неестественно белыми. Девушка замерла, впиваясь в него взглядом, и в глубине ее расширенных зеленых глаз блеснул тот самый, ни с чем не сравнимый свет узнавания, способный разогнать любую тьму.       — А я… — фраза оборвалась на высокой ноте, словно кто-то резко схватил ее за горло.       Девушка замерла, не закончив движения. Ее рука, только что тянувшаяся в приветственном жесте, теперь с притворной небрежностью уперлась в стену, будто она решила именно сейчас, посреди коридора, принять самую непринужденную позу в мире.       — Лора?.. — Какаши склонил голову набок, и с его мокрых волос сорвалась тяжелая капля. Его глаз сузился, пытаясь разгадать этот странный перформанс.       Она молчала. На побледневшем лице медленно, но верно расцветала пугающая пунцовая заря, а губы растянулись в широкой, совершенно деревянной улыбке, которая должна была означать: «Все под контролем, я просто наслаждаюсь моментом». Однако грудная клетка под черной футболкой ходила ходуном в панических, безрезультатных попытках втянуть хоть глоток спасительного воздуха.       — Лора, что случилось? — в голосе шиноби прорезались первые нотки тревоги.       Вместо ответа она лишь отчаянно замахала ладонью и еще шире выпучила глаза, продолжая изображать полное спокойствие, пока предательский румянец превращался в опасную синеву.       — Лора!       Осознание ударило его молниеносно. Забыв о налипшей грязи, о ледяной воде и собственном обещании не касаться её, Какаши в мгновение ока сократил дистанцию. Он скользнул ей за спину тенью, и его запачканные в глине руки жестким замком сомкнулись на её животе, прямо под ребрами. Это был выверенный и методичный прием: резкий, мощный рывок вверх и на себя, призванный вытолкнуть воздух из легких живым поршнем.       Тело девушки дернулось от неожиданного импульса, и изо рта, со свистом рассекая воздух, вылетел маленький, блестящий леденец. Он с веселым звоном ударился о противоположную стену и, подпрыгивая, покатился по паркету, сверкая в полумраке как драгоценный камень.       Шиноби не разжал объятий, пока не почувствовал, что ноги девушки обрели твердую опору, и лишь затем позволил ей прислониться спиной к стене, беря на себя часть ее веса. Пальцы парня скользнули по золотому каскаду волос, убирая непослушные пряди с лица, чтобы удостовериться, что румянец на щеках вызван смущением, а не удушьем.       — Я смотрю, ты подготовилась, — протянул он с мягкой насмешливостью, кивнув на злополучный леденец, сиротливо лежащий в углу. — Предновогодние конкурсы? Оригинально…       Лора жадно глотала воздух, пытаясь унять бешеное сердцебиение и собрать рассыпанные осколки собственного достоинства. Она уперлась ладонью в стену, отталкиваясь от нее как от трамплина, и приняла предложенную, пусть и грязную, руку помощи. Выпрямиться было нелегко, но желание оставить последнее слово за собой оказалось сильнее физической слабости.       — Это была чистой воды импровизация, — хрипло, но с вызовом парировала она, выпрямляя спину и глядя на него сверху вниз с видом победительницы. — Я рада, что тебе понравилось.       — Да уж… Я в полном восторге, — выдохнул шиноби, медленно выпрямляясь. Он сощурился в привычной манере, выражая смесь усталой иронии и облегчения.       Девушка, чьи щеки уже вернули себе здоровый цвет, теперь смотрела на него с нескрываемым любопытством. Она склонила голову набок, и золотистые пряди упали на лицо, скрывая лукавую улыбку.       — Ты похож на… — она задумчиво постучала пальцем по подбородку, обходя его по кругу, словно диковинный экспонат в музее. — На снеговика, которого лепили из грязи во время оттепели… На огромную, ходячую кучу компоста… На неудавшийся эксперимент гончара, который просто выкинули в реку… На старый стоптанный сапог, выловленный из самого глубокого болота… На…       — Я понял, Лора. Образ сложился, — мягко прервал он этот поток красноречия, поднимая руки в примирительном жесте, с которых тут же осыпалось несколько соринок.       Девушка тихо рассмеялась, но веселье в ее глазах тут же сменилось сосредоточенностью опытного ирьёнина. Она шагнула ближе, игнорируя запах леса, и ее взгляд стал цепким и серьезным.       — Душевая свободна, вода уже горячая… Чистое белье лежит стопкой справа от раковины, а аптечка спрятана в нижнем ящике тумбы, — она внимательно сканировала открытые участки его лица и рук, пытаясь разглядеть под коркой грязи возможные кровоподтеки или порезы. — Помощь нужна? Спину потереть или раны обработать?       — Нет, — качнул головой Какаши, чувствуя, как благодарность смешивается с желанием поскорее смыть с себя этот день. — Я справлюсь сам.       Скинув тяжелые сандалии АНБУ, парень быстрым шагом направился в сторону ванной, ощущая себя неуклюжим великаном, который вторгся в хрустальный замок: с его одежды сыпался лесной сор, отмечая движение по коридору черным, грязным пунктиром. Но невидимая сила заставила его резко затормозить ровно посередине пути.       «Всё-таки не дождалась…» — догадка вспыхнула тихой, согревающей нежностью, заставив уголки губ дрогнуть в скрытой улыбке. Какаши медленно повернул голову к двери, за которой пряталась его личная, пока ещё совсем маленькая вселенная. Этот мир за порогом оставался для него непостижимой загадкой, полной ежедневных открытий и того особого, чистого света, к которому он так стремился сквозь мрак. Шиноби чуть подался вперед, почти касаясь косяка, и внимательно прислушался, словно пытаясь просочиться сквозь плотные волокна дерева, чтобы выловить из тишины тот самый отголосок другой жизни.       «Прости, я опять опоздал…»       Он прижался лбом к прохладной, гладкой поверхности двери, прикрывая глаз. Барьер был тонким, но сейчас казался непреодолимым. Из глубины комнаты донеслось уютное, едва слышное «мышиное» шуршание — скрип пружин потревоженного матраса, звук сбиваемого в комок одеяла и сладкое, тягучее причмокивание во сне.       «Ворочается… Слишком беспокойно… Не может найти места… Жар? Начинается простуда? Или тот кошмар вернулся…?»       Воображение, испорченное тяжелым жизненным опытом, мгновенно нарисовало худшее: лихорадочный румянец на пухлых щеках, испуганно распахнутые в темноте глаза. Рука Какаши сама собой дернулась к створке, готовясь мгновенно ворваться внутрь и защитить, спасти, обезвредить невидимого врага. Он резко вскинул взгляд на Лору, ища в её лице подтверждение худшим опасениям, уже набирая воздух, чтобы спросить, не нужна ли аптечка, не нужна ли помощь…       Но девушка лишь покачала головой, и в полумраке коридора её глаза сияли насмешливым, но бесконечно теплым пониманием. Она отделилась от стены, бесшумно подошла ближе и, перехватив его зависшую над дверью грязную руку, сделала успокаивающий жест ладонью — «тише».       — Отставить панику, папаша, — мягко, но уверенно произнесла она шепотом. — Никакой лихорадки, никаких кошмаров, никаких скрытых угроз. Просто очень крепкий сон ребенка, который вымотался, три часа кряду карауля одного непутевого, грязного джонина у окна. Она рисовала твой портрет на запотевшем стекле, пока не уснула прямо на подоконнике.       Лора тепло улыбнулась и развернула его за плечи в сторону ванной:       — Иди в душ, смывай с себя это все… Твоя принцесса никуда не денется до рассвета, а вот если ты разбудишь её в таком виде — ночные кошмары ей точно обеспечены.       — Я быстро, — бросил он через плечо, уже переступая порог ванной комнаты и на ходу расстегивая крепления жилета.       — Ага… Да… — насмешливо фыркнула девушка, упираясь ладонями в его лопатки и окончательно заталкивая «грязного джонина» внутрь. — Жду на кухне…

АКТ III

      Легкий, ритмичный топот босых ступней выбивал по лакированным доскам кухни перебор: от шипящей сковороды к столу, где звякало стекло, от стола — к открытым полкам за специями, и сразу же — к подоконнику, где остывал готовый бульон. Воздух гудел от звуков: звонкий перестук керамики, шуршание бумажных пакетов с чаем, мелодичный плеск воды. Запахи сплетались в тугой, дурманящий узел — терпкость сочного лимона мешалась с пряной горечью лаврового листа, сладковатым духом жареного кунжута и прохладой мяты, которую, казалось, только что растерли в ладонях. Каждое её движение поднимало в воздух едва заметные частички муки или сахарной пудры, которые кружились в свете лампы, как золотая пыльца.       — Не торопись… — голос прозвучал низко и расслабленно, гася эту неудержимую энергию. — Все уже и так прекрасно…       Какаши медленно, словно ленивый кот, вошёл в кухню, принеся с собой облако пара и едва уловимый аромат мыла. Тяжело опустившись на подушку у низкого столика, он с облегчением вытянул уставшие ноги.       Стоило ему сесть, как ощущение тесной казенной квартиры исчезло окончательно. Вокруг него дышало и шелестело настоящее зеленое царство, превращающее стандартную кухню в подобие тайной летней веранды, чудом уцелевшей посреди зимы. Горшки и кашпо захватили всё свободное пространство: они теснились на подоконнике, оккупировали полки и даже свисали с потолка на плетеных шнурах, создавая живой изумрудный полог.       Среди глянцевых, широких листьев монстеры и причудливых кружев папоротников, создающих густую тень, опытный взгляд сразу выхватывал следы профессии хозяйки. Рядом с капризной декоративной орхидеей, чьи корни торчали из горшка серебристыми змеями, скромно зеленел кустик лекарственной мелиссы, источающий лимонный дух при малейшем сквозняке. На верхней полке, словно солдаты в ряд, стояли горшочки с алоэ-вера — незаменимым помощником при ожогах и порезах, а в углу, в массивной кадке, раскинул свои ветви фикус, чей ствол был заботливо обвит побегами целебного плюща.       Теплый свет лампы, проходя сквозь эту многослойную листву, дробился на сотни причудливых теней, окрашивая стены в мягкие травянистые тона. Здесь пахло не только едой, но и влажной землей, нагретыми листьями и какой-то неуловимой летней свежестью, заставляющей забыть, что за тонким стеклом окна воет ледяной декабрьский ветер. Это был крошечный оазис жизни, который Лора вырастила наперекор бетонной серости общежития джонинов.       — О-о-о, ты без маски… — протянула она, и нож в её руке замер над пучком зеленого лука.       Лора медленно, с нескрываемым удовольствием осмотрела его с ног до головы, словно разворачивала блестящую обертку долгожданного сюрприза. Контраст с тем «куском грязи», что вошёл в квартиру двадцать минут назад, был разительным. Теперь перед ней сидел не уставший воин, а просто мужчина — домашний, теплый и опасно притягательный.       Влажные пепельно-серебристые волосы, освобожденные от протектора, в беспорядке спадали на лоб, с кончиков некоторых прядей срывались прозрачные капли, оставляя темные пятнышки на плечах простой белой футболки. Свободные черные штаны лишь подчеркивали его расслабленную позу. Но главным магнитом был, конечно, открытый профиль: тонкий шрам, пересекающий левый глаз, аккуратная родинка на подбородке и спокойная линия губ, которую обычно скрывала плотная ткань.       — Это уже новогодний подарок? — её глаза хитро блеснули, скользя по его лицу.       Какаши подпер щеку кулаком, устраиваясь поудобнее среди подушек, и позволил губам растянуться в ленивой, обезоруживающей улыбке. Без маски его эмоции казались ярче, осязаемее, словно с него сняли не только ткань, но и слой привычной сдержанности.       — Это только часть подарка, — бархатисто отозвался он, и в его голосе прозвучала многообещающая интонация, от которой воздух на кухне стал, кажется, еще горячее.       Щеки девушки тронул легкий румянец. Она фыркнула, пытаясь скрыть смущение, и резко развернулась обратно к столешнице, пряча от него лицо. Снова застучал нож, превращая стебли лука в аккуратные зеленые колечки, которые горкой ссыпались в кипящий бульон.       — Прости, особо не успела подготовиться… — пробормотала она, склонившись над доской чуть ниже. Плечи под черной тканью его же футболки, которая была сейчас на ней, виновато опустились. — Смены какие-то сумасшедшие. В госпитале перед праздниками всегда аншлаг… Я даже толком убраться не успела, всё на бегу…       — Совсем всё плохо? — лениво поинтересовался он, не сводя с неё внимательного взгляда и с удовольствием наблюдая за тем, как её бедра покачиваются в такт быстрой нарезке.       — Ну как тебе сказать… — Лора издала странный, булькающий смешок и томительно медленно, смакуя каждое движение, повернулась к нему. В одной руке был зажат пучок зелени, а в другой угрожающе сверкал внушительный шеф-нож.       — Госпиталь, закрытый корпус АНБУ… — начала она, слегка покачивая острием в такт своим словам, словно дирижерской палочкой. Твои коллеги — это просто песня. Очаровательные люди. Особенно когда отходят от наркоза.       Она сделала неопределенный жест рукой с укропом, описывая в воздухе небольшую дугу, будто очерчивая границы палаты.       — Характерные пациенты… — продолжила Лора, и её голос упал, становясь тише. — Они очень не любят, когда их трогают. Даже если это перевязка или проверка дренажа. Рефлексы быстрее разума: ты ему градусник, а он тебе — захват запястья.       На секунду маска циничного хирурга спала, обнажив глубокую, щемящую грусть. Лора опустила взгляд на блестящее лезвие в своей руке, словно увидела в металле отражение чужой боли.       — Они просыпаются уже в защите, Какаши. Тело реагирует быстрее сознания. Ты тянешься к ним с бинтом, с помощью, с… добром, — она поджала губы, подбирая слова, — а они видят угрозу. Пытаются перехватить руку, вывернуть кисть, найти оружие под подушкой…       Какаши отвел взгляд, чувствуя, как внутри кольнуло неприятное узнавание. Шиноби слишком хорошо знал эти палаты. Белые стены, запах стерильности и тошнотворное чувство беспомощности, когда тело реагирует на любое движение рядом быстрее, чем включается разум. Ей было жаль их. И его тоже. Но это «жаль» не унижало, а обволакивало странным теплом.       Заметив, что атмосфера стала слишком густой, Лора тряхнула головой, прогоняя наваждение.       — Но в целом, — она назидательно качнула ножом в воздухе, — у меня всё под полным контролем. Я научилась уворачиваться от захватов быстрее, чем они успевают понять, где находятся.       — Под контролем? — переспросил Какаши, и его бровь красноречиво поползла вверх. Губы растянулись в широкой, наглой ухмылке. — Под таким же безупречным контролем, как и двадцать минут назад в коридоре? Ну, когда ты вела неравный бой с леденцом и проиграла?       Повисла театральная пауза. Лора медленно прищурилась. Нож в её руке импозантно указал острием точно в грудь Хатаке.       — А-а-а… — протянула она сладким, тягучим голосом, в котором слышались нотки угрозы. — Ты ходишь по острию, мой дорогой супруг. Причем буквально. Еще одно слово — и в супе вместо укропа окажется чей-то длинный язык.       — Угрозы? Мне? — Какаши даже не подумал сдвинуться с места. Напротив, он вальяжно потянулся, закинув руки за голову и демонстрируя невозмутимое, граничащее с наглостью спокойствие. — С учётом того, в чьих руках находится оружие, я чувствую себя в абсолютной безопасности.       Он лениво скосил глаз на её «боевую стойку» и тихо хмыкнул:       — Лора, если ты попытаешься нанести удар с таким хватом, то с вероятностью девяносто девять процентов ты просто вывихнешь себе большой палец. А оставшийся процент я ставлю на то, что рукоять выскользнет, и ты случайно порежешься.       — Ладно, живи, — великодушно махнула рукой Лора, окончательно откладывая нож в сторону. — Некогда мне с тобой возиться, у меня тут кульминационный момент.       Она вернулась к плите, где в густом пару происходила какая-то магия. Ловким движением девушка подцепила щипцами тяжелый пучок гречневой лапши. Темные, глянцевые нити тянулись из кастрюли бесконечным потоком.       — Вот, смотри, — с гордостью прокомментировала она, укладывая эту дымящуюся гору в глубокую керамическую пиалу и заливая прозрачным бульоном. — В этом году получилась ещё длиннее, чем в прошлом. Я специально тесто не резала до последнего, вытягивала как могла.       Она водрузила огромную, исходящую жаром чашку перед Какаши. Порция была такой внушительной, что ею можно было бы накормить небольшой отряд джонинов.       — Ешь, — беспрекословно скомандовала Лора, усаживаясь напротив и подпирая подбородок ладонями. Её взгляд стал внимательным и серьезным. — А я буду смотреть. И не вздумай перекусывать нити. Это чтобы жизнь у тебя была длинная-длинная, как эта бесконечная лапша.       Какаши опустил глаза в тарелку, где плавали идеально ровные полоски теста, потом перевел взгляд на свои ладони, покрытые мелкими шрамами от тренировок и миссий, и, наконец, посмотрел на жену.       — Вот значит как… — протянул он, перехватывая палочки и подцепляя несколько нитей. — Оказывается, всё это время моя жизнь зависела от длины приготовленной тобой лапши, а не от моих отточенных рефлексов и боевых навыков?       — Минуточку! — возмущенно вскинула палец Лора, и её глаза округлились от праведного негодования. — Не упрощай! Не только от лапши. Это, так сказать, физическое закрепление результата. Но у меня комплексный подход!       Она многозначительно подняла указательный палец вверх, к потолку:       — Я, между прочим, ещё за тебя в храме молюсь каждый раз, когда прохожу мимо. Кидаю монетку и звоню в колокол так, что монахи вздрагивают. А ещё посылаю правильные запросы во вселенную! — она активно покрутила кистью в воздухе, изображая сложный процесс отправки ментальных сигналов. — Визуализирую, как ты возвращаешься домой целым, невредимым… Во-о-от! Так что неизвестно еще, чья защита крепче — твоего жилета или моего ментального купола.       Она сделала многозначительную паузу, наклонилась ближе и прошептала с едва сдерживаемым смехом:       — А еще я сегодня апельсины по дому катала.       Какаши замер с палочками в воздухе. Лапша тихо шлепнулась обратно в бульон, подняв фонтанчик брызг.       — Апельсины? — переспросил он с неподдельным интересом. — Катала?       — Да-а-а, — важно кивнула Лора, уже с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. — Вкатывала их через порог. Это древняя примета, привлекает удачу и богатство в дом. Представь: я, на четвереньках, с мешком цитрусовых, гоняю их по коридору, как сумасшедшая, и приговариваю: «Удача — в дом, Какаши — живой».       Она уткнулась лбом в сложенные руки и рассмеялась — звонко, заразительно, до слез, сама не веря в абсурдность сказанного.       Какаши смотрел на трясущуюся макушку девушки, на выбившиеся золотые пряди, на эту нелепую огромную футболку, и чувствовал, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с горячим ужином.       — Вот оно что… — проговорил он с бесконечной нежностью. — У тебя очень… Специфичный… подход к этому вопросу.       Лора подняла на него заплаканные от смеха глаза, шмыгнула носом и снова приняла строгий вид:       — Меньше слов, Хатаке. Лапша стынет. Втягивай своё долголетие…       И Какаши сдался. Он подхватил палочками бесконечную нить собы и приступил к выполнению сложнейшего задания. Это требовало определенного мастерства: лапша действительно была непомерно длинной. Ему приходилось втягивать её с равномерной скоростью, стараясь не забрызгать бульоном поверхность стола и сохранять при этом остатки достоинства.       — Быстрее, — подгоняла она шепотом. — Не прерывай поток!       Несмотря на пугающий объем порции, дно чашки показалось удивительно быстро. Опыт скоростного поглощения пищи во время миссий, помноженный на искренний голод, сделал своё дело. Какаши с тихим стуком опустил пустую миску и выдохнул, чувствуя приятную тяжесть в желудке.       — Миссия выполнена, — отрапортовал он, лениво откидываясь назад. — Судя по количеству съеденного, я теперь обязан прожить как минимум лет триста.       — Ну, триста не обещаю, — Лора довольно сощурилась, — но на ближайший год я тебя застраховала по полной программе. Как тебе лапша?       Парень медленно отставил посуду, выдержав мастерскую паузу, промокнул губы салфеткой, и с абсолютно серьезным лицом, глядя прямо в глаза собеседнице, выдал:       — Если честно… Немного пересолено.       В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как за окном свистит ветер, и как где-то в недрах Лоры закипает возмущение, грозящее сорвать крышку её терпения.       — Пересолено? — переспросила она неестественно ровным голосом. — Ты только что съел огромную порцию лапши, выпил весь бульон, и теперь говоришь мне, что было пересолено?       — Ну, совсем чуть-чуть, — Какаши показал пальцами крошечное расстояние, продолжая балансировать на краю пропасти с беспечностью самоубийцы. — Видимо, молитвы и апельсины отвлекли тебя от дозировки соевого соуса.       Лора опустила голову, глядя на него исподлобья. Её зеленые глаза потемнели, превращаясь в два опасных изумруда. Она медленно наклонилась к нему через стол:       — Я знаю тебя, Хатаке… — прошептала девушка зловещим шепотом, в котором клокотала едва скрытая, но всё же наигранная злость. Её пальцы впились в край столешницы. — Ты блефуешь. Ты манипулятор. Ты специально это делаешь. У тебя не получится вывести меня из себя в такую ночь. Я — кремень. Я — само спокойствие. Я…       Она так увлеклась самовнушением, буравя его взглядом, что не сразу заметила, как пространство за окном наполнилось гулким, вибрирующим звуком. Первый удар колокола донесся откуда-то издалека, возвещая наступлении нового года.       Глаза Лоры метнулись к часам на стене. Стрелки слились в единую вертикальную линию, указывая точно в зенит.       — Ой… — её воинственный пыл погас мгновенно, лицо вытянулось в комичном изумлении. — Уже… Наступил…       Резкий старт с низкой позиции оказался ошибкой. Нога предательски зацепилась за изогнутую ножку столика. Девушка споткнулась, взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, исполнила сложный акробатический пируэт, чудом избежав встречи носа с полом, и с грохотом врезалась в книжный стеллаж.       Какаши даже не успел дернуться, чтобы поймать её, всё произошло слишком стремительно.       — Я в порядке! — донеслось из угла, где Лора уже шуршала чем-то в темноте. — Пострадала только гордость!       Через секунду она вынырнула обратно, растрепанная, с горящими глазами и победной улыбкой, прижимая к груди небольшой сверток. Прихрамывая, но не сбавляя темпа, она вернулась к столу и торжественно, с легким придыханием, положила перед ним коробочку, упакованную в темно-синюю бумагу с серебряной лентой.       — Вот! — выдохнула она, падая обратно на подушку и потирая ушибленный палец. — Успела… Пока колокол еще бьет… С Новым годом, вредина. И только попробуй сказать, что подарок тебе не понравился!       Какаши внимательно осмотрел сверток, отыскивая край скотча. Подцепив его ногтем, он принялся медленно, миллиметр за миллиметром, отгибать бумагу. Шиноби старался действовать максимально бережно, чтобы не повредить красивую упаковку. Синий глянец наконец поддался, открывая взгляду то, что скрывалось внутри.       — Что-о-о?!.. — почти выкрикнул он. — Книга… Моя любимая… «Приди, приди, Рай»… Лимитированное Новогоднее издание? В твердом переплете?!       Он благоговейно, дрожащими пальцами коснулся корешка.       — Не может быть… Где? Как?! Говорили, что тираж ограничен десятью экземплярами на всю страну! Джирайя-сама даже не анонсировал старт продаж…       Лора прикусила губу, отчаянно пытаясь сохранить серьезное выражение лица, но её плечи уже предательски подрагивали.       — Ну, скажем так… Мне сказочно повезло, что твои литературные вкусы, эээм… весьма специфичны, — протянула она, старательно разглядывая потолок, чтобы не встречаться с ним взглядом. — В книжном творился полный хаос. Люди буквально дрались за новые исторические романы, за последний томик поэзии…       Она выразительно посмотрела на пеструю обложку, на которой были изображены подозрительно переплетенные силуэты на фоне фейерверков.       — А эта книга стояла совершенно одна. Посреди огромной полки с надписью «Бестселлеры». Гордая, оранжевая и абсолютно неприступная. Вокруг неё образовалась такая… санитарная зона отчуждения метра в полтора. Люди обходили её по дуге, боясь даже смотреть в ту сторону. Когда я её взяла, продавец посмотрел на меня с такой невыразимой жалостью… Он даже спросил шепотом: «Девушка, вы проиграли спор? Или вам просто нужно что-то, чтобы печь разжечь? Бумага там плотная, гореть будет хорошо».       Парень пропустил едкую шутку любимой мимо ушей. Его совершенно не волновало общественное мнение. Главное сокровище было у него в руках.       — Они просто не понимают высокого искусства, — буркнул он с видом непонятого гения. — Люди видят только обложку, но не способны узреть глубину философского конфликта внутри.       — Высокого искусства? — фыркнула она, прикрыв глаза ладонью. — Какаши, я листала её, пока стояла в очереди. Там на третьей странице герой рассказывает о своих любовных похождениях… В красках…       — Ты вырываешь из контекста, — парировал он с невозмутимым видом знатока, нежно поглаживая корешок книги. — Но все равно спасибо… Это лучший подарок. Ты даже не представляешь, как я рад.       — А я-то как рада, что угадала с подарком! — протянула Лора, смахивая выступившие от смеха слезы.       Какаши, явно тронутый её вниманием, вдруг нахмурился, вспомнив о чем-то важном. Он похлопал себя по карманам и, недолго думая, выудил оттуда небольшой, небрежно свернутый тканевый узелок. Вид у свертка был такой, словно он прошел войну — собственно, так оно и было. Ткань была серой, местами потертой и подозрительно напоминала лоскут от стандартного бинта.       Он молча положил этот «презент» на стол перед Лорой, прямо рядом с глянцевой обложкой эротического романа.       — Это… мне? — с сомнением уточнила она.       — Тебе, — кивнул Какаши, с интересом наблюдая за её реакцией.       Девушка осторожно, двумя пальцами, потянула за край ткани. Узелок поддался, материя развернулась, являя миру содержимое.       Она моргнула. Потом ещё раз. Наклонилась ближе, будто не веря своим глазам, и снова выпрямилась.       — Это зуб… — выдохнула она осипшим голосом, забыв, как дышать.       — Ага, — кивнул Какаши, отправляя в рот какую-то закуску со стола.       — Настоящий…       — Мой собственный, — с ноткой странной гордости подтвердил он, постучав пальцем по своей щеке. — Выбили на этой миссии… Там была суматоха, я не успел спросить имя обидчика.       Девушка сидела, оглушенная этим «подношением». Подарок лежал перед ней белесым укором праздничной суете. В голове вихрем проносились тысячи тревожных вопросов: «Есть ли осколки в десне?», «Не повреждена ли челюсть?», «Было ли сотрясение?», «Обработал ли он рану или так и ходил с открытой лункой по лесу?». Слова застряли в горле колючим комом, мешая сделать вдох.       — Прости, — Какаши виновато почесал затылок, неправильно истолковав её молчание. — Я просто не успел подготовить нормальный подарок. Магазины закрыты, да и времени не было… Подумал, это хотя бы… искренне? Часть меня, буквально.       — Ты дурной, Каши… — прошептала она, и глаза её предательски наполнились влагой. — Какой же ты невыносимый и сумасшедший.       Девушка судорожно втянула воздух, пытаясь унять дрожь в руках.       — Ты вернулся, — её голос окреп, наливаясь уверенностью. — Ты успел. Ты сидишь здесь, рядом со мной, в новогоднюю ночь. Живой. Целый…       Она запнулась, переводя взгляд с его лица на белую косточку на столе.       — Ну… почти целый, — нервный смешок сорвался с её губ. — И ты просишь прощения за то, что не успел сходить в магазин?! За то, что не купил мне какую-нибудь безделушку, пока тебя пытались убить?       Лора протянула руку и аккуратно, с трепетом, взяла зуб, прижав кулак к груди, прямо напротив сердца и крепко зажмурившись.       — Этот зуб… — прошептала она, открывая глаза. — Это лучшее напоминание о том, что ты смог вернуться ко мне.       Она мягко кивнула в сторону закрытой двери детской, откуда доносилось мерное сопение и причмокивание.       — Я ценю всё, что ты мне дал, и продолжаешь давать каждый день. Я и мечтать не могла о том, что сейчас имею. О семье. О доме. О том, что кто-то будет мчаться сквозь лес с выбитым зубом, просто чтобы успеть поесть со мной пересоленной лапши.       За окном, в мире, который на эту ночь решил забыть о боли, взрывался праздник. Стекло мелко вибрировало от далеких, раскатистых хлопков фейерверков, расцвечивающих небо над Конохой в немыслимые цвета. Где-то там, внизу, смешались в единый гул восторженные крики толпы, звон посуды и песни пьяных от счастья людей. Жизнь там не просто шла — она бурлила, переливаясь через край, яркая, громкая и беззаботная.       Но здесь, в полумраке кухни, тишина стала другом и товарищем.       — Дал...? — эхом повторил Какаши, и его голос слегка подёрнулся.       Он медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и темный, устремился в сторону коридора. Туда, где на безупречно чистом полу остались грязные, уродливые разводы от его сандалий. Туда, где он стоял всего полчаса назад — промокший, пахнущий грязью и кровью, принесший в это светлое убежище лишь холод и мрак ночного леса.       Шиноби отвернулся к окну, закрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от этого зрелища, и вслушался в постороннюю радость, чувствуя себя бесконечно чужим на этом празднике жизни.       — Вот, значит, что тебя тревожит…       Лора поднялась из-за стола — бесшумно, плавно, как поднимается туман над рекой. Она обошла его, но не остановилась напротив, а опустилась рядом, нарушая границы его личного пространства с той естественностью, на которую имела право только она. Теплые руки мягко скользнули по его напряженной груди, замыкаясь в кольцо на спине. Впервые за этот долгий, бесконечный вечер она обняла его по-настоящему — не в шутку, не мимоходом, а всем телом, прижимаясь щекой к его сердцу, словно пытаясь впитать в себя его дрожь.       — Ты — душа моя, Какаши Хатаке… — прошептала она, и горячее дыхание обожгло его кожу сквозь тонкую ткань футболки.       Лора на мгновение замерла, спрятав лицо в складках его одежды, чувствуя, как горят собственные щеки от такой откровенности, но отступать было некуда.       — И я… — Она запнулась, смутившись собственной смелости, — я люблю тебя.       Весь воздух разом покинул легкие парня. Секунда, другая… и вдруг напряжение, державшее его позвоночник стальным стержнем, исчезло. Он обессиленно, всем весом оперся на хрупкую девушку, позволяя ей принять эту ношу, его усталость, его тьму.       Шиноби уткнулся носом в изгиб между шеей и плечом, жадно, до головокружения вдыхая её запах — смесь сирени, ромашкового чая и той самой неуловимой, живой теплоты, которой пахнет только любимая женщина.       — За что? — глухо спросил он, касаясь губами её кожи, и голос его дрогнул, выдавая бездну неуверенности.       Этот вопрос мучил его годами. Он знал цену своим навыкам, знал цену своей жизни на черном рынке, но не знал, какова цена его души. Он привык, что уважение нужно заслужить, звание — заработать кровью, а доверие — выкупить преданностью. Но любовь? Что он сделал такого, чтобы заслужить этот дар?       Рука Лоры скользнула вверх, пальцы зарылись в его еще влажные волосы, мягко перебирая серебристые пряди.       — Без причин, — ответила она просто, и в этой простоте была непомерная мудрость молодой девушки.       — Без условий. Для любви не нужны условия, Каши. Любят просто потому, что человек есть. Потому что он дышит. Любовь не нужно заслуживать, для любви не нужны подвиги.       Она на секунду замолчала, поглаживая его по затылку успокаивающим, ритмичным движением, и добавила:       — За что-то можно только ненавидеть. Ненависти нужны причины, ей нужны оправдания. А любовь… она просто случается… Как снегопад.       Словно повинуясь её голосу, за окном в свете фонарей закружились первые белые хлопья. Крупные, пушистые снежинки плавно спускались с чернильного неба, ложась на грязную, измученную декабрем землю. Они укрывали серость, прятали следы, превращая истерзанный мир в чистое, девственное полотно.       Он дышал поверхностно и редко, упрямо загоняя рвущиеся наружу чувства обратно в клетку, запрещая себе слабость даже здесь, в самом безопасном месте на земле. Одна-единственная слеза, вобравшая в себя всю тяжесть пережитого дня, все же сорвалась с длинных, белесых ресниц шиноби. Она прочертила горячую, обжигающую дорожку по его щеке и упала на ключицу девушки, скатившись под ворот его же футболки, надетой на неё.       — Ну, ты поводов для ненависти мне пока не давал, — промурлыкала она спокойно, глядя куда-то поверх его плеча. — Зуб принес, лапшу съел, не хамил… Так что придется тебе терпеть меня до самой глубокой старости, мой дорогой.       Она сделала паузу, задумчиво накручивая пепельный локон на палец, и добавила уже с легким, звенящим смешком:       — Имей в виду, жилплощадь твою я не освобожу, даже не проси. Я слишком удачно расставила здесь цветы.       Какаши не шевелился. Он жадно ловил каждое слово, каждое прикосновение, чувствуя, как ледяная корка вокруг сердца, намерзавшая годами, дает трещину, выпуская наружу живое тепло.       — Понятно… — пробормотал он, уткнувшись ей в шею, и уголки его губ, скрытые от её взгляда, дрогнули в улыбке. — Придется смириться.       Он чуть отстранился, лишь для того, чтобы заглянуть в её сияющие глаза.       — С Новым годом, Лора.       — И тебя, Каши… — она нежно провела ладонью по его щеке, очерчивая линию скулы, стирая последние тени сомнений. Её глаза светились, отражая далекие огни фейерверков, и в этом отражении он видел свое будущее — спокойное, теплое и, вопреки всему, счастливое. — Добро пожаловать домой.