суженый-ряженый, приходи наряженный

      Первые дни — нет, пожалуй, недели и даже месяцы после её появления в Натлане нельзя было назвать самыми удачными. Нужно было срочно вникнуть в текущую обстановку, убедиться в готовности всех племён принять неотвратимое сражение лицом к лицу, не раз и не два провести не самую приятную беседу: но Мавуика справлялась. По сути, не могла поступить иначе.       Все мысли о прошлом, что могли бы её терзать, отступали на второй план под гнётом навалившейся усталости и приятного удовлетворения от качественно проделанной работы. Только спустя много часов, посвящённых выстраиванию полной, продуманной до мелочей стратегии, что раскинулась перед ней заборчиком стрелок и чёрточек на громадной карте местности, Мавуика наконец смогла отвлечься и мысленно отметить галочками пару вопросов, касавшихся её прошлых товарищей — как они закончили свою жизнь? Родили ли многих детишек, которым она бы стала сводной тётей — или же всё время провели в погоне за боевой славой? Да это и не так важно, самое главное — исполнили ли они все мечты из тех, о которых с таким упоением рассказывали?       Про тех, кто был более или менее известен, из свитков удалось узнать почти сразу: где-то её губы складывались в мягкую, светлую улыбку, где-то она гасла — жизнь на то и жизнь, чтобы всем отвешивать горя и радостей по-разному. Но даже после полуторачасового допроса изнемогавшего хранителя, перетаскавшего для неё целые монолиты из архивов, многих имен Архонт так и не нашла — даже Бирам, вождь Повелителей Ночного ветра, знавший об этом столько, сколько, наверное, не ведомо и половине Натлана в целом, только развёл руками и предложил ей обратиться к той, что ближе всех из них общается с духами, выдав ей её тайное прозвище.       Так вышло, что отчего-то та, что прозвали бабушкой Ицтли, вполне себе оправдывала прозвище, сколько бы ему ни противилась — поэтому за выяснением обстоятельств Мавуика решительно направилась прямо к ней в секретно доложенное ей логово.       Они уже были знакомы; меньше сезона прошло с тех пор, когда Архонт вернулась, но меньше дня прошло, прежде чем об этом все узнали — бабушка Ицтли была одной из первых, кого она повстречала на своем новом пути. Тогда шаманка бегло сдвинула брови к переносице, вяло и как-то потеряно потрясла её руку в знак приветствия, что-то пробурчала и просидела всё собрание с явной неохотой — в голову Мавуики закрались подозрения, что чем-то нелюдимую отшельницу, возможно, она косвенно задела — ну, скорее, вызвала приступ легкого раздражения от необходимости присутствовать в людской среде.       Архонт не спешила себя обвинять: найдется много тех, кто захочет это сделать, за них работу выполнять нельзя ни в коем случае — и просто всякий раз, когда выдавалась возможность, доброжелательно шаманке кивала, проронив пару дружеских слов, не настаивая на каком-то продолжении.       Бабушку Ицтли, стоит заметить, такое вполне устраивало, поэтому, беря в учёт какие-никакие, но установившиеся отношения, Мавуика решила, что заявиться к ней тремя часами после рассвета будет прекрасным и весьма дипломатичным решением.       Увы, такого взгляда на жизнь вывалившаяся спросонья в мятом спальном платье Ситлали не разделяла, и, не разлепляя глаз, прокляла её, на чём весь белый свет стоит, и вдобавок насыпала еще более извилистых, даже ей незнакомых оскорблений.       Наконец прозрев, шаманка зарделась и ойкнула, втянув голову в шею и пропустив её вперёд. — Чем услужить могу Архонту? — полюбопытствовала Ситлали, что-то почти незаметно, на её, видимо, взгляд, пытаясь отпихнуть ногой в самый угол. — Чего желаете?       Стоило Мавуике рот открыть со своим непритязательным «я бы хотела», как бабушка Ицтли встрепенулась, обтёрла ладони друг о друга и вынужденно призналась, что совсем «позабыла о приличиях» — жестами её подталкивая идти дальше, Ситлали то задёргивала бусеничные шторы, запевшие деревянной капелью, то взмахивала пестрым одеялом, накрывая что-то неопределённое в углу плотной вуалью. — Ну вот, порядок, — встряхнув руками, объявила шаманка, засопев носом. — Мы к таким великим гостям не готовы — тут тебе не пир на весь мир, ни даже лепёшки с перцем.       Ситлали огляделась по сторонам и вздохом подтвердила выдвинутую гипотезу. — Авось что-то да наскребу, а ты осматривайся пока, осматривайся, — почти что неловко отпихнув её в сторону, бабушка Ицтли уж чересчур торопливо засеменила в сторону маленькой кухоньки, спрятанной в гостиной — один котелок, да и тот на полу притулившийся; стопка тарелок, прямо рядом с которыми ножи разными сторонами валяются — ловушка для вора, не иначе; и хвостатые полотенца, выглядывающие отовсюду, где только можно было спрятать кухонную утварь.       Мавуика, прислушиваясь к законам гостеприимства, последовала данному совету молча: с интересом огляделась, примечая те же обереги — ловцы снов, что делали и в её время, и задолго до её времени; костяные свистульки и амулеты, каждый с резной головой завриана на вкус и цвет, палочки для благовоний, только совсем незнакомые — привезённые, что ли? — и, конечно же, жестяные баночки с самыми чистыми, самыми пигментными красками.       Взгляд Архонт задержала на резном обсидиановом ноже, грубо обтёсанном, как клык татанказавра — прищурилась и спросила, не оборачиваясь: — В это — в наше время вернулись к жертвоприношениям?       Испуганно брякнула посуда. — Тьфу, — выругалась шаманка, и Мавуика рефлекторно расправила плечи, выпрямила спину и приподняла подбородок, — нет, нет такого в этом доме и отродясь не было. Духи мои не жадные, потерпят.       Понимающе кивнув, девушка не сразу сообразила, что со спины её жеста можно было не разглядеть — и украдкой бросила взгляд на копошащуюся в недрах своей сокровищницы Ситлали. Та, видимо, почуяв чужой взор, замерла с тарелкой в руке и, помедлив, спрятала её в шкафчик и обернулась, прикрывая легкий беспорядок спиной. — Ой, а знаешь ли ты, отчего ж так много жертвоприношений было? — беловолосая шаманка вскинула брови, зыркнула на неё с хитринкой в блестящих радужках, и лапки-морщинки расчертили мягкие треугольнички у её век. — Потому что единственное, что ценным было тогда — это жизнь. Ничем тогда не дорожили так сильно, ни дружбой, ни любовью — ну, тёмные времена, что уж там, ни я, ни ты их не застали, так пусть и идёт себе тихо такое лихо.       Хмыкнув самой себе и не дождавшись ответа, Ситлали метнулась вправо, к громадному рундуку и, с грохотом отворив тяжёлую, резными узорами расчерченную крышку, начала копошиться в нём, как иные ценители — в залежах блошиного рынка.       Архонт, соблюдая рамки приличия, решила ей за спину не заглядывать и ещё раз оглядела помещение: стены проглатывала полутьма, и потолок было почти не разглядеть в её плотной, королевской мантии; высушенные цветочные ожерелья гирляндами свисали то тут, то там, и редкие мягкие подушки сбились в угол, словно избегая взгляда собственной владелицы. На покосившемся столике, в беспорядке — неподписанные фолианты, редкие яркие обложки, перья для письма и полые, обломанные, бракованные их собратья; какая-то неясная пыль горсткой праха в мисочке, то ли субстанция красящая, то ли просто сгребли со столешницы после долгого запустения — — А это?.. — привлекла её внимание Мавуика, и бабуля Ицтли, сдув с лица пряди, не справилась и всё-таки смахнула их рукой, прежде чем взглянуть на вывешенное полотно. — О, это старый праздник маиса, — буркнула Ситлали, помрачнев. — Выйди в поле ясное под солнышко красное, окропи почву кровушкой и напьется она ею допьяна — выйдет хороший урожай. У детей Эха мало плодородных земель было, вот и изворачивались, как могли.       Новый старый Архонт от дальнейших расспросов воздержалась: какой бы элемент чудаковатого декора из ассортимента Повелителей Ночного Ветра ни бросился бы ей в глаза — всякий был наделён мрачной и тревожной историей. Бирам рассказывал ей скорее легкие, почти детские сказки, метафорически намекая на те или иные события, которые она пропустила — покрыть полутысячную пропасть между эпохами было сложно, но вожди усиленно старались найти выход.       Увы, иногда диалог не складывался: сама она не успела толком привыкнуть к тому, насколько изменилась речь, вставляла то и дело позабытые к этому дню словечки, и иногда голова начинала гудеть от количества новой, иногда не столь уж и связной информации, ещё и изложенной на новом наречии — уходя пять сотен лет тому назад, Архонт приложила все усилия, чтобы не строить никаких гипотез относительно будущего: всё равно удивит и не оправдает её надежд.       Дождавшись, пока она обратит внимание, одним наклоном головы Ситлали указала девушке на маленький столик, на котором уже покоились две дымящиеся чашки с травяным настоем. — …А обряды повеселее были, чем сейчас? — подаёт голос Мавуика, присаживаясь на шаткий деревянный стульчик, сипло просевший под её весом. — Были, были, как не быть-то, — подтвердила шаманка, отодвигая такой же хлипкий конструкт — только сверху покрытый не солнечно-рыжей вязанной накидкой, а почти антрацитовой, с распустившимися петельками, напоминавшими ей кукузаврьи когти. — Детей розгами бить. Всякого-якого, яко мужа, тако жену — перед родами одними корешками питать, а то приплод ленивый будет, к битве неспособный.       Шаманка сжала между двумя руками чашку, подставив кисти лодочкой — Мавуика повторила её жест, бережно, словно неся в ладонях тонкую скорлупу, и чайное тепло разлилось по венам.       Потеплело; в воздухе завился пряно-гвоздичный аромат, размолотые, но так и оставленные на досточке какао-бобы вплетались в запах ноткой сладости, и в комнате стало чуточку светлее.       Заготовленные вопросы она решила чуть придержать: пусть показавшаяся ей чуточку нервозной шаманка придёт в себя, почувствует себя дома — вот тогда и просить о чем-то можно будет.       Ситлали, отхлебнув немного, подметила у себя в шали высунувшуюся оттуда ниточку; сразу, как строгая наставница, выдернула её ловко и стала закручивать меж пальцев, что-то приговаривая. — Что ты — что ты делаешь? — тихо, почти шёпотом полюбопытствовала Архонт, но шаманка только мотнула головой, а губы её продолжили немо двигаться.       Минуту они посидели в тишине; пар с чашек поднимался завитками, сплетаясь сам с собой, как наконец Ситлали, шумно выдохнув, показала ей своеобразно затянутую узлами верёвочку. — Кипу, — сообщила она, сверкнув глазами. — Письмо такое. У нас в свитках похожий механизм был, пока не решили всё картинно изображать — авось, кто-то позабудет, где-то потеряется, что-то сгорит — всё как всегда, голод и разруха. А я вон хотела один прочитать — а там всё узелковыми буковками-то, не поддаётся, пришлось учить… Умею, признаться, немного — вот, на удачу тебе сплела.       Шаманка было протянула руку, и Мавуика подала свою в ответ, как вдруг собеседница переменилась в лице, дёрнулась всем телом вправо и спрятала талисман в карман. — Нет-нет, так нельзя, — запричитала Ситлали словно самой себе под нос. — Под слепую луну нельзя — к несчастью, к несчастью будет. Не волнуйся, не спеши: если костяной золой посыпать да над голубым пламенем подержать, то в золу обратится вся беда, которую я накликала.       Почти как в трансе, бабушка Ицтли покачала головой и сникла, скисла — покрутила пальцы между собой, опустила плечи и беззвучно вздохнула.       Разглядывая её хоть с лёгкой опаской, Архонт больше беспокоилась за свою недавнюю знакомую, чем за себя: вряд ли хрупкая колдунья смогла бы причинить ей какой-то значимый вред физический, а в наведение порчи она сама не очень-то и верила — это какой силы порча должна быть, чтобы аж самого Архонта покорить? Байки всё это — ой, то есть, выдумки. Сейчас говорят «выдумки». — Ничего — страшного?.. — решила уточнить Мавуика, постаравшись как-то смягчить ситуацию — хоть и чувствовала она себя самую чуточку неуютно, но вовсе не из-за непривычной обстановки или незначительной спутанности собеседницы — нет, ей самой было неловко, что хозяйка в её присутствии чувствует себя скованно.       Что бы Ситлали ни предсказала или накликала — вряд ли будет хуже, чем оно уже есть, да и с любым «худо» она в любом случае справится — а как иначе-то?       Мавуика не успела загадать что-то на будущее, прежде чем в него прийти — да и что, собственно говоря, кроме благополучия собственной страны, можно было загадать? Священное пламя взметнулось дикой пумой к потолку так стремительно, что за секунду достигло её не самого маленького роста — взглянуло испепелёнными, незрячими глазами на неё сверху вниз и проглотило, не дав даже выдохнуть хоть каких-то пожеланий для своей собственной семьи.       В голове вертелось только назойливое прощай.       А все невысказанные надежды: на то, что она возглавит целые команды героев, что отстоят Натлан перед Бездной; на то, что по вечерам у трескуче бормочущего костра она с товарищами будет обсуждать боевые стратегии, а по утрам — после пробежки расслабляться в горячих источниках; на то, что в её собственной комнате, как и раньше, шумно будет даже ночью, а двое неугомонных заврят будут будить свою хозяйку, толкаясь у звонкой глиняной миски —       все эти надежды пламя выело, как самое горючее топливо. Подхватило, испарило в вьющемся пепле — и вышвырнуло в прошлое.       Нет, её не «не приняли» — отнюдь, приняли, с почестями, с благодарностями; выслушали важный план и покивали в знак согласия — а потом разошлись. По своим домам, по своим делам, по своим друзьям — Мавуике идти было некуда, и впервые после племенного собрания она осталась в роскошно-высоком, пустующем зале совершенно одна. — Ничего-ничего, — разорвала повисшую тишину шаманка. — Ничего-ничего. Не будет, я об этом.       Мавуика ободрительно улыбнулась, и опустошающая растерянность расползлась липкой кляксой по груди. — О, ты сказала — слепая луна, да? — уголки губ неловко подёрнулись в стороны, изображая былую браваду, но внутреннее смятение взяло своё, и они быстро угасли. — Это значит — полнолуние? — М-м, — чуть воспряв духом, промычала шаманка. — Нет, слепая луна — это затмение. Ничего она из своего укрытия не видит, вот и мажет — может, подсобить мне б хотела, а подгадит. Не со зла она, ты не подумай.       С улыбкой кивнув, Мавуика выронила своё «хорошо» и сделала глоток согревающего чая.       Терпкий, чуть-чуть горьковатый запах освежил пазухи. — Но! — едва ли не привстав, объявила Ситлали, и лицо её украсила лёгкое возбуждение каплей розового на скулах. — Но я могу тебе погадать! Погадать на слепую луну — это как раз то, что нужно — потому что лучше судьбу не читать и не ведать, пока сверху над тобой бдит ночной дозор. — Погадать? — чуть приподняв брови, переспросила Мавуика, отставляя чашку и складывая ладони треугольником перед собой. — На что погадать? — На будущее, не на прошлое ж, — фыркнула шаманка, вновь задорно прищурившись. — Ко мне ходят гадать на счастье, я им рассказываю, на смерть — им я отказываю, нельзя раньше срока костлявую звать, придёт ведь, ей чужая свадьба — любимые похороны; а ещё ходят девки гадать на любовь. Ну, что уж там, девки, — Ситлали почти хищно оскалилась, и по голубоватой радужке расплылся лавандовый ореол. — И стар, и млад, и муж, и замуж. Позолотить тебе ручку, девица?       Мавуика коротко хихикнула, в грудь, про себя, и бабушка Ицтли расплылась в скромной, потеплевшей улыбке. — Вижу — погадать! Для такого что-то покрепче надо будет, — и, зашелестев кисточками юбки, шаманка поцокала к раскрошенному навесному шкафчику, один ящичек которого так и не сумел закрыться насовсем. Что-то мурлыча себе под нос, Ситлали достала два вытесанных из камня стакана — не стакана даже, а чаши, тоже в ладони брать и лакать, как дикая кошка, пока не отобрали — и что-то полупрозрачное, едкое, щиплющее в глазах полилось внутрь.       К крепкому алкоголю Мавуика была привычна — иначе свою репутацию перед особо зазнавшимися воинами старых порядков держать было сложно. Им лучшим сближением служила совместная посиделка где-то совсем поздно, когда солнце давно уже стыдливо спряталось за горизонт, — и, конечно, звонкий в тишине стук кружек, иногда одной на всех. — Не спрашивай, как звать — в имени много силы, тебя с ног собьет, — посоветовала ей шаманка, глухо стукнув нижним ободком чаши о столешницу. — Свою порцию бери, но пока не отпивай — вначале послушать надо твоё сердце. — С сердцем у меня всё в порядке, — откровенно призналась Мавуика, улыбнувшись, не показывая зубов. — Ишь какая, — усмехнулась шаманка, обведя пальцем полукруг по часовой стрелке близ своего бокала. — Все так говорят, а не все — правду. Но коли нечего бояться — так давай посмотрим тебе суженого-ряженого, а?       По скромному наблюдению Мавуики, шаманка чересчур уж взбодрилась и с прямо-таки недюжинным энтузиазмом взялась за эту тему — в сердце кольнуло воспоминание о том, как она укладывала косички Хини, чтобы та на утро распустила кудряшки — и сестра лепетала что-то про то, что нужно обязательно встать у кромки озера ночью, поглядеть, куда идут звёздные следы-отражения — оттуда и твой любимый придёт.       Может быть, для неё и пришёл.       Мавуике очень бы хотелось в это верить. — Посмотри, разрешаю, — добрым тоном согласилась Архонт, заправив прядь волос за ухо. — Что делать будешь? — Увидишь, — заговорщически ответила шаманка и поднялась с места.       Вернулась Ситлали уже укутанной в шаль, и даже хвостики круглых колец-украшений на голове улеглись спокойно, вторя посерьёзневшему виду владелицы. Наклонившись и шикнув, как только Мавуика потянула руки, чтобы помочь, шаманка поставила четыре сухопарые свечи, образовавшие квадрат — не новые, с уже проступившими восковыми слезами; обернулась шаманка и притащила два осколка зеркальца, уложила на маленькие камешки-подспорья так, чтобы кусочки друг на друга смотрели, и наконец присела, приложив палец к губам.       Взглядом Бабушка Ицтли метнулась к фитилям, поиграла бровями — ну же, поджигай, прочла Мавуика, и, ощутив внезапно нахлынувшую волну почти девичьей воодушевлённости, раскрыла ладонь, и в центре той заиграл маленький огонёк-непоседа, рвавшийся наружу.       Раз, два, чуть-чуть привстать, наклониться, три, четыре — и вот уже пляшут пламенные искорки звёздочками в бесконечном зеркальном коридоре.       Бабушка Итцли внезапно топнула ногой, да ещё так солидно, что Мавуика от неожиданности рефлекторно ринулась ладонью вниз, где должен был быть клинок — но тотчас же шаманка звучно и с явным наслаждением сглотнула свою жижу неизвестного происхождения из чаши, чуть ли ту не запрокинув, и с наслаждением ахнула.       …странная она — нет, не странная, необычная, мало ли она необычных личностей повидать успела, но — тёплая. Людей, как Сердце Бога получила, только так и различала, неважно, какой у них элемент — даже крио тёплым может быть, если человек хороший и душа у него светлая.       Бабушка Ицтли как раз к таким и относилась, поэтому Мавуика, расслабленно опустив плечи, принялась следить за её ворожбой. — Вижу, — торжественно-низким голосом объявила Ситлали, склонив голову так, что тень заползла ей за шиворот, и только бледное лицо освещалось дрожащей пляской света. — Ты — видишь? — Вижу, — подтвердила Мавуика. — Свечи вижу.       Шаманка свела губы в ровную линию и чуть скорчилась. — Далеко сидишь, — буркнула она, сложив руки в замок и прикрыв глаза. — Вижу, через далёкий коридор зеркальный вижу, что пламя сердце твоего ищет.       Сдержав свое шутливое «спокойствия», Мавуика опустила взгляд на чашку и тоже поднесла её ко рту, осторожно пригубив — по гортани прокатилась обжигающая лава, тотчас же смягчившаяся и обернувшаяся приятным дурманом. — Суженый твой далеко-далеко… — Не родился ещё, что ли? — Тьфу! Кому сказала — цыц!       Ситлали чуточку надула щёки, мельком метнув в неё колкий взгляд и снова опустив веки. — В каждой шутке — доля шутки, так и знай, милочка, — пробухтела она, плотно сжав губы. — Накаркаешь! — Приношу свои извинения всем великим духам — — Ой, лучше помолчи. Будто не с Архонтом, а с каким-то из этих юнцов пришибленных беседы веду!       В заранее подготовленный сжатый кулак Мавуика прыснула — то ли от того, что ритуал казался ей забавным, явно не относящимся к кругу серьёзных — она видела по-настоящему серьёзные обряды, и то, что демонстрировала ей шаманка, был на то не похож — да и разве ж гадают всерьёз на мужа? это детские забавы; то ли от того, как пыжилась сама шаманка, тоже раздобренная подступающим смехом.       Неудивительно, что они нашли общий язык — наверное, обе не принадлежали этому времени, только в разной степени и мере. — Вижу, — ещё раз повторила Ситлали, но отчего-то её голос пробрало холодом, застелился в нём потусторонний иней, и Мавуика, инстинктивно собравшись, задрала голову. — Из далёких краев твой жених едет, из тех, что не найти на картах, не отыскать на этой земле. Не один придёт, и не свататься, а воевать с тобой — будут ему люди сподручные, правда, и среди них тот, кто вам помочь сподобиться, будет.       …так ещё и не свататься, а воевать. А был ли жених или его не было? Может, шаманка там случайно не в ту дверцу зашла и врагов ей кровных нашла?       В любом случае, решает Мавуика, послушать будет полезно, и тоже прикрывает глаза — атмосфера, что ли, подталкивает. — Вижу: сердце у него изо льда и металла, диковинного, замену такому не найти и такого же не принести; пути ваши разные дважды переплетаются, крепко переплетаются, узел потяни — не развяжешь, как ни тужься, и нет таких сил, что по земле ходят, что способны были бы на такое — а на небесах…       Словно бы заворожённая, Архонт замирает, навострив уши. — …не знаю, — сухо завершает Ситлали, помолчав. — Что там на небесах, нам, на земле, не видно.       Шаманка молчит ещё немного, и Мавуика тайно приоткрывает один глаз — нет, всё ещё сидит так же, вся словно в сон погружённая.       Ладно.       Подождём. — Высокий будет. Рядом с обелиском поставь — пройдешь, не заметишь. — Прости? — Что говорю, то и будет. Пройдет мимо бедной бабушки Ицтли — затопчет. Горе моё горюшко… Рыцарской крови твой избранник, только проклятой — не выносит его матушка-земля. Тебе от того худа не будет, не бойся, человек он добрый, хоть и молчаливый больно. Зато если перед тобой откроется — вовек не пожалеешь, что когда-то решила и тишину послушать.       Створка окна резко хлопает, и влетевший к ним порыв ветра тушит свечи; Мавуика приоткрывает глаза постепенно, словно бы тая тихую, безмолвную надежду, что ритуал ещё продолжится — весело же было, славно — нет таких женихов, чтобы с сердцем из металла, и с краев, что нет на картах.       Те страны, что стёрли с горизонта истории, больше на нём не возродятся — быть может, не пошутила Ситлали, а сама не знала, что в прошлое заглянула — где-то там, пять сотен лет тому назад, быть может, и скитался где-то её жених, только вот — потерялся и сознание своё, скорее всего, потерял, если она правильно шаманку истолковала.       Печальная история вышла — но Мавуика цепляет улыбку, глушит тихий смешок в терпкой настойке и тянет губы вширь посмелее. — Спасибо тебе за — — Может, и лучше тебе думать, как сейчас ты думаешь, — чужим голосом произносит Ситлали. — Если трагедия в прошлом — то о ней и сожалеть не надо, верно? Что было — то прошло, а чего не было — так тому и проходить не нужно. Счастье есть твоё на земле, только цена за него такая, что побоишься ты платить. Побои-ишься.       … — Прости, ты что-то говорила? — уточняет Мавуика, нахмурившись.       Показалось, что ли, на секунду, что шаманка и вправду в транс вошла — но, кажется, померещилось, ветер на ушко нашептал свои неразличимые поэмы.       Ситлали, покряхтев и потерев голову, выдержала паузу. — Да. С тебя моры двадцать тысяч.       Заметив недоумение на её лице, бабушка Ицтли светло улыбнулась, а потом пустилась смеяться — куда уж мне, старушке, с Архонта-то требовать, и Мавуика вначале чуть неуверенно, а потом уж искренне ей вторит — вот вы, оказывается, какая, бабуля, а мне-то рассказывали!       Смахнув с щеки слезинку, Ситлали опускает взгляд в стол и тихо-тихо бормочет: — Да можешь без вот этих всех прелюдий — просто по имени кликай. И заходи ещё — не только когда луна скажет, а как сердце тебе прикажет.       Мавуика смело улыбается и кивает.       С удовольствием, бабушка Ицтли.

⪻· ────── · 𖤓 · ────── · ⪼

      В Заполярном, как обычно, холодное и неприветливое утро — можно было бы сказать, что оно его пробудило, если не учитывать парочку нюансов, но в этот раз Капитано в действительности почти что что-то приснилось. — Доброе утро, — внезапно произносит безразличный голос ему прямо в ухо, и Предвестник, не открывая глаз, дипломатично повторяет приветствие.       Колумбина.       Никто другой среди них, какими бы особенностями они ни прославились, не стал бы приближаться к нему в столь ранний час — самое тяжелое время, когда оголодавшее сознание всё ещё пытается убедить себя в том, что испытало хоть толику столь желаемого им отдыха.       Её нельзя в том винить: девушка казалась ему немного одичавшей, не в дурном смысле, а скорее — потерянной одиночкой, призраком волочащейся за Розалиной, пока та не привыкла, и отчего-то с тех пор игра Субретке наскучила — возможно, она просто предположила, что по правилам та закончилась, как только её цель перестала реагировать.       Розалина, пусть и жаловалась, но уже несколько раз в его присутствии небрежно предлагала Марионетке пригласить сослуживицу на совместные чаепития — Сандроне, как и всегда, в умеренно-грубой, а иногда, по его вкусу, и не совсем умеренной форме отнекивалась, бросая на Субретку внимательный взгляд. — Тебе снился хороший сон, — не убирая своего лица от его уха, продекламировала Субретка всё теми же ровными интонациями.       Ему было жаль её разочаровывать. Что-то наподобие молочного тумана, лишь отдалённо напоминающего полудрёму, в сознании буквально на несколько мгновений замаячило, и он конкретно не помнит, когда этот момент настал, а когда завершился — но вряд ли его можно так смело назвать полноценным сном.       Слишком заманчиво звучит для того, чтобы быть правдой. — Возможно, — размыто ответил он и приподнялся, подавив усталый вздох.       Первым делом нужно будет проверить состояние подответственных ему частей, самому расписаться на тонне до сих пор представлявшей для него мало смысла бюрократии, позднее — прибыть на личную встречу с Шутом, затрагивающую пока что таинственные для него темы, а после — на редкое, но удивительно совпавшее со всеми остальными мероприятиями собрание, на котором, возможно, выступит сама Царица.       Или, возможно, нет.       Их Архонт была крайне свободолюбивой личностью. — Тебе снился хороший сон, — настояла Колумбина, не поднимаясь со своего места на корточках у краешка дивана, где он и провёл очередную несильно содержательную ночь. — Ты просто не помнишь.       Не желая ни противоречить, ни соглашаться с ней, во имя вежливости и во имя правды, Капитано прибегнул к оптимальной опции под названием: повторить свой расплывчатый ответ. — Луна спряталась за облаками, но всё мне рассказала, — не глядя, сообщила Колумбина, и Первый Предвестник коротко вздохнул, признав за собой небольшое поражение.       Третья из Одиннадцати была достаточно замкнута и молчалива для того, чтобы лишний раз её не перебивать, даже если она, увы, ошибается в своих размышлениях. — Видела твою суженую. На тебя гадала.       …       Подавившись тяжелым вздохом, Предвестник уставился в один из завитков роскошного, распятого на полу ковра и прикрыл глаза.       …возможно, у неё чуточку больше причуд, чем он предполагал. Это ничего не меняет. — Волосы белые, седые, — продолжила Субретка, расчерчивая что-то пальцем на резной деревянной вставке, — многого не знаю, но нрав у неё особый. Не из наших. Из других краев.       … — Возможно, — с трудом переварив информацию, откликнулся Первый Предвестник, не поднимая головы.       До части — примерно полчаса, скорее всего, пешком, колкий мороз и его заместительница вьюга помогут ему чуть-чуть освежиться, как и всегда помогали; учитывая организованность командиров взводов, скорее всего, дело не займет более — — Зовут её бабушкой, — почти что зевнув, дополнила Колумбина и плавно поднялась. — Больше ничего не знаю. — Бабушкой?.. — Больше ничего не знаю.       Немного криво улыбнувшись, Субретка медленно кивнула ему, чуточку склоняясь вперёд, и, не дожидаясь остальных комментариев, выскользнула в оставленный же ею проём в двери.       …       Оставшись в одиночестве, Капитано на время снял маску, спрятал в ладони вначале глаза, а потом и всё лицо целиком и очень шумно вздохнул.       Существовал небольшой шанс, что беззаботная Субретка не со зла, а так, в случайном разговоре обмолвится о своей выдумке — даром, что ей никто не поверит; но пары дней — или недель язвительных шуток от Марионетки ему не избежать.       Если тот слух, что гуляет по дворцу, верен, и ему через какое-то время суждено отправиться за Сердцем Бога — где бы он ни оказался, он будет очень усердно молиться на то, чтобы избежать любой встречи с любой представительницей женского пожилого пола, чтобы ликвидировать даже возможность дальнейших сплетен.       Собравшись, Первый Предвестник распрямляется и, проверив полную комплекцию формы, возвращает на лицо маску — что-то необычайно тёплое колет пальцы, но в тот момент, когда он обращает на ощущение элементальное зрение — то мигом пропадает, словно его никогда и не было.       …возможно, просто новая игра его любезной коллеги.       Хрупкая фигурка, притаившись, старается незаметно выглянуть из-за величественной колонны: она точно чувствовала, что кто-то пытался связаться с её — её коллегой, наверное. Их нельзя назвать близкими, но Луна шептала ей ночью, что это очень важно — и она постарается донести до своего… товарища? правду.       Но часть того, что шептала ей Луна, Субретка, увы, успела за ночь позабыть. — Я хорошо справилась! — подтвердила девушка сама себе и тихо улыбнулась, ещё раз мельком взглянув на спрятавшего лицо в ладони Предвестника. «Видимо, застеснялся», почти засмущавшись в собственных же мыслях, подвела итог Колумбина и улыбнулась самой себе ещё шире.       Именно так в Фатуи и учили вводить в заблуждение — начиная, судя по всему, с себя.