Свет во тьме сомнений

Рождественская служба на «Артемиде» началась вовремя и шла установленным порядком, как и положено на военном корабле. Но в этот раз она ощущалась мучительно. Голова раскалывалась. На глаза давило так, что поднять взгляд было больно. Яркие огоньки свечей слепили, а на крест невозможно было смотреть долго. Слова капеллана отдавались болью, и сосредоточиться было трудно. В ушах звенело. Тяжёлая усталость проникла в самые кости, и единственным спасением казалось покинуть собственное тело. Это Рождество, первое в южных морях, отличалось от предыдущих. Вместо холода и снега — душная жара. Вместо инея и остролиста — зелёные листья и запах цветов с берега. Капеллан негромко читал из Иоанна: — И свет светит во тьме, и тьма не объяла его. Джорджиана закрыла глаза.

***

Сегодня она проснулась раньше обычного — от резкого света и головной боли. Не открывая глаз, вспомнила: сегодня Рождество. Первое после обращения. С усилием, преодолевая боль за глазами и пульсирующую тяжесть в висках, она встала, умылась, перевязала грудь и надела мундир — медленнее обычного. Шейный платок пришлось завязывать на ощупь. Стоило закончить, как в дверь негромко постучали. — Мистер Стюарт? Она узнала голос капитана. Он вошёл. ​​Лицо его казалось бледнее обычного; было видно, что и ему нелегко — хоть и не так, как ей. — Можете сесть, — разрешил он, заметив, что она с трудом вспоминает должное приветствие. Она села на застеленную койку, заставив себя держать спину прямо. — Первый святой праздник после обращения всегда самый тяжёлый, — сказал он негромко. — К полуночи станет легче, но утро и служба — самое трудное. Джорджиана кивнула. — Далее. Сегодня не получится… охотиться. Зубы ваши не заострятся. Не рассчитывайте на… особенности. Даже если выпить кровь — скажем, осталось с прошлого раза — сегодня от этого не станет легче. Джорджиана бесшумно вздохнула. — Сегодня мы не проливаем кровь… добрых христиан. Таков порядок. — Выходит, мы… злые христиане, сэр? — вырвалось у неё. — Простите, сэр. На лице капитана мелькнула сухая улыбка. Он промолчал. — Помимо боли и усталости, ничто не должно вас затронуть. Вы будете в состоянии исполнять обязанности — в том числе прийти на рождественскую службу. Если там станет совсем невыносимо, можете сослаться на нездоровье. Пауза. — Но я ожидаю всю оставшуюся команду. Как обычно. В голове расцвела новая вспышка боли, и она кивнула, заставив себя не прикрывать глаз. — Я приду, сэр. Между ними снова повисло молчание. — Это надо просто переждать, мисс Стюарт, — сказал он чуть мягче, произнеся последние слова так тихо, что она едва расслышала: перегородки на кораблях были слишком тонки.

***

На службе собрались немногие матросы и офицеры, что были сегодня на борту «Артемиды», бросившей якорь у Бриджтауна. Джорджиана знала: они остались по той же причине, что и она. Им сегодня не место среди людей. — Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий. На живущих в стране тени смертной свет воссияет, — произнёс капеллан. Джорджиана прикрыла глаза. Значит ли это, что милость возможна и для тех, кто выбрал тьму? Она не оставила веры, но теперь вера причиняла боль и смущение: она ясно осознавала, кем стала. Оскорбила ли она Бога? Проклята ли? Она пыталась соединить веру с выбором — и не находила ответа. Проповедь не приносила прежнего умиротворения. Мысли давались с трудом. Преподобный Джонс, усталый человек средних лет, ранее не смог утешить её. О тех, кто оказался во тьме не по одному лишь греху, сказал он, наша Церковь не даёт ясного ответа. Прокляты ли вы — не знаю. Суд принадлежит лишь Богу. Голова заболела сильнее. Она прислонилась к мачте и закрыла глаза, сжав в руках треуголку. Самодисциплина не позволяла предаваться отчаянию, а вера — отмахнуться от вопроса. Мысль не посещать службу она отвергла Сожаления не было, но облегчение сочеталось с чувством вины. Сознание пребывалo в смятении. Джорджиана заставила себя вернуться к происходящему на палубе. Капитан слушал проповедь внимательно и спокойно, по выражению его невозможно было понять мыслей. Боцман жадно ловил каждое слово, застыв с выражением торжественной скорби. Штурман, стоявший рядом с ней — дальше остальных офицеров, — выглядел вежливо-безразличным и не до конца проснувшимся. Перед службой она заметила несколько понимающих взглядов — от тех, кто слишком хорошо понимал, что значит это утро. Это сдержанное молчаливое признание — она теперь одна из них — успокаивало. Она была благодарна отсутствию расспросов и жалости. Ей вдруг вспомнились другие слова капеллана: «Нам не дано постигнуть замысел Создателя, мистер Стюарт. Но это не делает нас игрушками судьбы. Свобода воли — величайший дар. Мы не знаем, как Он нас рассудит, но выбор — наш». Служба подходила к концу. Боль стихала, уступая усталости. Команда начала расходиться. Капитан бросил на неё короткий внимательный взгляд и едва заметно кивнул. Всё оставалось на своих местах и шло установленным порядком: богослужение, морская служба, обязанности. Порядок этот существовал независимо от неё и требовал лишь исполнения долга. Даже её привычное повседневное притворство не нарушало его. Выбор, изменивший саму её природу, был сделан и принят. Он связывал крепче любых обстоятельств. Её по-прежнему тяготила необходимость скрывать свой пол и связанное с этим притворство, но теперь это ощущалось второстепенным. Для большинства она, кажется, по-прежнему оставалась молодым мистером Стюартом. А если кто и догадывался, но предпочитал молчать — тем лучше. Порядок сохранялся. Она оставалась на своём месте. Этого было достаточно.