"Следуй за звуками".

"Следуй за звуками." Одна единственная фраза, которую можно назвать набором слов. Что она может означать? Это может быть монотонное капанье чего-то вязкого, цвета смолы, расплёскивающееся в уже собравшейся отвратительной на вид луже. Оно заставило деревянные потолки гнить от постоянного намокания, проминаясь и тем самым пропуская больше непонятной жидкости, и вопрос не столь в том, что это, а откуда и почему. Ведь на какой этаж не поднимешься — везде на одних и тех же углах потолков вялые углы с постоянно вытекающей смолой. Без исключений. А выше четвёртого этажа особняка заходить было категорически запрещено, так что провести расследование невозможно. Остаётся только принять это как данное, как изюминку. Это может быть жуткий, ничему человеческому или напоминающему таковое не соответствующий звук. Если сильно преуменьшить странность, то это похоже на лязг наполовину оторвавшейся ржавой трубы. Так думал Акито, впервые попав сюда, сидя на полу и со сжатыми от ужаса челюстями сверля взглядом угол, где находился кусок арматуры. Он искренне надеялся и даже почти верил, что звуки исходят оттуда. Железо ритмично раскачивалось в унисон ржавому трению, и Шинономе почти начал успокаиваться, пока оно не замерло. Но звук не перестал резать уши скрежетом. Тогда, без навязывания рационального объяснения, мозг стал понимать, что он не похож на что-то естественное, человеческое, неживое. Лязг ритмично стонал и с визгом обрывался, чтобы провести звукоряд в обратной последовательности. Никакое животное, а уж тем более человек не смогут никогда в жизни издать такое голосовыми связками, а неживые предметы — вроде арматуры, на которую думал Акито — не способны дойти до таких нот. Это может быть звук шагов прямо у уха, однако куда ни оглянёшься — ни души. Это может быть мягкое, хрупкое, сопровождающееся неразборчивым и рассеянным, почти неловким клацаньем звучание расстроенного фортепиано. Такого старого, что к нему страшно прикасаться, рядом с ним не рекомендуется проходить, а уж тем более — играть на нём. Из всех перечисленных тональностей — в которые не вошла точно такая же пугающая и древняя арфа, и сколько ни ищи и не прислушивайся, не найдёшь того, кто на ней играет — Акито на инстинкте самосохранения выбирает именно этот. Хотя, если рассуждать относительно происходящего, то, скорее всего, это самое неправильное решение из всех возможных. Осознавая это, он, держа руку на рукояти меча и зная, что это бессмысленно, следует за звуком, хотя сомневается, что идёт в нужном направлении. Но набор слов, звучащий таким же лязгом, но отвлечённо напоминающий человеческую речь — лишь бы Акито понял, что тот хочет донести — находится там же, переплетённый с дребезжащим, взволнованным трепетом бесхозной арфы. Успокаивает живой, естественный и логичный скрип дерева под каблуками сапогов, шорох мундира; а так же цвета, которые источал исключительно Акито. Казалось, что белая ткань почти отражается на сгнившем мокром дереве, пахнущем чем-то вроде серы или крови. Ножны практически бликовали, и это он ещё не достал оттуда меч. Он не до конца понимает, как именно выглядят со стороны явно констрастирующие рыжие волосы, но, если прикинуть, то не слабее маяка. И всё это, вкупе со звучанием собственного дыхания, шагов, тихого лязга крепежей и шнуров, создавало короткое ощущение спокойствия и нахождения в реальном мире. Медленно, боясь то ли провалиться на несколько этажей вниз, то ли разрушить эту симфонию нелогичности, он поднимается на третий этаж. Третий, но если смотреть с точки зрения человеческой — пятнадцатый, по количеству ступеней. Этажи здесь высотой около пятнадцати метров, но только если подниматься по лестнице. Как только заходишь в коридор — всё снова сужается до человеческих размеров. Но когда Акито достигает очередной лестницы в конце коридоров, встаёт на ступеньки и смотрит вниз по спирали, то практически дрожит от высоты и страха упасть. И наконец, ему не придётся проделать так ещё раз, иначе бы он сошёл с ума. Потому что тихое клацанье, теперь перекрикивающее надрывные стоны фортепиано, но идущее перед ними, прежде, чем зазвучит очередная клавиша, усилилось в ушах и исходило из конца коридора, практически полностью залитого вязкой, клейкой смолой, текущей с провисших деревянных потолков этажа. Он делает первый шаг, наступает вторым и поднимает ногу. Смола хрустит, отдаваясь на каблуке сапога липким слоем, растягиваясь нитками. Но только перешагнув второй раз, он поднимает глаза, понимая, что двадцатиметровый коридор был преодолён, а так же то, что он смотрит в миллиметре от входа в комнату. Видит длинную, широкую спину, возвышавшуюся над фортепиано вдвое, так, если бы сам Акито не сидел, а стоял за ним. Шинономе почти до судороги и сводящей мышцы сжимает рукоять меча, локоть трясётся, и нога практически хрустит в насильно согнутом колене. Каблук со склизким звуком погружается в смолу за порогом комнаты, и он истошно вопит, видя едва проявившийся след белого, слепящего света прямо перед своим лицом. Два огня, наполовину закрытые серым подобием кожи. Почти как в вакууме слышится визг ножен, а затем — моментальный звон лезвия, ровная, идеальная половина которого, отсечённая за долю мгновения когтем, стучит, истерично шумя на гниющем дереве, а после вовсе пропадая из виду. Ему вдруг показалось, что он умирает, осознав, что всё это мгновенье Он уже стоял перед ним, а цветовой и световой остаток за ним даже не успел раствориться в темноте. Быстрее скорости звука. Даже не так. Света. Света, преодолевающего расстояние от Солнца до глаз за восемь минут, и он не успевает за его движениями. Акито, стукаясь зубами при закрытии рта, вытягивает руку на максимум вверх, направляя остаток меча на покрытое чернеющими венами горло. Казалось, что сердце, вдруг вновь появившееся в груди, вскипело, взорвалось между рёбрами, когда Он отступил, одновременно рассасывая смолу под ногами. Опускает руки, по локоть покрытые поглощающей темнотой и переходящие в когти, которые заклокотали друг о друга. Лязг, переходящий во ржавое шипение, клокочущий где-то... везде. В каждой извилине мозга и трещине во сгнивших досках. — "Ты пришёл". — И останусь. Ненадолго. Сядь обратно, я один. Он чувствует удушающий вакуум вокруг всего совего тела, практически задыхаясь и чувствуя, что ноги совсем скоро перестанут касаться пола. Что-то настолько холодное, что кажется температурой, сравнимой с жерлом вулкана, обволакивает от плечей до пояса, растекаясь дрожащей смесью страха и трепета. — Отпусти. — "Я ждал". — Отпусти, я сказал, — упрямо отрезает Акито, не шевеля ни одной мышцей, чувствуя, что рёбра скоро начнут скрипеть друг о друга. — Ты меня убьёшь. И тут же, после сказанного далее, чувствует бьющий в самые лёгкие прилив воздуха и видит, что силуэт со свистяще лязгающим звуком, поджав приподнято острые, напоминающие по текстуре кусок металла плечи и прислонив руки к груди, оказывается вновь за фортепиано. Голова, где на одной половине затылка чёрные, слегка сбившиеся в сторону пряди, а с другой — белоснежно слепящие, вдруг опустилась. Акито коротко, как будто из него выбили воздух, выдохнул и одними губами проговорил: — Ну чего ты? — он стал медленно продвигаться внутрь, стуча по влажным половицам каблуками и одновременно оглядывая комнату. Осколка меча нет в месте, куда он предположительно отлетел, будто его и не существовало вовсе. — "Я бы не убил", — в сопровождении с клацаньем когтей, когда Он опускает руки на свои колени и сгибается в спине ещё больше, так, что через непонятного материала одежду проступает кольчатый хребет. — Знаю. Успокойся. Ты же можешь двигаться с нормальной скоростью. Если ты будешь так делать, ты точно не убьёшь. Ясно? — нарочито медленный кивок в ответ. — Ну вот. — "Вдруг это не ты". — Ну а кто ещё? Ты и через десять лет так же будешь бояться посторонних? — "Да". — Ну, это я. И теперь ты можешь нормально подойти и обнять, а не сломать меня пополам. — "Я уже обнял". — Ага. Может, для тебя это и так... Или ты просто вставать не хочешь? — мягко, так же нарочито медленно крутит головой в стороны. Акито вздыхает уже более ровно и подходит ближе — понимая, что снова оказался в миллиметре за шаг — и кладёт руки на ледяные плечи, утыкаясь щекой в макушку, чувствуя, что волосы цепляются об один из рогов. — И кто мне меч новый сделает, м? Ты, что ли? — "Я его не ломал". — Так... — Шинономе коротко глянул вниз, влево, где находились ножны, и увидел выглядывающую из них рукоять. — Понятно. Спасибо. — "Почему ты так редко приходишь", — лязг стонет, искажаясь в пространстве, но звучит это почти что хрупко. Арфа, кажется, заиграла громче. — Потому что мир боится тебя. Даже если ты боишься его сильнее. — "Я не боюсь". — Боишься. — "Прости". Акито лишь обвивает руками шею крепче. От сбившихся волос пахнет сухой пустотой. Лязг хрипит, а Он медленно подаётся спиной назад, норовя посильнее прижаться к груди сзади. — "Мне страшно и здесь". — Тогда почему ты не возвращаешься туда? — Акито нарочито сделал голос тише на последнем слове, всё ещё неуверенный, какую реакцию оно вызывает у Него, ведь они всегда разные. — "Ты туда не придёшь. Я могу сыграть. Ты простишь?" — Давай.