dreaming of u

от быстрой перемотки каналов начинает подташнивать. или от того, что плазма – единственный источник света в гипсокартоновой коробке. разноцветные стоп-кадры сменялись, словно узоры в калейдоскопе. новости, криминальные передачи, какие-то рецепты, где ведущие не смешно шутят, боевики, трэвел-блогеры – всё казалось таким же нудным и бездушным, как эта дурацкая, детская игрушка. хочется посмотреть на что-то иное. то, что никогда не пустят в ленту со всем, что сейчас промелькнуло перед глазами. внешне он абсолютно не изменился. как будто дальше продолжил высматривать намёк на живое в пустоте, только вот глаза хаотично забегали по экрану в поисках определённой папки. искать её никогда не занимало огромных сил, потому что скрывать особо и нечего. серёжа телевизор не смотрит, он вообще практически не появляется дома, но секретов у них никогда не было. хотя, возможно, есть один. дима мог назвать себя большим фанатом старого кино, фильмов, но никак не одержимым. он всего лишь считает, что ужасы, психологические триллеры и детективы – одни из самых интересных жанров. особенно, если они тесно идут в связке с жанром эротика. он охотно соглашается с тем, что ему нравится съёмка, как выставлено освещение в кадре, шум старых камер, сюжетные драмы и то, что в работах прошлого века больше страсти, нежели в новых, однотипных, пластиковых фильмах. но он наотрез не признаёт то, что исключительно подобного рода кино в его кино-рационе слишком много. очень много. это чуть ли не единственное, что он смотрит. провокационные обложки фильмов в тёмных тонах сменяются одна за одной. он смотрел каждый. какие-то из них по несколько раз. он обращается к этой папке только, когда хочется отключиться от внешнего мира. или отключить внешний мир и остаться наедине со своими мыслями. поэтому клацает на случайную картинку, опираясь на ярко запомнившиеся кадры оттуда. сюжет не блещет чем-то новым. главный герой, как и миллионы таких же, мельтешит в спешке, расследуя жестокое убийство и паралельно борясь со своими внутренними демонами. не допускают погрязнуть в занудстве миллион кадров обнажённых молодых девушек, которые пытаются запутать следствие и ещё тысяча постельных сцен. он засматривается на сцену, где от первого лица главный герой из своего окна подсматривает за происходящем в окне напротив его дома. ему даже не надо утруждаться, камера медленно ползёт вниз, заключая в объективе каждый миллиметр смолистых волос, узкой талии и стройных ног. «прям, как у... него» в голове вспыхивают очаги воспоминаний с их первой встречи. он отчётливо помнит каждую секунду, как поражение постепенно накрывало с головой, когда он не мог отвести глаз от этой безумно тонкой талии. нет, для димы не было тайной, что у кого-то может быть узкая талия. просто он никогда не акцентировал на ней внимание, если она не была женской. но здесь этот акцент был подведён красной линией и облегающей майкой, которая так же давала откровенно рассматривать такие же узкие плечи. и никогда не забудет дрожь на кончиках пальцев, когда неловко пытался приобнять серёжу, от чего-то боясь, что тот может сломать себе все рёбра даже после такого еле осязаемого касания. а ещё он всё таки забыл, что у серёжи ноги не только стройные, но и вдобавок, что он умеет тихо передвигаться на них. поэтому не сразу замечает переферийным зрением, как тот, слившись с темнотой комнаты, выжидающе наблюдает за ним. будто поджидает какой-то подходящий момент, чтобы выйти из своей зоны комфорта. смотрит долго. неподвижно. от этого взгляда появляется ощущение, словно в тебя вонзают тысячи мелких, раскалённых иголок, а главное – всё ради забавы, потому что знают, что со временем ты обязательно начнёшь смиряться с бесконечной болью и безвольно замрёшь в этом моменте, теряя рассудок в ожидании тупой надежды, что когда-нибудь это должно закончится. а тупая она, потому что «чем-то непременно хорошим». дима гордо игнорирует внутри порывы что-то изменить. игнорирует и происходящее напротив, и пронзающие, пошлые, женские стоны, и приближающийся к нему тёмный силуэт, и даже то, когда он осторожно приземляется на другую часть дивана, копируя его положение, утыкаясь в экран. он не знает, чего именно хочет: что бы то, на что они смотрят, побыстрее закончилось или, что бы перестал смотреть на это серёжа. склизкое осознание неправильности, что серёжа видит тоже, что и он, стекает по горлу вместе с вязкой слюной. не то, что бы он не имеет права смотреть. просто не должен. какая ему вообще разница, чем дима занимается в своём же доме или что смотрит? и, да, ему действительно без разницы. только на диму. он никак не реагирует на его присутствие, имитируя заинтересованность в фильме. но когда камера фиксирует крупным планом женские голубые глаза, устремлённые точно в душу, её начинает рвать на части, как если бы серёжа взглянул на него хотя бы мельком. это не глумеж, это напоминание о том, что «я всегда смотрю на тебя и вижу тебя». у димы нет справки о паранойи и за навязчивыми мыслями тот себя не замечал, но он готов поклясться, что голубые глаза следят за ним. в чьи бы он не заглянул, в смешанной гамме синих оттенков он чувствует его присутствие. его контроль над разумом, его господство над телом, его правление над эмоциями. — нравится? – мнимый вопрос бьёт по перепонкам громче, чем чужие стоны, которые теперь звучат где-то далеко на фоне. и они оба прекрасно понимают, что спрашивается отнюдь не про кино. — не особо. – морщась то ли для вида, то ли от смеси чувств внутри, отравляющая организм токсичными парами, от которых начинает мутить. сталь в чужих глазах холодна, но выжигает дыру к самому сердцу лучше, чем жутко раскалённый металл. — а так? нравится? – он всего лишь проводит ногтём вдоль затылка вниз, разрезая свежую татуировку, еле ощутимо надавливает, а диме кажется, словно его режут скальпелем без наркоза. плечо предательски ведёт и это не может ускользнуть незаметно. — нравится. – сипло срывается с его губ на выдохе. мыслительный процесс даётся с трудом, но он пытается собрать в себе последние силы, дабы не потерять оставшиеся крохи самообладания. и эти жалкие потуги, подобно хрусталю, звонко бьются об прижитое бессилие, когда мрачная фигура тихо поднимается с места, неслышно обходит сзади и восстаёт прямо за ним. бледные, костлявые руки упираются в спинку дивана по оба плеча, и для кого-то другого на первый взгляд они могут показаться хрупкими, но только дима знает, как может быть сильна их хватка. лишь дыхание касается его кожи, но от тяжести чужого давления кружится голова, а лёгкие неприятно спирает. оно проникает внутрь воздушно-капельным путём, незримо заставляет поклоняться, служить, благоговеть. мокрый, холодный след пухлых губ, отпечатанный на горячей шее, сковывает, а спустя секунду острые зубы, слегка прикусывающие место вокруг него, побуждают содрогнуться, будто от электрического разряда. — даже так? – глубоко зарываясь в копну волос, спрашивает опаляющий шёпот сверху. — даже так. – отвечая тем же шёпотом. после того, как волосы не сильно оттягивают назад, второй поцелуй похож на окончание ритуала посвящения. он теперь часть этой огромной власти, в которую решил кануть добровольно. — мне больно. – и это не про острое физическое ощущение на тонкой коже, а то, что раздирает её такими же острыми зубами изнутри каждый раз, когда темноту комнаты заполняет приглушённый свет плазмы и искусственные звуки удовольствия. — потерпи. пожалуйста. и он готов потерпеть ради этого «пожалуйста», ласково брошенного в конце, чуть ли не умоляюще, когда ледяные пальцы, словно верёвки, обхватывают шею, сдавливают гортань и просят запрокинуть голову с жалостливым скулежем, оставляя три желанных слова комом посреди, проталкивая тех гибким языком глубже в самые мысли. и он готов потерпеть даже тогда, когда вся его кино-коллекция будет стёрта навсегда, кроме одного фильма, где голубые глаза будут смотреть на него вечно.