холод

      серёжа курит до ужаса много, сливая последнее состояние на пачки сигарет — и ведь выебывается всё время, никогда не покупая что-то хуже явы — хоть и копил на очередную ненужную херь для матери на день рождения. серёжа никогда не против нажраться до потери пульса, чтобы через несколько часов блевать в туалетах квартир своих горе-друзей. серёжа в принципе выдерживает в себе образ плохиша школы, парня, на которого девчонки виснут просто так, а он клишейно спит почти с каждой и не обращает внимания на них на следующее утро.       серёжа дмитриев — один сплошной вопрос в жизни димы ицкова, но тот не жалуется. наоборот — от него только пятки сверкать успевают, пока он бегает от места к месту, словно непришившийся шкет, ищущий заботы, ласки и признания в одном хотя бы взгляде. дима, по своему факту, и был чушпаном, грязью под ногтями излишне крутого серёжи, который довольно светил своими сбившимися костяшками, пытался подбить того на кражу кепок-сеточек из комиссионки и с упоением рассказывал об очередном замесе на выходных.        ему только успевали обрабатывать побои, пока появлялись новые, лилово-синие пятна, которые сильно ныли от прикосновений по очевидным причинам. ицков каждый раз причитал, когда серёжа бесцеремонно вваливался в чужую квартиру весь в крови, еле стоя на ногах, но счастливый до ужаса, и рассказывал о том, как положил двоих, а ещё троих навертел так, что их мама родная не узнает.       дима слушал внимательно, вставлял дежурные фразы, кивал, где надо, а потом смотрел исподлобья и думал, что хочет стать ближе к миру дмитриева. может, улица и в правду выход? может, там примут? решат все проблемы?        — слушай, сереж, — он никогда не называл его по-другому, — а что надо делать, чтобы, ну… пришиться?       серёжа от таких вопросов чуть ложкой для супа себе по лбу не зарядил, отвлекшись от собственного потока мыслей.       — че? — интонация была излишне рявкающей. — ты че, ударился что ль где?       у ицкова от такого ответа брови наверх полезли.       — в смысле?       — в прямом, балбес, — серёжа нахмурился, — какое пришиться? ты совсем?        — но я хочу…       — да мне до фени, что ты там хочешь, димон, — ложка всё же оказалась в тарелке, — не надо тебе этого.       — но почему?!       — ты музыкант, идиота кусок! — сережу, похоже, эта тема беспокоила ещё давно. — у тебя пальцы для перебирания клавиш на той махине предназначены, какая улица?        дима медленно моргает, пытаясь понять, всерьез тот или нет.       — а тебе не западло с чушпаном-то шкетаться?        — не западло! — он чуть ли не взревел. — закрыли тему. не будешь ты пришиваться.       — а ты мне мама, чтобы указывать-то?!       — да я за тебя переживаю, ицков! тебе там мозги отшибут, ты ж совсем ничему не наученный. прихлопнут, как муху навозную, я что твоей матери скажу? извините, ваш сын шизанулся и решил уличным стать? так получается?       дима стушевался, отвернулся от парня в пол оборота и сидел так, насупившись, минут десять или вообще полчаса, сам не понял.       — а зачем ты туда пошёл тогда?        — потому что меня там признали.       ответ был ожидаем, в каком-то смысле даже очевидным. энтузиазм в глазах серёжи не переставал полыхать каждый раз, когда тот рассказывал про своих товарищей и вещи, которые они совершали. дмитриев сам по себе был вечно негаснущим огнем, которого хватало, чтобы согреть ицкова.        дима хотел быть частью этого. частью повседневной жизни серёжи. внутренний голос подсказывал, что он, вообще-то, и так неотъемлемая часть рутины, потому что мальчишка всегда прибегал к нему. каждый день. а если не мог, звонил по телефону и извинялся, из него потоком выходили объяснения и оправдания. а дима никогда не обижался. как он мог?       — я может тоже хочу, чтобы меня признали.       серёжа сомневается, что он не спит.       — братан, у тебя темпа? какое, к хуям собачьим, признали? тебе меня что ли не хватает?! — парень продолжает агрессивно есть суп.       дима отчего-то краснеет.       на самом деле, серёжа часто проявлял свою собственническую натуру, оправдываясь тем, что он ведёт себя со всеми так. хотя, конечно, миша, знающий его намного дольше, всегда отрицал эту, как он говорил, дрянь несусветную, дима верил серёже. дима всегда верил только серёже. он даже не обмусоливал это ни с кем, просто верил и всё.       — это же другое, — ицков ковыряется ложкой в супе, не смотря на друга, лишь сжимает ручку посильнее.       — нет. признания тебе и от меня хватит. нехуй тебе шляться с этими обрыганами и решать дела пацанские, — серёжа фыркает, тон абсолютно холодный и серьёзный, а дима ежится, потому что ненавидит, когда дмитриев такой.       он любит ласкового серёжу. серёжу, который болтает безустанно. серёжу, который строит милые мордашки, чтобы дима дал списать домашку. серёжу, который с ним абсолютно искренен. а такого серёжу — колючего и закрытого — он не переносит.        — ты совсем меня не понимаешь! — ицков супится, хмыкает и наворачивает суп, лишь бы не сболтнуть ещё чего.       — я понимаю тебя лучше, чем все те ублюдки уличные.       и говорит это с такой твердостью в голосе, что дима брови вскидывает и голову поворачивает в сторону друга. тот даже не колыхнулся.       — не надо тебе этого. не иди, — дмитриев чуть ли не шепчет, а потом добавляет совсем тихо, — пожалуйста.       он переживает. действительно переживает, не хочет видеть кровоподтеки на англельском — как считал серёжа, чего диме знать необязательно — лице. не хочет видеть синяки, не хочет думать о том, что какой-нибудь псих пырнет его ножом или ещё что похуже.        дима прячет улыбку.

***

      — слушай, дим.       — м?       — а тебе кто-нибудь нравится?        старший хмурит брови, откусывает яблоко и непонимающе смотрит на серёжу. они сидят в его комнате, слушают какую-то напрочь неинтересную кассету и задумчиво пялятся в потолок. ну, до момента, когда серёжа решил подать голос.       — ну что? разве ни одна девчонка не нравится? — дмитриев как-то слишком гасится, словно не знает, как подступиться. и это удивляет, потому что обычно он прямее деревянных линеек, которые дима терял постоянно в школе.       — да я не думал как-то об этом, — ицков не врет, даже начинает вспоминать всех своих одноклассниц и девочек с музыкалки. ни одна не цеплялась за мысль более двух секунд. парень обычно думал о том, чтобы серёжа не сломал себе чего на своих передрягах. до девочек ему не было совершенно никакого дела.       — прям вообще? — серёжа косится на него, будто не верит, но дима уверенно кивает.       — а че?        — я просто на свидание с анькой иду завтра, ссу чет пиздец.       у ицкова глаза на лоб лезут, становятся по пять рублей. серёжа? ссыт с девочкой на свиданку идти?        — братан, ты ебу дал? в смысле ссышь?       — ну я обычно не целуюсь ни с кем, шаришь? не умею, — сережа не смотрит на лицо димы, у которого меняется пять эмоций за секунду.        — ты не заболел? — ицков притворно трогает лоб друга, но тот не горячий.       — да хватит прикалываться! я ж не шут, блять!       — не, с этим похуй. а от меня-то ты что хочешь?        серёжа мнется. дима не перестает удивляться.       — только не бей, ладно?        — ты ебанулся?        — я хочу, чтобы мы потренировались целоваться.       тишину в комнате можно было потрогать. воздух стал слишком давящим, напряжным, а зеленые глаза прожигали дыры в серёжином лице.       — я педик по-твоему что ли?! — он чуть ли не вскрикивает.       — да ну нет же! — дмитриев, будто ожидая именно такой реакции, вскакивает с насиженного места, вынимает кассету и встаёт напротив димы. — один раз - не пидорас, слышал такое? мы просто потренируемся. я говорю, девчонка классная, я не могу перед ней опозориться.       ицков смотрит недоверчиво, скукожившись. он, конечно, не особо против. он, честно говоря, только за. ему всегда было плевать на разделения на «нормальных» пацанов и не особо. он никогда не презирал геев. но дима знал, что серёжа — хронический гомофоб, отчего его просьба становилась абсурднее с каждой секундой.        — мы просто попробуем, ничего такого, ну, димас, — серёжа чуть ли не на колени готов падать.       дима взвешивает все «за» и «против».       — ладно. только один раз и недолго.       серёжа счастливо крутится на месте, садится рядом с другом и зависает. проявлять инициативу должен он. закрыть глаза и представить, что это девочка.       может тогда это наваждение пройдёт?       вселенная по ощущениям серёжи взрывается, когда их губы соприкасаются. его абсолютно мажет, когда дима неумело двигает губами, пытается спрятать зубы и куда-то деть руки. так наивно и по-детски.        дима сам по себе наивен. он реально поверил в эту байку про девчонку? это же бред. даже звучало забавно.        хотелось зарядить себе здравого леща. может тогда его перестанет тянуть на своего же лучшего друга, тем более пацана. его же к хренам собачьим отошьют, если узнают. мама родная не узнает.       серёжа не сдерживает порыва и углубляет поцелуй, чуть ли не наваливаясь всем весом на диму. тот совершенно неохотно пытается сопротивляться, но поддается, и дмитриева окрыляет чувство власти. он ловит каждый вздох и полу-стон, пытается запомнить, отпечатать в памяти, чтобы никогда не потерять в недрах головы.        парень собой доволен. надо же было. развел, как ребенка. как потом объясняться за такое умением целоваться, вот это и правда задание со звездочкой, но серёжа разберется.        он всегда разбирается.         поцелуй перерастает во что-то большее, и серёжа готов поклясться, что отдал бы все, чтобы запомнить каждый изгиб тела под собой. поцеловать каждую родинку. завладеть каждым миллиметром кожи. присвоить себе. дмитриев вновь вспоминает, как дима просился в группировку, и ему становится тошно.       ангел, как ицков, заслуживает быть вдали от этого хаоса, вдали от проблем, вдали от насилия. хочется закрыть его от всего мира, лишь бы тот не расстраивался.       дима ещё не знает, насколько серёжа помешан. дима про себя уверен, что это всего лишь на одну ночь, что это типичный трафарет для серёжи, что его бросят, как и девушек, только перед этим кинут, что он пидорас и гореть ему в аду.       дима не знает, что той ночью серёжа поклянётся охранять и не давать в обиду. сделать всё, что в его силах, чтобы защитить.       а серёжа всегда выполняет свои обещания. даже если их никто не слышал.