После нас — Только они || Бакуго Кацуки

Кацуки

Чертова шея. Я только что вернулся с восьмичасового патруля. Город был спокоен, что раздражало еще больше — не на ком было сорвать накопившееся напряжение. Мышцы плеч и шеи задеревенели в один сплошной болезненный комок. Я зашел в свой кабинет, сбросил на стол перчатки с вентиляционными решетками, с размаху плюхнулся в кресло и запрокинул голову, потягивая шею. Хрустнуло так, что аж в висках отдало. «Старость не радость», — с горькой усмешкой подумал я. Двадцать четыре года, а чувствую себя на все сорок. Война, стресс, вечная гонка... они не проходят бесследно. Я нажал на кнопку встроенного в стол телефона. — Юна. Запиши меня к доктору Танаке. Мануальщику. — Поняла, господин Бакуго. Когда вам удобнее? — Без разницы. Чем раньше, тем лучше. Я откинулся назад, закрыв глаза, пытаясь выдавить из себя усталость. Не тут-то было. В голове назойливо стучала мысль, что я снова проиграл в еженедельном рейтинге Ледяному Парню. Всего на полпроцента. Полпроцента! Чертова популярность. Дверь в кабинет с треском распахнулась, ударившись о стену. Я даже не вздрогнул. Уже привык. В проеме стояли Киришима и Каминари, их лица были раскраснены от возбуждения, как у школьников, нашедших пачку порножурналов. — Бакуго! — выпалили они хором. Я медленно открыл глаза. Ярость, горячая и густая, как масло, поднялась из желудка к горлу. — Блять... — прошипел я, впиваясь в них взглядом. — Что у вас за привычка врываться в мой кабинет без стука?! Я сейчас вам устрою патруль на Северный полюс! — Только когда есть жаркие новости! — не смутившись, парировал Киришима. — У Чжан Юи вышло интервью с Рёной! Мы еще не смотрели, решили с тобой! Имя снова. Как нож под ребро. Последние пять лет оно всплывало все реже, но каждый раз, когда это происходило, будто срывало крышку с котла, который я так тщательно запечатывал. — Мне плевать, — буркнул я, стараясь сделать вид, что меня это не колышет. — Убирайтесь. — Да ладно, мужик! — вступил Каминари, хватая с моего стола пульт от большого настенного телевизора. — Ты должен это видеть! Она там... она просто бомба! И говорит такое! Они включили телевизор, быстро зашли в интернет и вбили в поиск запись интервью. Через секунду на экране появилась улыбающаяся физиономия Чжан Юи, а внизу бежали японские субтитры. Я хотел приказать им выйти, встать и вышвырнуть их силой, но... что-то внутри заставило меня остаться на месте. Любопытство? Желание испытать боль? Я не знал. — Доброе утро, уважаемые зрители! С вами ваша любимая ведущая, что раскрывает самые грязные и интересные секреты героев... Чжан Юи! И сегодня у нас в гостях долгожданный гость! Нишимура Рёна, герой номер один, «Терновая Королева»! Камера переехала на нее. И у меня перехватило дыхание. Черт. Она. Но не та, что я помнил. Та была дерзкой, ядовитой гусеницей. Эта... была бабочкой. Нет, стоп, бабочки хрупкие. Эта была... богиней грозы и шторма. Ее черты лица стали еще острее, еще выразительнее. Взгляд — темных, бездонных глаз — прожигал экран. Она сидела в кресле с такой невероятной, непринужденной уверенностью, будто это был ее трон. Закинула ногу на ногу, и линия ее бедра в облегающих кожаных брюках заставила что-то сжаться внизу живота. Ее улыбка... все та же, чертовски соблазнительная и опасная. Но сейчас в ней была не только насмешка, но и власть. Абсолютная. — Доброе утро, — сказала она, и ее голос, низкий и бархатный, прошелся по моей коже мурашками. Пять лет. Пять лет я не слышал его. — Обалдеть... — прошептал Каминари. — Она же просто... фух! — Спокойно, Дэнки, — одернул его Киришима, но сам не отрывал от экрана восхищенного взгляда. Я молчал, сжимая подлокотники кресла так, что кожа затрещала. Шло вступление, вопросы о ее карьере, о бремени. Она отвечала с той же безумной, откровенной ухмылкой, что и раньше. — Бремя? Госпожа Юи, вы ошибаетесь. Я наслаждаюсь геройством. Как, возможно, известно, я с первого дня лезла в самые горячие точки. Огонь, кровь, крики... это рай для меня. — Чертова психопатка, — не выдержал я, но в моем голосе не было осуждения. Было... что-то вроде уважения. Она не изменилась. Стала только хуже. Лучше. Потом заговорили о ее методах, о «женских чарах». Она парировала с легкостью фехтовальщика, превращая каждое слово в оружие. — Если мой внешний вид, моя улыбка, мое слово могут заставить преступника на секунду замешкаться, потерять бдительность... почему бы этим не воспользоваться? Это эффективно. — Вот это да, — присвистнул Киришима. — Она действительно не стесняется. Затем вопросы о UA, о войне. Она говорила о том, что правила пишутся выжившими. И я не мог с ней не согласиться. Мы оба выжили. Но какой ценой? И вот настал тот момент. Ведущая, с подобострастной улыбкой, произнесла: — Госпожа Нишимура, нельзя не упомянуть еще одного вашего одноклассника. Бакуго Кацуки. Номер три в Японии. Слухи о ваших... сложных отношениях с ним ходили еще со времен учебы. Можете что-то про это рассказать? Это правда, что между вами была... особая связь? Воздух в кабинете стал густым. Я почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Я не хотел этого слышать. Я не хотел, чтобы они это слышали. Но она улыбнулась. Сладкой, ядовитой улыбкой, от которой у меня сжалось сердце. — Кацуки? — произнесла она мое имя с такой томной нежностью, что я чуть не подался вперед. — Да, у нас была связь. Очень... взрывная. Каминари фыркнул, но тут же замолк под моим взглядом. — Он был... невероятно талантлив. Яростен. Силен. Настоящий взрывной характер. И да, мы были близки. Очень. Каждое ее слово било точно в цель. Она выставляла наши прошлые отношения напоказ, как трофей. И самое ужасное — мне... черт, мне это нравилось. Нравилось, что она помнит. Нравилось, что она говорит об этом с такой откровенностью. Это было по-хулигански. По-нашему. — Кто знает, как бы все сложилось, если бы не война и не наши амбиции. Но жизнь распорядилась иначе. Сейчас он строит свою карьеру в Японии, а я — здесь. Но я всегда буду с теплотой вспоминать те... интенсивные тренировки, что мы проводили вместе. Она подмигнула. Прямо в камеру. И у меня в паху что-то ёкнуло. Чертова ведьма. Она все еще умела добираться до меня через тысячи километров. — Вот это наглость! — восхищенно прошептал Каминари. Я не отвечал. Я был парализован. Но самое страшное было впереди. Ведущая, воодушевленная, перешла к другой теме. — Госпожа Нишимура, вы не скрываете, что у вас есть дети. Близнецы, Кацуми и Рина. Мир остановился. Я не понял. Не осознал. Дети? Кацуми и Рина? Имена... отдаленное эхо моего собственного и... ее? Нет. Не может быть. — Планируете ли вы, чтобы они пошли по вашим стопам? Будут ли они поступать в академию героев? — Конечно, — без тени сомнения ответила она. — У них невероятный потенциал. Они сильные, умные и обладают... яркими характерами. Я не дышал. Это какой-то розыгрыш. Не может быть. Она лжет. Но она не лгала. Она никогда не лгала о важных вещах. Она просто не говорила. А сейчас... говорила. — Что? — выдавил я. Мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Бро... — Киришима посмотрел на меня с внезапным пониманием и ужасом. Ведущая задала еще вопрос о том, почему она не скрывает детей. Рёна ответила с своим обычным безумием, про «своенравный характер» и «бойкот». Но я уже не слышал. В ушах стоял гул. Дети. Кацуми. Рина. Пять лет. Пять лет назад была та ночь. Та самая ночь после выпуска. Мы не предохранялись. Я был пьян, подавлен... я не думал. — Бро... — снова сказал Киришима. — Они... они же... — Найди их, — перебил я его. Мой голос был тихим и страшным. — Найди их фотографии. Сейчас же. Каминари, не говоря ни слова, схватил свой телефон и начал лихорадочно печатать. Через несколько секунд он прошептал: — Черт... Он повернул экран ко мне. И мое сердце остановилось. На экране была фотография из глянцевого журнала. Двое детей. Мальчик и девочка. Лет пяти. Они ухмылялись в камеру с такими знакомыми, дерзкими улыбками, что у меня похолодела кровь. Их волосы были светлыми, взрывными, торчащими в разные стороны. Точь-в-точь как мои в их возрасте. Но самое шокирующее были их глаза. Алые. Как мои. Как раскаленная сталь. В них читалась та же ярость, то же упрямство, та же неукротимая сила. Это были не просто дети. Это были мои копии. Мои маленькие, уменьшенные отражения. Кацуми и Рина. — Твою мать... — выдохнул Киришима. — Они... вылитый ты, Бакуго. Я не мог оторвать взгляда. Я смотрел на мальчика — на Кацуми — и видел себя. Видел ту же самую, вечно насупленную бровь, тот же оскал. Я смотрел на девочку — на Рину — и видел ее черты, но мои глаза. Мои чертовы глаза смотрели на меня с этого экрана. И тогда я все понял. Ее внезапный отъезд. Ее исчезновение. Ее стремительный взлет в Китае. Она не просто уехала строить карьеру. Она бежала. Она скрывала это. От всех. От меня. А сейчас... сейчас она выставила это напоказ. Как и все в ее жизни. Сделала их частью своего безумного шоу. Вернувшись к интервью, я увидел, как ведущая, с подобострастной улыбкой, задает тот самый вопрос: — Госпожа Нишимура... ваш образ жизни, ваша откровенность... это, без сомнения, восхищает. Но у многих наших зрителей назрел вопрос... Кто отец ваших детей? Внешность ваших малышей... весьма выразительна. И учитывая вашу... тесную связь с Бакуго Кацуки в прошлом... не он ли? И тогда произошло то, что заставило похолодеть даже меня. Рёна не двинулась с места. Ее улыбка не дрогнула. Но из-под кресел вырвались огромные терновые лозы, остановившись в сантиметрах от лица и горла ведущей. Она сидела, все так же улыбаясь, и говорила ледяным голосом, который я слышал лишь однажды — в самые жестокие моменты на войне: — Вы переходите черту, госпожа Юи. Она не ответила на вопрос. Но она и не отрицала. Она просто показала, кто здесь хозяин. И этим все сказала. Интервью закончилось. Каминари выключил телевизор. В кабинете стояла гробовая тишина. Они оба смотрели на меня, ожидая взрыва. И он был. Но не тот, которого они ждали. Я медленно поднялся из-за стола. Мои руки не дымились. Во мне не было ярости. Во мне была... пустота. Глухая, всепоглощающая пустота. И осознание. Жестокое, неумолимое. Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. За ним был Токио. Мой город. Моя тюрьма. А там, в Китае... была она. И двое детей. Моих детей. — Бро... — снова начал Киришима. — Вон, — прервал я его. Мой голос был безжизненным, плоским. — Оставьте меня. Они не спорили. Они тихо вышли, прикрыв за собой дверь. Я остался один. С этим знанием. С этим грузом. Пять лет. Пять лет они существовали. Росли. А я ничего не знал. Я строил свою карьеру. Боролся за место в рейтинге. А она... она родила моих детей. Вырастила их. Сделала их знаменитыми. И даже не потрудилась сообщить мне. Самое ужасное было не в том, что она скрыла это. А в том, что теперь она решила это обнародовать. Таким образом. С насмешкой. С вызовом. Как будто бросая мне перчатку. «Смотри, Кацуки, — словно говорила она с экрана. — Смотри, что ты упустил. Смотри, что я создала без тебя». И я смотрел. На темный экран телевизора, в котором отражалось мое бледное, искаженное лицо. У меня были дети. Сын и дочь. Кацуми и Рина. И я был абсолютно уверен в одном: я даже не представлял, какой ад теперь начинается. Стоять перед зеркальным фасадом штаб-квартиры геройского агентства «Железный Самурай» было все равно что смотреть в лицо собственному проклятию. Каждая линия этого идеального, отполированного до блеска здания кричала о порядке, дисциплине и наследии — о всем том, что я в своей жизни презирал и чем втайне восхищался. Здесь работал Тэйсэн Нишимура. Отец Рёны. Герой номер пять. Единственный человек в Японии, который мог дать мне ответы. Мне нужно было знать правду. Не ту, что она показала в своем проклятом интервью, не ту, что можно было прочесть в глянцевых журналах. Настоящую. Я пытался найти ее саму — номера, адреса, что угодно. Все было скрыто за семью печатями. Китайское агентство, которое она возглавляла, было крепостью, а ее личная жизнь — государственной тайной. Но я мог достучаться до одного человека. До него. Я вошел в здание. Воздух внутри был прохладным и пахнущим дорогим деревом и лаком. Все вокруг излучало спокойствие и порядок, от которых мои нервы звенели еще громче. Меня узнали мгновенно. Взгляды, полные уважения и страха, провожали меня до лифта. — Господин Бакуго! Чем можем помочь? — Кабинет Нишимуры, — бросил я, не замедляя шаг. Лифт довез меня до самого верхнего этажа. Тихий, устланный толстым ковром коридор. Дверь из темного дерева. Я постучал, сжав кулак так, что костяшки побелели. — Войдите. Голос был спокойным, глубоким, без единой нотки удивления. Как будто он ждал меня. Всегда ждал. Я вошел. Кабинет был просторным, но аскетичным. Ничего лишнего. На стенах — несколько старинных японских мечей в лакированных ножнах, карта Японии и черно-белые фотографии. За массивным деревянным столом сидел он. Тэйсэн Нишимура. Мужчина лет пятидесяти с лишним, но выглядевший на десять лет моложе. Его черные волосы с проседью были идеально уложены, лицо — каменная маска самурайской невозмутимости. Его поза, его взгляд — все дышало силой и контролем. Он был моим полным антиподом. И в то же время я видел в нем черты, которые сводили меня с ума в его дочери — ту же стальную волю, то же абсолютное самообладание. — Герой номер три? — он поднял на меня взгляд. Его глаза, такие же темные, как у Рёны, но без безумной искры, изучали меня. — Надо же. Ну проходи. Я прошел через весь кабинет и опустился в кожаное кресло напротив его стола. Не как гость, а как король, занявший чужой трон. Я положил ногу на ногу, откинулся на спинку, стараясь выглядеть расслабленным, хотя каждое волокно моего тела было натянуто струной. — Здравствуйте. Я к вам по делу. — Что ж. Слушаю. — он скрестил руки на груди. Его пальцы были длинными и цепкими, как у Рёны. Руки воина. — Наверное, вы видели сегодняшнее интервью Рёны. — Видел. — его лицо не дрогнуло. — Что тебе нужно, Бакуго Кацуки? Прямота. Мне это нравилось. Но сейчас она резала, как нож. — Дети, — выдохнул я. Слово обожгло мне язык. — Я видел детей. На фотографиях. Я бы не пришел к вам, если бы они... не были похожи на меня. Воцарилась тишина. Он не моргнул. Просто сидел и смотрел на меня своим пронзительным, ничего не выражающим взглядом. Это было хуже любой ярости. — Предположим, они твои, — наконец произнес он. Его голос был ровным, холодным, как сталь. — Что это меняет? Прошло пять лет. Они родились, выросли. У них есть жизнь. У Рёны есть жизнь. Жизнь, в которой тебе не было места. И, судя по всему, не должно было быть. Моя маска невозмутимости дала трещину. Я почувствовал, как по рукам побежало знакомое тепло. Я сжал кулаки, заставляя его уйти. — Она должна была сказать мне, — прошипел я. — У меня было право знать! — Право? — он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько презрения, что я почувствовал себя мальчишкой. — Какое право? Право мужчины, который бросил ее утром после того, как воспользовался ею? Право героя, который поставил свою карьеру выше всего остального? Рёна сделала свой выбор. Так же, как и ты. Она не просила тебя ни о чем тогда. Не просит и сейчас. — Она не дала мне выбора! — я вскочил с кресла, не в силах больше сидеть. Мои ладони задымились, запах гари заполнил кабинет. — Она просто исчезла! — А что ты сделал, чтобы ее найти? — его голос оставался спокойным, но в нем зазвенела сталь. — Позвонил? Написал? Приехал? Нет. Ты принял ее уход как данность. Ты получил то, что хотел — свободу от обязательств. Так чего же ты теперь приполз? Потому что увидел свое отражение в чужих детях? Потому что твое эго не может смириться с тем, что где-то существует часть тебя, которую ты не контролируешь? Каждое его слово било не в бровь, а в глаз. Он срывал с меня кожу, обнажая все те гнусные, скрытые мотивы, которые я и сам боялся признать. — Я их отец, — сказал я, и голос мой дрогнул. Впервые за долгие годы. — Я хочу их знать. — Зачем? — он не сводил с меня глаз. — Чтобы поиграть в счастливую семью? Чтобы утереть нос Рёне? Чтобы доказать себе, что ты можешь быть чем-то большим, чем просто машина для взрывов? Дети — не трофеи, Бакуго. Они не инструмент для успокоения твоей совести. — А что она сделала с ними? — я закричал, теряя остатки самообладания. Я указал пальцем в сторону, где, как я предполагал, был Китай. — Она выставила их на всеобщее обозрение! Сделала из них звезд глянца! Это лучше?! Теперь его лицо исказилось. Впервые за весь разговор на его каменных чертах появилась эмоция. Гнев. Холодный, безмолвный и оттого еще более страшный. — Не смей, — его голос упал до опасного шепота. — Не смей судить ее. Ты не представляешь, через что она прошла. Она одна родила их. Одна поднимала. Одна строила свою карьеру в чужой стране, с двумя младенцами на руках. Она дала им все. Любовь. Заботу. Уверенность. Она никогда не скрывала их, потому что не видела в них стыда. Они — ее гордость. Ее сила. А не ее секрет. В отличие от тебя, она не бегает от последствий своих поступков. Она несет их с высоко поднятой головой. Да, ее методы безумны. Да, она шокирует и пугает. Но она честна. С собой и с миром. А ты? Ты что сделал? Ты спрятался за своей карьерой. И теперь, когда правда выплыла наружу, ты пришел сюда и требуешь «своих прав»? Я стоял, тяжело дыша, не в силах выдержать его взгляд. Он был прав. Черт возьми, он был прав по каждому пункту. Но от этого не становилось легче. От этого боль становилась только острее. — Как их зовут? — спросил я тихо, почти умоляюще. И плевать что я знал уже их имя. Мне нужно было подтверждение. — Хотя бы скажите, как их зовут. Он помолчал, изучая мое лицо. Казалось, он ищет в нем что-то. Искал и не находил. — Кацуми и Рина, — наконец сказал он. — Кацуми — мальчик. Рина — девочка. Им по пять лет. У них твоя причуда. Взрыв. Мир снова поплыл у меня перед глазами. Подтверждение. Окончательное и бесповоротное. Моя причуда. Мои дети. — Они... они знают? Про меня? — Знают, что у них есть отец. Герой в Японии. Не более того. Рёна не лгала им. Но и не делала из тебя бога. Для них ты... абстракция. Призрак. Призрак. Да. Именно так я себя и чувствовал. Я медленно опустился обратно в кресло. Вся ярость, все бушевавшие во мне эмоции ушли, оставив после себя лишь ледяную, бездонную пустоту. — Что я должен делать? — спросил я. Не его. Самого себя. Тэйсэн Нишимура снова скрестил руки на груди. Его лицо снова стало невозмутимым. — Ничего, Бакуго Кацуки. Абсолютно ничего. Уйди. Продолжай строить свою карьеру. Стань, наконец, номером один. Забудь о них. Это будет лучше для всех. Для Рёны. Для детей. И для тебя самого. — Я не могу, — прошептал я. — Ты должен, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — Ты сделал свой выбор пять лет назад. Теперь пожинай последствия. Не делай хуже. Не лезь в их жизнь. Ты принесешь только боль. Он подошел к двери и открыл ее. Жест вежливый, но не оставляющий пространства для споров. Я поднялся и пошел к выходу. На пороге я остановился и обернулся. — Она... она счастлива? Тэйсэн Нишимура смотрел на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость. — Она — Рёна. Она нашла свой путь. Свой способ быть счастливой. И он не включает тебя. Прощай, Бакуго. Я вышел. Дверь закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком. Я стоял в пустом, тихом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Во мне не было ни ярости, ни желания все взорвать. Было только острое, режущее осознание. Он был прав. Я пришел сюда, движимый эго, шоком и чувством собственности. Я не думал о них. О том, что им нужно. Я думал о себе. О своей поруганной гордости. Она, его дочь, была сильнее меня. Она приняла последствия наших действий и понесла их одна. Она построила жизнь, в которой я был не нужен. И теперь, когда правда вышла наружу, она встретила ее с той же безумной улыбкой, с какой встречала все в своей жизни. А я... я был просто тенью. Призраком из прошлого, который пришел ворчать и требовать то, на что у него не было прав. Я выпрямился и пошел к лифту. Каждый шаг отдавался в моей душе тяжелым, гулким эхом. Он сказал: «Не лезь в их жизнь. Ты принесешь только боль». И впервые в жизни я подумал, что, возможно, кто-то прав. Не я.