Размен монет.

Было жарко. Не столько физически, сколько на душе: в грудной клетке разгорался азарт, та страсть к жизни, которой однажды воспылал пират. — А я-то думал, почему ты такой громкий, — с усмешкой отзывается Телемах, когда вся команда начинает их игнорировать, распределяясь по группкам и веселясь; на фоне играет незамысловатая, однако резвая, живая мелодия какой-то неясной балалайки. — оказывается, что дело в Родине. — Стереотип о том, что испанцы громкие — это миф, — подмигивает темнокожий. В свете одних только керасиновых ламп на корабле шатен был особенно красив и обворожителен. И такой животрепещущий. — мы самые воспитанные и культурные. — Ага, и ты как главный представитель, — с сомнением, но усмешкой на лице отзывается юноша. — Ты ко мне придирчив: ещё бабулю по линии матери не слышал, — несёт абсолютную чепуху о своей семье Антиной, когда пальцами подцепляет плотную ткань плаща, скидывая его куда-то в сторону. Возможно, даже самую малость красовался при этом жесте, но только возможно: капитан попросту демонстрировал своё обаяние абсолютно всегда. — О, она наверняка била тарелки даже в старости, пока ругала твоего дедушку, а он называл её сеньоритой, — продолжает линию шутки Телемах. Сам наверное не замечает, как разминает плечи. — Оставь эти свои убеждения, и узри настоящую страсть испанского народа, — улыбаясь до одури широко говорит Антиной, ослабляя шнур веревок у своей шее, вплетённых в разрезанный ворот кофты. Мужчина вскидывает ладони до уровня плеч, расслабленно раскрывая пальцы, лишь мелко дергая фалангами и носком сапога под улавливаемый такт мелодии незамысловатой. Секунды ему были необходимы на то, чтобы накачанные, сладостные бедра капитана поймали ритм звуков песни: нож и компас на ремне болтались, стоило ногам капитана задвигаться в совсем начинающем танце. Бедра Антиноя двигались совсем плавно, совмещая вместе с тем ту резкость, импульсивность струн инструмента. Стоило пирату разогреться в движениях чувств, так он раскрывает глаза, почти поразившись, когда увидел нечто вроде любования на лице сына Одиссея. Нужно ведь научить шатена, правильно? — Memoriza y aprende cuidadosamente, — произносит Антиной на родном себе языке, юркими, танцующими движениями заходя за спину избранника. Телемах не успел и головы развернуть, чтобы разобраться в произнесенном, так темнокожий прерывает. — Учись, — сказал, и грубые ладони уложил на бедра чужие. Уверенно руками направляет движения Телемаха, пока тот почти что ойкнул, вздрогнув плечами. — По-моему, ты явно сказал больше, — старается юноша как-то вырваться из той неловкости, в которой оказался. С изогнутыми бровями он опустил голову, видимо, стараясь привыкнуть к зрелищу пальцев Антиноя на своих бедрах. — Учись, — повторяет мужчина ещё раз, настаивая на том, что было важно именно сейчас. Когда внук Лаэрта, нервно проглотив слюну, всё-таки начал ушами чувствовать колыхания ржавых стран, и движения его стали больше походить на рисунок чувств. — вскинь ладони, они должны быть вроде... Вроде украшения, — даже не пытается Антиной изъязвляться совсем просто: лишь то, что рвется из грудной клетки. Своими пальцами перемещается на запястья возлюбленного, поднимая те, теперь же направляя и их. Те разговоры, тот смех и чьи-то попытки распеться на за рамками мелодии, на самом деле, только украшали её. В зрачках Антиноя горел собственный огонь, когда Телемах вдруг начал понимать: какого это, выплескивать эмоции в песне. — Испанцы любили совращать людей? — попытался пошутить шатен, когда пират отпустил чужое тело, возвращаясь лицом к лицу с темнокожим. — Одни чувства и страсть — вот, что значит быть испанцем, — с улыбкой отзывается мужчина. — и следовать тому, что велит душа. Это не было произнесено как нечто философское, совсем нет, скорее как то, что отображало внутреннее Антиноя, однако нечто в светлых очах собеседника сразу же всколыхнулось. "Следовать тому, что велит?" — так и читался даже несколько нахальный вопрос среди взгляда избранника. Ножи в чехлах кожаных вместе с компасом упираются прямо сквозь ткань штанов в кожу рядом с косточками ягодиц. Упираются, потому что бессовестным, резким движением Телемах прижался бедрами, ладони держа на массивных мышцах ног Антиноя. У пирата всего на мгновение перехватило дыхание; уже в следующее — он двигает бедрами, прижимаясь, трясь лишь больше, чтобы задохнуться окончательно. Святые черти, как же, мать вашу, сейчас мешали эти треклятые узлы тканей, какие-то приборы, мелочи, свинство! Темнокожий позволяет устам быть приоткрытыми, когда не останавливается; когда умелому, эластичному телу позволяет двигаться волной, вынуждая тела тереться подобно кремнию — ради искры. В глазах Телемаха читалось восхищение. Настоящее, неподдельное восхищение. То, которое сразу выливается в страстную, поглощающую хватку: он сжимает фаланги, вместо простого касания, и Антиною показалось, что у него сейчас пойдут звёздочки перед глазами, стоило мышцам тела совсем мелко, предвкушающе содрогнуться судорогой. Свои ладони капитан держал в воздухе, однако совсем рядом с силуэтом тела сына Одиссея: они двигались, полные чувств. Чувств, которые тут же выпускали наружу. В какой-то момент мужчина видел лишь глаза Телемаха: и те в мелодии отвечали тем же огоньком, что воспылал и в капитана. Это не было глупым трением, не было глупой попыткой соблазнения по методике женщин борделя — то являлось страстью. Обволакивающей, манящей, такой похотливой среди общественного мнения, и любовной среди двух душ. Быстрая поступь ног, стук подошвы сапог о палубу английского корабля, зрительный контакт, руки обоих не в том положении, которое можно назвать приличным — они сходили с ума. И в этом безумии, глядя друг на друга, одновременно потянулись губами навстречу. Телемах стремился сжимать уста темнокожего собственными, пират же больше кусал, проводил языком по нижней губе возлюбленного, и ни один из них не остановился танцем. Страсть, переросшая в возбуждение, стала слишком ясной: налитые кровью органы тёрлись друг о друга буграми через ткани одежд, и именно в такие моменты становится мало друг друга, пока весь остальной мир раздражает. Детали, вроде тех, как именно они добирались до каюты и стола в ней, перестали иметь своё значение сразу, как парни безжалостно гуляли ладонями вдоль тел друг друга. Антиной грубыми ладонями почти сразу же смял, забрался под рубаху шатена, гладя мягкую кожу пресса, ребер, поясницы, лопаток; сын Одиссея с непомерным желанием сминал, будто массировать, сильные ягодицы капитана, изредка переходя на сами бедра с ляжками. — Los sentimientos no son un sonido vacío, — внезапно произносит мужчина, стоило всего мгновению разорвать их поцелуй. Это было неясным порывом души, чем-то, что требовало раскрыть себя, продемонстрировать нечто пугающее для себя. Телемах замешкался секундой, и пират перевел. — Чувства — это не пустой звук. Было ли это признание? Если да, то в чем? В любви? Неужели все то, что терзает ум капитана, можно описать одной только любовью? Нет, бред, ни в коем случае. Стоило животному страху сковать тело всего на неопределенные крохи времени, и Телемах вновь поцеловал: только тягуче, глубже, а после выдохнул с жаром на чужие уста. — Я тебя понимаю. Это, кажется, тоже было признанием. Неясно, в чем, но определенно им являлось. И нельзя отрицать: Антиной был истощен. Слишком большое количество времени он провел без сна хотя бы в одном глазу, без попытки вздремнуть, собирал людей, держался перед желанием вмазать Эвримаху, сорваться на край света, и не имел возможности отдохнуть. Оттого мужчина был слабее. И, всё-таки, он не меньше желал Телемаха; вовсе нет, просто мышцы его были гораздо слабее, а голова туманнее. Шорох ремней, которые развязывал сын Одиссея, был нежной мелодией для темнокожего — он может позволить себе расслабиться и насладиться. — Mi tesoro, — шептал беспрерывно, беспорядочно Антиной, когда, спустя какое-то время забытости, он ощущает плотную хватку кольца пальцев на эрегированном члене. Телемах сжал две возбуждённые плоти ладонью, и даже не потратил лишнего мгновения: сразу задвигался запястьем в темпе крышесносящем. Пират стонал в унисон с желающим скулежом возлюбленного, дрожал телом, душой, прогибался могучей поясницей, ладонями словно держался за талию Телемаха, в какой-то момент губами припадая к его шее, бесстыдно оставляя укусы, целуя с влагой. Перед тем, как излиться в пучке удовольствия, они прижались друг к другу, будто сковывая в объятиях. В объятиях, обладающими не только страстью, но ещё и чем-то, что было подобием глубокого чувства. Антиной задержал укус возле чужого кадыка, а пальцы Телемаха грубо стягивали плетённые косы. Оба тяжело дышали, когда тела, правильно выплеснувшее накопленное, теперь казались совсем бессильными. Антиной не помнил, обо что шатен вытер ладонь: кажется, о какую-то карту на столе, — корабль-то английский, потому не жалко, — да и то не было важно. Мужчина грузно сел на кровать, перед тем вернув телу одежду, поднимая глаза на шатена. Стоял напротив совсем спокойно. — Ты останешься со мной, — это совершенно не было вопросом: исключительно сухая констатация факта. Что-то теплое, совершенно нежное зашевелилось в грудной клетке мужчины, когда он, наконец уместившись спиной на матрасе, сверху ощутил тяжесть Телемаха: сын Одиссея лег сверху, головой где-то между грудной клеткой и плечом. Это не было навязчивым иль умоляющим, вовсе нет: юноша оставался рядом, грея своим присутствием. Ладонь Антиноя легла на его поясницу в имитации того трепетного объятия, на которое он был способен. — Что сделаем завтра? — интересуется Телемах, и в этом "завтра" звучит всё их будущее. — Посмотрим, — утомленно говорит капитан, ощущая, как тяжёлые веки закрываются самостоятельно. И перед тем, как провалиться в сон, успел отогнать тревоги избранника уравновешенным: — будем рядом. Мужчина не знал, приснилось ему, иль нет, однако Телемах, кажется, спустя минуты с каким-то ласковым: "Отдыхай, Антиной" коснулся устами его щетинистой щеки. Хотелось, чтобы то была реальность. Потому что главное сокровище пирата становилось непомерной драгоценностью, которую потерять нельзя.