У открытой раны [мира]

      Гневион ненавидел палатки.       Он никогда бы не сообщил об этом вслух — Гневион половину жизни провëл в них, и, признаться честно, опыт жизни в замках нравился ему ещё меньше... даже несмотря на огромные кровати с балдахинами. Но ему и не пришлось этого делать — Правая его опередила.       Приподняла ткань у входа, фыркнула и почти прорычала:       — Ненавижу палатки.       Левая скользнула следом за ней огромной тенью и приподняла другую часть ткани, тоже заглянув внутрь. На Драконьих островах им, казалось, расслабляться тоже было некогда, но теперь плечи их заметно напряглись, а пальцы не разжимали рукоятей клинков. Может, они помнили, насколько гостеприимным оказался Силитус в прошлый раз. Для всех них.       Гневион старался лишний раз не вспоминать механизмы Титанов, скрипевшие в Кузне, и видения, которые преследовали его наяву и во сне — видения, поначалу полные огня и предательства, а потом — шепчущей Бездны. Он никогда не был так близко от своего проклятия. Он никогда не был так близко от своей ошибки. Шëпот Древних огибал его, словно косяки мелкой рыбы — огромного кита, но никуда не исчезал. Назойливо шуршал по барабанным перепонкам. Заставлял дрожать от страха. От нескольких видов этого самого страха — не только эгоистичного, за себя, который и был знаком Гневиону лучше всего. Но и от другого. Потаëнного. Ненужного дракону его калибра (он думал так, когда жил не в палатке и не в замке, а в уюте таверны; и он, конечно, ошибался, как ошибаются многие из тех, кому кажется, что они познали жизнь).       Палатку эту можно было ненавидеть сколь угодно, но хуже от этого она не становилась: да, ветер всё равно замахивал ко входу немного песка, но наложенные чьей-то умелой рукой чары оставляли пространство чистым. Казалось, внутри она была больше, чем снаружи. Может, потому в ней было так жарко.       Они обосновались на севере от старого места, достаточно далеко от камер Кузни и воспоминаний. Левая и Правая — после тщательного осмотра (Правая проверила все углы, а Левая упала на пол и закатилась под кровать — без балдахина, конечно) — исчезли в липком дыхании Силитуса, а потом и в своей палатке, которая чуть ли не врастала в обиталище Гневиона. После его мелких нервных срывов («По нарастающей», говаривала Левая, когда думала, что её никто не слышит) они редко оставляли его одного. И особенно — после тех противоречащих друг другу новостей, что прилетали от Когтей из Штормграда. Король похищен. За королём отправились самые верные его слуги. Король решил остаться в мире мёртвых — сюрприз!       Гневион побывал у завесы, отделяющей Тёмные Земли от Азерот, и впервые почувствовал холод костьми. Азерот не пустила его в пучину смерти. Чёрные драконы принадлежали земле. Левая и Правая старались не говорить о тех временах — до прибытия приглашения на свадьбу эльфийских шишек и неожиданного письма от Джайны Праудмур, которое должно было его успокоить. Но кого вообще могла успокоить кучка букв? Пока он не увидит его своими глазами, страхи никуда не денутся — так и будут обнимать, будто знакомое колючее одеяло.       Он лишь знал, что с Андуином «всё в порядке» — насколько могло быть всё в порядке с человеком, пережившим то, что не пережили бесчисленные армии рыцарей смерти. То есть не могло. И Гневион делал вид, что не замечает взглядов тех, кто знал. Что не замечает отсутствия Ринна в тех местах, где при любых других обстоятельствах он бы присутствовал. И что принимает принесённое Когтями, повторённое и переваренное: король Штормграда исчез по своей воле. Не переживайте. До здравствует король.       Гневион понимал желание Андуина привести мысли в порядок подальше от всего мира. Но не принимал его всем своим пылающим (не думай об Императоре) сердцем.       Однако, когда Андуин в самом деле не хотел, чтобы его нашли, бессильны оказывались даже вездесущие Когти. Даже усиленные новые крылатыми шпионами. Даже, даже, даже…       Гневион выдохнул. Пожалел, что может выдохнуть лишь воздух, и немного дыма, и ничего больше. Глянул на чуть трепыхающееся полотно у входа.       Ему не хотелось оставаться одному в этой огромной, давящей на него палатке, полной артефактов, книг и исследований, которые пока оказались бессмысленными. Таким себе казался и он сам. Иногда. Очень редко. На закате, когда все великолепные, грандиозные его планы по миру во всём мире рухнули, и оставалось только отрастить крылья и улететь подальше от собственных неудач. При повороте песочных часов, золотистой дорожке песчинок, ведущей в мир, где орки ещё не выпили демонической крови — тогда это казалось правильным, а потом, а потом, а потом… На границе с Землями смерти, где, как ни желай, ни сделать дальше ни шагу, потому что сама земля не даёт тебе вдохнуть. Напоминает о том, что ты вышел из камня и в камень вернёшься.       Гневион подошёл к выходу и прислушался к поднимающийся снаружи песчаной буре. Переступил с ноги на ногу. Резко отдёрнул полог и выглянул наружу.       Тут же зажмурился и дёрнулся назад: в лицо прилетел песок, мелкий и яростный, но ещё — что-то острое и жгучее. Полоснувшее, словно чужие когти. Осколок янтаря. Может, кусочек хитина — гигантских насекомых, как ни странно, не особо пугал раздвигающий облака клинок.       Гневион моргнул, моргнул ещё раз — заморгал часто-часто. Приложил к щеке золотистые когти, отнял от лица, присмотрелся: кровь и песчинки. Пара отсечённых чешуек.       Он зарылся в один из сваленных в углу рюкзаков: под парой свитков нашлись чистые тряпки, и Гневион прижал их к ране и зашипел. Его всё равно никто не слышал — можно и проявить немного слабости. Да и если бы кто-то услышал… Левая и Правая видели его и не в таком состоянии. Андуин видел его… Андуин видел его в один из самых худших моментов его жизни. Но ни его охранники, ни тем более Ринн не считались. Пусть видят, что дано.       Он стащил сапоги, зацепившись острыми носами за ножку металлического треножника, спрятавшегося под стол. Развязал пояс. Начал расстёгивать пуговицы кафтана. Откинул голову назад — на гору сумок и прочих наверняка важных вещей, большую часть из которых собирал не сам — и порадовался, что передумал носить наплечники после того, как перестал прятать рога. Они вились за ушами и выше, чуть загибались. Вечно мешались: наплечники рогам, конечно.       Когда-то он носил тюрбан, чтобы прятать крохотные роговые отростки, которые никак не желали исчезать. Когда-то он носил перчатки не для практичности, а чтобы спрятать в позолоченных углублениях чёрные когти. Когда-то он бежал от своего происхождения, прячась за маской самой бесчеловечной человечности, которую только смог отыскать.       Когда-то он ни за что бы не уснул на полу посреди свитков, даже не сняв до конца кафтана и не обработав как следует порез. Да ещё и на лице!       Но под головой так удобно что-то промялось. И спина продавила идеальную выемку. И на перекладинах палатки, у самого верха, выл ветер, и что-то сияло… Гневион моргнул. И не заметил, как прикрыл глаза…       …чтобы открыть их, казалось, спустя полную вязких, тёмных снов вечность — впереди, у самого входа в палатку, что-то бряцнуло и застучало, и это было не оружие Левой, и не сапоги Правой.       Оба замерли. Гневион, приподнявшись на локтях, ещё сонный, с прилипшей к кровяной корке на щеке тряпицей, развалившийся на постеленном в палатке ковре. Андуин — в импровизированных дверях, окутанный пустынным оранжевым светом завершающего дня. Гневион видел лишь его силуэт, но уже подмечал все крохотные изменения: короткие волосы, и отсутствие штормградских регалий, и сутулость, и щетину, и…       В слепящем свете его глаза показались пустыми и серыми, словно пустыня вокруг. Через мгновение в них заплескалась привычная небесная синева, но Гневион боялся моргнуть: вдруг пустота вернётся? Нет-нет, она наверняка вернётся. Разве он не знал этого наверняка? Не был уверен в этом так же, как в том, что солнце восходит на востоке, а из планеты торчит гигантский проклятый меч?       Где ещё они могли встретиться вновь, в самом деле. Где ещё, как не там, где зияла на теле мира открытая рана? Где ещё, как не там, где Гневион бродил по улочкам несуществующего, покрытого Порчей Штомграда, и не смог зайти в королевский замок, чтобы посмотреть в глаза королю?       Он не стал спрашивать избитого «я не сплю». В его снах Андуин улыбался — либо открыто, как раньше, давным-давно, когда мир казался им хоть и ужасным, но способным к изменениям, либо изогнуто и страшно, как не улыбался никогда. На покрытом тенями лице этого Андуина застыла… растерянность? Нерешительность? Страх?       Нет.       Гневион не стал гадать: он вскочил с места так быстро, как ни делал, казалось, ничего в жизни. В следующую секунду его когти уже застревали в грязном коричневом плаще, воротник уже упирался в липкое от пота горло. Он обнял Андуина так, как не обнимал никогда: ни его, ни кого-либо ещё — кроме, может быть, Правой после кошмаров, но в последнем он не признавался и перед сами собой.       Обнял осторожно, но яростно, как и подобало дракону, обретшему своё сокровище.       Андуин выдохнул, казалось, половину пустынной бури и сделал шаг вперёд — так, словно падал. Гневион упёрся ногами в свёрнувшийся под его шагами ковёр и поймал короля Штормграда. Провёл одной рукой по грубой ткани, добрался до взмокших волос, зарылся в них когтями — насколько у него это получилось.       Андуин шумно вдохнул и рвано выдохнул рядом с Гневионовским ухом, обжёг болезненным дыханием заострённый кончик.       Гневион чуть подался назад, едва поймал взглядом взгляд — бледно-синий, словно зимние небеса, другой и такой же одновременно — и не позволил себе думать.       Он сможет оправдаться перед собой позже: толком не проснулся, сошёл с ума от близости азеротской крови, что угодно. А сейчас важно было коснуться губами сухих губ — впервые с тех пор, как они вжимались друг в друга в парах горячих источников, когда не знали ещё, стоит ли искать этому название, когда видели будущее совсем другим.       Андуин застыл, но обругать себя Гневион не успел, потому что в следующее мгновение ему ответили. И ответ этот звучал совсем как «да».       Гневион не представлял чужую щетину и чересчур сухой воздух, но в остальном всё было правильно. Как и должно было быть, если бы им не мешало… катариновы когти, да слишком много всего.       Гневион не напирал, но сдерживаться было сложно. Сложнее, чем смотреть на себя в зеркало до Островов. Он приложил вторую ладонь к чужой шее, потянул на себя — руки Андуина вжались в него крепче. Чтобы не упасть. Гневион пожалел, что не выпустил хвост, или крылья, или что угодно, чтобы сохранить равновесие и прижаться ещё сильнее... помнить — не выпускать клыки. Может быть, потом. Ведь будет же это «потом», судя по тому, что как Андуин вдыхал через нос и переставал сдерживаться сам. Пустил в ход язык — Гневион издал странный звук, то ли всхлип, то ли зряшный вдох.       И Андуин отстранился от него — но не так, словно его ужалили. Медленно. Глядя в глаза.       Оба выпрямились. Рук не разжимали: когти Гневиона опустились Андуину на плечи, пальцы Андуина запутались где-то в кафтане.       Андуин выдохнул:       — Ты ещё ни слова не произнёс… должно быть…       Гневион уткнулся лбом в лоб Андуина и зажмурился. Тот тут же замолчал.       Но был прав, конечно. Если бы всё было несколько иначе, Гневион давно бы наговорил столько слов, что их впору было бы предъявлять в суде в деле об очередном оскорблении королевской особы. Но сейчас ему хотелось только. Быть. Здесь. Может, не здесь, в Силитусе, в тени ужасной катастрофы. Но здесь, с Андуином Ринном. Живым. С оставленной на нём Смертью печатью: бледными глазами, и вовсе не благородной сединой в потемневших волосах, и почти видимой тяжестью на плечах. Но всё же.       Живым.       Пальцы Андуина замерли над заострённой раковиной драконьих ушей, рядом с тёмной тяжестью рогов, к которым Гневион так долго привыкал, но без которых теперь чувствовал себя почти нагим. Не собой. А затем дотянулись до тряпицы и легонько потянули — чтобы оценить урон. Жреческие привычки. Гневион зашипел. Он успел забыть о порезе.       Глаза Ринна вновь побледнели, и внутри Гневиона зашевелился ранее неведомый ему страх. Или вернее — другой его вкус. Другой оттенок.       Андуин не отпрянул. Не выпрямился. Они дышали одним огненно-пустынным воздухом в палатке на краю света, и меж бровями Андуина залегла складка, которую Гневион тут же объявил своим врагом.       А потом рану закололо — так, как бывало лишь во время вмешательства этого проклятого Света.       Прежде он ослепил бы его: Свет отзывался на призыв Ринна так рьяно, словно был его любимой собачкой. Теперь он мерцал, будто заблудившийся светлячок.       Но кожу кололо. Чешуйки чесались. Гневион подавил желание потерется щекой о чужие пальцы и просто наблюдал за тем, как в глазах Андуина сначала отражались отблески Света, а после — как в них вернулось немного знакомой синевы.       Сухие губы тронула еле заметная улыбка. Так улыбались только после того, как не сбывался какой-то страх.       Гневион не стал спрашивать.       — Спасибо, — выдохнул он и почувствовал языком клыки.       Не сдержал-таки.       — Тебе стоит быть осторожнее, — с лёгким укором прохрипел Андуин.       Гневион не успел ответить что-то ужасное вроде «Кто бы говорил» — Андуин опустил взгляд на драконьи клыки и вновь подался вперёд. Провёл по ним языком, совсем не боясь.       И Гневион подумал, что для ужасных слов у них ещё будет время.       Теперь будущее просто обязано было наступить.