Накрывает с головой

      В музее изобразительного искусства было полутемно и очень тихо. В такое раннее время четверга мало кто захотел приобщиться к высокому, поэтому по галереям неспешно бродили лишь бабушки с зевающими внуками, и Амон. Глава египетского пантеона впервые за долгое время выбрался из квартиры Сета не по срочным вопросам и делам, а для себя. Мужчина рассматривал картины Айвазовского, привезённые в город по обмену из другого музея. Чёткие мазки, разные оттенки синего и голубого, глубина смыслов — всё складывалось в морские пейзажи, изображавшие воду в самых разных её состояниях.       Все картины с помощью игры света и тени и цветовых контрастов рассказывали свои истории, которые хотелось рассматривать вечность, чтобы достичь того самого понимания, о котором критики твердили из каждого утюга. Амон останавливался каждые метра два, именно столько было пространства между произведениями искусства, и стоял минут по десять. Размышлял, что же хотел сказать автор, о чём думал в момент написания картины, пытался почувствовать настроение, заложенное в волны и корабли.       «Корабль в неспокойном море‎», казалось, был очередным полотном в череде этой бесконечной воды. Но стоило богу взглянуть на картину, как его словно пронзило.       Он стоит на пляже. Босые ноги утопают в холодном песке, сильный ветер развевает полурасстёгнутую рубашку в надежде её сорвать и унести куда-то далеко. Над головой сгущаются тучи, и ему страшно до боли. Горло сжимается в немом крике, который адресован в небо, другим богам, Создателю — да кому угодно, лишь бы освободили от этой ноши.       Но на множество километров нет ни души, он это знает. И с моря на него надвигается огромная волна. Жестокая стихия готова поглотить всё на своём пути, и он на её фоне не больше чем песчинка на этом самом пляже. Тело не слушается, кажется, мышцы сводит настолько, что он больше никогда не сможет ими воспользоваться. На глазах, наполненных страхом и принятием своей судьбы, наворачиваются слёзы.       И в этот момент волна, замершая на крохотное мгновение, будто раздумывая, со всей силой обрушивается на пляж. Вода ломает хрупкое тело, закручивает в буйном водовороте и утягивает за собой куда-то далеко. Воздуха перестаёт хватать, лёгкие горят, а сознание, не выдержавшее цунами, темнеет, даря блаженный покой.       Тот кошмар был настолько реалистичным, что Амон впервые за множество дней проснулся с дико колотящимся сердцем и шумно дыша. Было ощущение, что он кричал, но тогда никто из обитателей квартиры не пришёл к нему. И вот теперь, глядя на полотно, он вспомнил то, о чём пытался забыть в это солнечное утро.       Как события последний недель навалились на него подобно цунами. Смерти богов, пробуждение Апоп, ответственность за свой пантеон, давившую на плечи тяжким грузом, — Амон-Ра, яркое, но жестокое солнце Египта, вдруг выдержать не смог. Перестал готовить свои любимые блинчики на кухне Нефтиды, играть в приставку с Анубисом и устраиваться по вечерам в гостиной с чашкой тёплого чая и, поглаживая собак Сета, вслушиваться в мир. Чем он дышал, что думал, как жил. Как билось его несуществующее сердце, состоящее из городских дорог, высотных зданий и маленьких домиков в сельской местности, где каждый человек был частью чего-то большего. Все они были частью чего-то большего.       Это сводило с ума. Выбивало из колеи времён, постоянно двигающейся по одному и тому же кругу — рождение, жизнь, смерть, перерождение. Все проходили через цикл сотни, если не тысячи раз, и Амон отдал бы всё, что у него есть, чтобы снова запустить это колесо, как он сам когда-то каждое утро на огненной колеснице отправлялся в длинный путь по небесному своду в сопровождении верных защитников.       Боги не умирали. Но оказалось, что это всё же возможно.       И Амону было страшно.