Наследник Бездны

Давным-давно, в далёкой-далёкой галактике… После обнаружения первого артефакта путь владыки Рена становится необратимым. Древние записи указывают на источник, где сама сила искажает последовательность событий. Чтобы приблизиться к невозможному, империя направляет экспедицию на Морибанд. Мир, где покоится наследие ситхов и их ошибки. Древние, чудом сохранившиеся записи, с таким трудом извлечённые из обломков старых миров и расшифрованные шепчущими голосами забытых хроник, указывали на источник невероятной силы. Место, где сама ткань мироздания, само течение Силы, искажало последовательность событий, выворачивая причинно-следственные связи наизнанку. Чтобы хоть немного приблизиться к тому, что всегда считалось невозможным, чтобы заглянуть за грань привычного бытия, Первый Орден, по его приказу, снарядил масштабную экспедицию. Их целью стал Морибанд — легендарный мир, который веками покоился в тени своей мрачной истории, храня в себе не только колоссальное наследие ситхов, но и эхо их величайших ошибок, их непостижимых поражений. Кайло Рен больше не знал, что такое сомнения, и не позволял им омрачать свой разум. Слишком многое он уже успел увидеть, ощутить каждой клеточкой своего существа, прожить на самом краю бездны, где грань между реальностью и безумием стиралась. Теперь он просто не мог позволить себе колебаний. Каждый шаг, каждое решение, даже самое жестокое, получало свой отклик в Силе, настолько явный и мощный, настолько неоспоримый, что мысль об отступлении или, хуже того, об остановке казалась ему кощунственной. Его убежденность не была слепой верой фанатика; нет, это была закалённая сталь, выкованная в горниле опыта и осознанного, болезненного выбора, каждый удар молота которого лишь укреплял его волю. Он ощущал, как древние силы мироздания, словно пробуждённые его присутствием, буквально резонируют с его волей, подтверждая каждый, даже самый мрачный, замысел, который рождался в его голове. И это было куда сильнее любого сомнения, которое когда-либо пыталось прокрасться в его разум, словно едкий дым. Обсидиановый ключ, этот безмолвный свидетель былых, давно ушедших эпох, не предлагал ему готовых ответов на тысячи вопросов, что волновали его. Он не раскрывал тайны в привычном понимании, не давал утешения или ясных пророчеств, которые могли бы успокоить его мятущуюся душу. Вместо этого он указывал направление, тонкой, едва уловимой нитью тянул за собой в неизведанное, туда, где обычные карты заканчивались и начинался лишь хаос. Это было куда опаснее, чем прямые ответы, так как такое направление требовало собственного истолкования, собственной воли и бесконечной решимости, чтобы шагнуть в неизвестность, которая могла привести к самым непредсказуемым и ужасающим последствиям. Он чувствовал в этом небольшом, невзрачном с виду ключе некий древний вызов, шепот забытых амбиций, который теперь, после многих лет исканий и борьбы, становился его собственным. Записи, с таким неимоверным трудом извлечённые из древних ситхских голокронов – артефактов, хранивших в себе вековую мудрость, а порой и безумие Тёмной стороны, – ясно указывали на следующее звено в цепи его поисков, на нечто, лежащее за пределами простого понимания. Это был не артефакт в привычном смысле слова, не предмет, который можно было бы взять в руки или спрятать в надёжном хранилище. То было явление, созданное самими ситхами в их отчаянной, граничащей с безумием попытке выйти за пределы собственной природы, преодолеть оковы смертного существования и обрести нечто более абсолютное, чем простое могущество. Они стремились перекроить саму ткань бытия, переписать законы Вселенной. Морибанд, само название планеты, произнесённое в полумраке операторской, звучало как раскат далёкого грома, предвещающего бурю. Морибанд был чем-то большим, сложным и пугающим. Он был живой памятью, пульсирующей, гноящейся раной во времени и пространстве, хранилищем бесчисленных историй, которые могли свести с ума. Местом, где сама Сила, казалось, пропиталась насквозь смертью и разложением, где амбиции тысяч поколений ситхов, их незавершённые стремления, их бесконечная, испепеляющая жажда власти и бессмертия отпечатались в каждом атоме, каждой пылинке проклятой почвы. Здесь воздух звенел отголосками древних битв и ритуалов, а каждый камень, казалось, шептал о великих падениях и темных триумфах, о бесконечной борьбе. Но даже среди этого ужасающего наследия, среди останков забытых цивилизаций и застывших в камне криков боли, существовало нечто, что сами ситхи, в своём безмерном высокомерии, посчитали ошибкой, неудачным, губительным экспериментом. Сингуляр. Это было нечто невообразимое, концепция, ломающая разум. Точка, где само понятие прошлого и настоящего утрачивало смысл, переставая быть отдельными и последовательными категориями. Точка, где события начинали накладываться друг на друга, наслаиваться, как тонкие, полупрозрачные плёнки, изначально не предназначенные для соприкосновения, создавая чудовищную, нелогичную кашу из реальностей, способную разорвать сознание любого, кто рискнёт к ней приблизиться. — Они пытались удержать время, поймать его, словно непокорного зверя, — произнёс Кайло, его голос был низким и ровным, лишённым всяких эмоций, когда он стоял перед мерцающей голографической проекцией древних ситхских гробниц, словно немые свидетели глядевших на него из глубины веков. Его фигура отбрасывала длинную тень на сверкающий пол командного мостика. Он внимательно изучал сложную схему расположения, пытаясь разгадать их замысел, уловить их логику. — И не справились, потерпели сокрушительное поражение в своей гордыне. Сама реальность отторгла их попытку, она не позволила перекроить себя. И всё же, они смогли подойти так близко, что даже их провал стал своего рода маяком, указывающим путь. Его офицеры, выстроившиеся в идеально ровный ряд, безмолвствовали. На их лицах не читалось ни единого вопроса, ни тени непонимания, ни малейшего протеста. Они уже давно научились не задавать вопросов, не оспаривать приказы, не выражать сомнений перед Кайло Реном, прекрасно зная, что любой такой шаг будет воспринят как слабость, как вызов, и может стоить им жизни, а то и чего-то худшего. Их молчание было пропитано страхом и абсолютной покорностью, которая граничила с отчаянием. Экспедиция была направлена незамедлительно, без малейшего промедления, словно весь Первый Орден замер в ожидании. Каждый корабль был снаряжён, каждая группа подготовлена с лихорадочной скоростью, словно сам воздух вокруг Кайло Рена вибрировал от его нетерпения и предвкушения. Но в этот раз Кайло не спешил спускаться сам на планету, чья репутация ужаса и гибели опережала её саму на миллионы световых лет. Он не собирался идти в авангарде, бросаясь в неизвестность. Сначала другие. Пусть они станут первопроходцами, пусть разведают обстановку, пусть примут на себя первый, самый страшный удар. Сотни солдат, штурмовиков, одетых в безупречную белую броню, и аколитов, юных, ещё не окрепших в Силе, но уже одурманенных обещаниями власти, были отправлены в древние, полные смертельной опасности катакомбы Морибанда, глубоко под поверхность, туда, где, согласно разрозненным фрагментам записей и полустёртым схемам, должен был находиться этот самый сингуляр. Это был какой-то жертвенный ритуал, призванный очистить путь для его собственного, куда более важного, прибытия. Связь с ними не обрывалась сразу, как это обычно бывало в подобных гибельных экспедициях, отправленных в неизведанные уголки галактики. Это было гораздо хуже, гораздо более зловеще и тревожно. Голоса, прорываясь сквозь треск помех, приходили искажёнными, ломаными, словно их пропустили через разорванное зеркало времени и пространства. Один и тот же отряд мог докладывать о совершенно разных местах одновременно, описывая противоречащие друг другу координаты, словно их разбросало по разным измерениям, а их сознания остались единым целым, что было немыслимо. Один и тот же человек, казалось, говорил сразу с несколькими личностями, меняя тон, слова, намерения буквально за секунду, создавая жуткую какофонию сознаний, которая выбивала из колеи даже самых стойких операторов связи, привыкших к ужасам войны. Это было похоже на безумие, просачивающееся сквозь вокс-каналы, предвещая нечто неописуемое, нечто, что даже самые прожжённые бойцы не могли объяснить. — Мы… мы уже здесь, повелитель, — говорил один голос, полный облегчения и страха, докладывая о достижении цели, о том, что они добрались до точки назначения. — Мы ещё не вошли, проклятье, что это за место, — тот же голос, но искажённый до неузнаваемости, почти эхом, отвечал всего через секунду, будто говорил из другого времени, из другого момента их собственного путешествия, создавая петлю ужаса. Кайло слушал это молча, его взгляд был прикован к мерцающим индикаторам, которые хаотично мигали на тактической карте, а лицо оставалось совершенно неподвижным, словно высеченным из камня. Ни одна мышца не дрогнула, не выдала внутренних переживаний, но глубоко внутри него что-то откликалось. Он ощущал это, глубоко в своей собственной связи с Силой, он чувствовал этот сбой, эту чудовищную аномалию. Сила здесь была не просто тёмной, не просто заражённой чистым, концентрированным злом, как на других ситхских мирах, которыми кишела галактика. Она была сломанной, разбитой вдребезги, разорванной на фрагменты, что было куда страшнее любого чистого проявления тьмы, ибо означало, что сами законы бытия здесь не работали, они были переписаны каким-то неведомым образом. Когда первые солдаты начали умирать, это тоже происходило иначе, чем привычная смерть в бою или от руки врага, она не была такой окончательной. Не сразу, не мгновенно, не окончательно. Некоторые сигналы продолжали передаваться даже после того, как физические тела переставали существовать, их координаты всё ещё мелькали на мониторах, а отрывки докладов пробивались сквозь помехи, словно из загробного мира. Как будто сам момент их гибели застрял в петле, повторялся снова и снова, заставляя наблюдающих переживать этот ужас бесконечное число раз. Это было похоже на страшную, постоянно воспроизводящуюся запись агонии, которую невозможно было остановить. — Мы теряем контроль, повелитель, — тихо, почти с отчаянием, произнёс адмирал, его голос дрожал, а глаза метались между мигающими данными о потерях, словно он пытался ухватиться за что-то, что ускользало из рук. Он ощущал, как рушится вся система, как ускользает понимание происходящего, и это было для него невыносимо. Кайло даже не отвёл взгляда от потока данных, от красных точек, гаснущих на тактической карте, одна за другой, подобно угасающим звёздам. — Вы его никогда и не имели, адмирал. Просто не желали признавать этого до сих пор. Вы цеплялись за иллюзию порядка, которую я не создавал. И только когда стало абсолютно ясно, что никто из отправленных не вернётся, что их души и тела навсегда поглощены сингуляром, что они стали частью его жуткой сущности, он сделал шаг вперёд, его движения были решительными и неторопливыми, словно каждый мускул его тела знал, что пришло его время. Спуск на Морибанд был иным, чем любой другой его опыт, чем всё, что он видел. Если К’ар-Тал искажал само пространство, перекручивая его, словно старую тряпку, разрывая на части, то здесь искажалось само восприятие, сама способность разума цепляться за реальность, за истину. Каждый шаг отзывался эхом не только в настоящем мгновении, но и где-то глубже, в слоях, где Сила, словно древний хранитель, хранила следы всех прошлых событий, всех пережитых эмоций, всех неоконченных судеб, создавая странное, пугающее наслоение времён. Гробницы ситхов возвышались вокруг, массивные, чёрные, как застывшие свидетели вековых амбиций и падений, их мрачные очертания проступали сквозь дымку, придавая пейзажу инфернальный вид. Воздух здесь был тяжёлым, густым, пропитанным тысячелетней скорбью и тёмной энергией, которая осязаемо давила на грудь, затрудняя дыхание. И среди этих безмолвных монументов, среди шёпота древних проклятий, он наконец-то почувствовал Сингуляр. Это не имело привычной формы, не имело чётко очерченного центра, как планета или звёздная система. Это было нечто бесформенное, но его невозможно было не заметить, оно излучало какую-то дикую, необузданную энергию, которую можно было ощутить всей своей сущностью, каждым нервом. Пространство там колебалось, словно нерешительная душа, не могло выбрать, в каком состоянии находиться, переходя из одной реальности в другую, пульсируя, как рана на теле мироздания, как постоянно кровоточащая язва. Кайло подошёл ближе, его сердце стучало ровно, ритмично, несмотря на бушующую вокруг энергию, которая могла бы разорвать обычного человека. Он чувствовал, как Сила вокруг него натягивается, словно струна, готовая порваться. И в какой-то момент, когда он был уже совсем рядом, он увидел себя. Это было не отражение в кривом зеркале, не мимолётный призрак. Это был другой он. Стоящий чуть в стороне, всего в нескольких шагах от него, этот двойник смотрел прямо на Кайло, его глаза горели тем же обжигающим огнём. Тот же взгляд, пронзительный и полный тьмы, та же могущественная, бурлящая в венах Сила, но… Другой выбор. Очевидно, иной путь, иной исход, который мог бы быть, который был в какой-то из миллионов ветвей реальности. Какая-то параллельная вселенная уставилась на него, вопрошая о его решениях. На мгновение между ними возникло нестерпимое напряжение, словно сама реальность не могла вместить двух одинаковых сущностей с разными судьбами и пыталась разорваться на части, прежде чем это чудовищное наслоение схлынуло. И затем всё исчезло, растворилось в мерцающем воздухе, оставив лишь призрачное послевкусие невозможного, отголосок того, что могло бы быть. Кайло сделал ещё шаг, его воля теперь была крепче стали, а сомнения, если они и были, развеялись, словно дым. Теперь он не колебался, не сомневался, его решимость была абсолютной, выкованной из увиденного. Он протянул руку прямо в само искажение, в эту пульсирующую точку, где время и пространство переплетались в смертоносном танце, грозя разорвать его на атомы. Боль пришла мгновенно, острая, как удар молнии, пронзающая до самых глубин его существа. Резкая и глубокая, она была не физической, не той, что рвёт плоть или ломает кости. Это была боль на уровне самой его сущности, словно его сознание, его душа начали расслаиваться, пытаясь существовать одновременно в нескольких моментах, нескольких реальностях, разрываясь на части под чудовищным давлением, которое не поддавалось описанию. И снова фрагмент. Но теперь он был сильнее, четче, ярче, чем любой предыдущий, словно он сам оказался в эпицентре этого чудовищного коллапса времён. Он увидел зал, залитый ярким светом, ощутил движение, суету, голоса. И снова голос. Не слова, нет, а что-то более глубокое, более интимное, чем просто речь – чистая, неразбавленная эмоция. Это был голос Хана Соло, но он передавал не слова, а чистое разочарование, глубокое и непоправимое, как пробитое насквозь судно. Боль, которая пронзала до сердца, проникая в самые потаённые уголки его души. И… отказ. Безоговорочный, окончательный, бесповоротный отказ от того пути, который он выбрал, от всего, во что он верил. Мир вернулся с силой сокрушительного удара, вышвырнув его из видения, словно нежеланного гостя. Кайло резко отдёрнул руку из искажения, словно обжёгшись огнём, и опустился на одно колено, с трудом удерживая сознание в одном-единственном, настоящем моменте, чтобы оно не рассыпалось на части. Он тяжело дышал, воздух жёг лёгкие, а в висках стучало, словно наковальня. Но на этот раз в его взгляде не было растерянности, не было смятения. Только холодное, ясное понимание. Первое, обсидиановое, артефактное, открыло дверь в этот неизведанный мир, указало направление. Этот же, сингуляр, показал, что находится за ней, и, главное, какую немыслимую цену придётся заплатить за проникновение в эти запретные глубины, за изменение самой сути бытия. Он медленно поднялся, ощущая, как его тело сопротивляется, как каждая клетка кричит от пережитого шока, от той боли, что пронзила его до костей. Оглядел пустые, безмолвные гробницы, которые теперь казались ему не просто древними сооружениями, но вратами в непостижимое, в мир, который он собирался покорить. Ощутил остатки тех, кого отправил вперёд, чьи жизни были брошены в бездну ради его цели, их призрачные эхи всё ещё витали в воздухе, словно невидимые тени. И не почувствовал ничего. Ни сожаления, ни малейшего угрызения совести за сотни потерянных душ, ни сомнений в своей правоте. Только абсолютную ясность, ледяную и непоколебимую. Если реальность сопротивляется его воле, то её нужно сломать, разбить вдребезги и перестроить по своим правилам. Прямо как он сделал с Империей и своими подчинёнными, как он сделал со своим прошлым. Вокруг него, в самой плоти пространства, до сих пор вибрировали остатки искажённой Силы, гулким эхом отдаваясь в воздухе, словно тёмная энергия не желала окончательно расставаться с его присутствием, цепляясь за него, проникая в каждую клетку его тела, в каждую мысль. Эта энергия, тяжёлая и мрачная, казалось, пульсировала в такт его собственному неровному дыханию, напоминая о недавней вспышке гнева, о мощи, которую он только что обрушил, о той самой тёмной стороне, что пронизывала его насквозь, становясь его второй натурой. Она ощущалась как тонкая, почти осязаемая паутина, покрывающая всё вокруг, от которой невозможно было отмахнуться, которая стала частью его самого. Отголоски того страшного видения, которое только что пронзило его сознание, не спешили уходить. Они не просто исчезли, растворившись в небытии, как обычные сны или мимолётные фантазии. Напротив, они впивались в его разум с упорством хищника, острыми когтями цепляясь за мысли, заставляя вновь и вновь переживать каждый миг, каждый образ. Они навязчиво повторялись в сознании, как заеденная мелодия, возвращаясь снова и снова, не давая покоя, искажая реальность, заставляя сомневаться в собственном рассудке. Это было пыткой, медленной, изматывающей, но Кайло Рен не мог просто отвернуться от неё, он должен был с ней справиться, переломить её. Этот взгляд его отца, наполненный не столько осуждением, сколько глубоким, болезненным разочарованием, пронзал Кайло насквозь, оставляя в душе незаживающую рану. Это чувство бессилия и неприятия, жгучим огнём разгоравшееся в груди, когда слова Хана Соло казались такими чужими, такими ложными, такими далёкими от той истины, в которую Кайло так отчаянно верил. Отказ, окончательный и бесповоротный, от всего, что он представлял собой, от всего, во что он верил, от самого его существования. Он был уверен, что видел это, чувствовал каждой клеточкой, но разум отказывался принимать такую реальность, такое чудовищное предательство со стороны того, кого он когда-то боготворил. Он медленно, почти механически, выпрямился во весь рост, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто он пытался удержать ускользающее, неуловимое ощущение, которое грозило раствориться, оставив после себя лишь едкий привкус лжи. Кайло Рен отчаянно старался разобрать это видение на мельчайшие частицы, вглядеться в каждую деталь, понять, где именно оно дало трещину, где стало… неправильным, не соответствующим тому, что он знал, что он хотел, чтобы было правдой. Он искал лазейку, ошибку в голограмме собственной памяти, чтобы переписать её. — Нет, — произнёс он в пустоту, голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но внутри слова рождалась стальная решимость, которая только нарастала. Слово вырвалось из его груди резко, как надломленная ветка в морозную ночь, звук которой разнёсся по округе. Слишком резко для абсолютной тишины огромного пустого зала, где каждый звук отдавался множеством эхо, подчёркив