Наследник Бездны

Давным-давно, в далёкой-далёкой галактике… Проникнув сквозь границы времени, владыка Рен сталкивается с тем, что пытался вернуть долгие годы. На мостике Старкиллера вновь звучат голоса прошлого, пока тёмный владыка раскрывает своему отцу судьбу галактики, изменённой его рукой. Чем дольше продолжается разговор, тем яснее становится страшная правда, которую уже невозможно скрыть даже за величием новой империи. — Я хотел, чтобы ты увидел. Чтобы ты наконец понял, что я способен не просто продолжить чьё-то наследие, а превзойти его. Я создал нечто большее, чем Империя Палпатина. Намного большее. И теперь мы можем править ею вместе. Хан слегка наклонил голову. — Мы? Кайло искренне улыбнулся. Наконец-то он понял, к чему он ведёт. Глаза засверкали счастьем. — Да. — Подтвердил он, разводя руками, словно уже видел это перед собой когда-то. — Ты. Мама. Я. Его глаза горели. — Мы вернёмся вместе. Я покажу тебе всё. Ты увидишь целую Галактику, которая подчиняется нашей воле. Больше не будет бегства, войн, долгов, поражений. Всё наконец станет таким, каким должно было быть. Хан медленно отвёл взгляд в сторону на мгновение, перед тем как снова посмотрел на сына. Чем дольше он смотрел, тем тяжелее становилось выражение его лица. Где-то там, в бесконечной дали, мощно и навязчиво гудел исполинский механизм станции, и этот звук, казалось, не просто распространялся, а натягивал ткань времени, сплетая воедино далёкое прошлое и томительное настоящее в один тягучий, беспрерывный момент. Он заполнял собой всё, заглушая мысли, и Хан чувствовал, как этот ровный низкий рокот вибрирует где-то глубоко в его собственных костях, словно становясь частью его обречённости. Кайло Рен говорил почти без остановки, его голос заполнял мрачное пространство вокруг них. Сначала он говорил удивительно спокойно, перечисляя пункты давнего, тщательно продуманного плана, но затем его речь становилась всё быстрее, с напором и какой-то лихорадочной энергией. Иногда он сбивался, будто мысли опережали слова, и ему приходилось делать короткую паузу, чтобы собрать их воедино. Иногда же по его лицу пробегала нервная усмешка, обращённая к самому себе, какая-то жуткая, замкнутая в себе радость от осознания собственного могущества, словно только он сам мог до конца оценить величие своих деяний. Он рассказывал о падении Сноука, описывая это событие как закономерный, даже необходимый шаг на пути к истинному порядку, словно его учитель был всего лишь временной ступенькой. С холодной, отстранённой гордостью повествовал о том, как безжалостно уничтожил последние остатки Сопротивления, рассыпавшиеся под ударами его воли, о том, как мир за миром, один за другим, склонялся перед его новоявленной Империей, не имея ни сил, ни, возможно, желания сопротивляться его железной хватке. Он с энтузиазмом говорил о храмах, огромных и величественных, которые теперь воздвигались в его честь по всей галактике, о целых звёздных системах, что присягнули ему на верность без единого выстрела, предпочтя подчинение бесполезной борьбе. Но особенно леденил душу рассказ о джедаях, которых находили ещё детьми, иногда едва ли осознавшими свои способности, и уничтожали прежде, чем они успевали понять, кем могли стать, прежде чем они могли представлять хоть какую-то угрозу его власти. В его словах не было ни тени сожаления, лишь чувство выполненного долга. Всё это время Хан Соло стоял почти неподвижно, его тело застыло, словно высеченное из камня, лишь редкие вздохи едва заметно приподнимали его грудь. Он слушал каждое слово, каждое из них острым осколком впивалось куда-то глубоко внутрь. Молча, с остекленевшим взглядом, который, казалось, смотрел сквозь Кайло, в бездну, простирающуюся за ним. С каждым новым словом в его груди медленно, неумолимо нарастало тяжёлое, давящее чувство, нечто настолько всеобъемлющее и сокрушительное, что невозможно было назвать его просто страхом или даже ужасом. Это было гораздо глубже, гораздо болезненнее. Это было осознание, абсолютное и бесповоротное. То самое страшное, невыносимое, чего он когда-то боялся ещё тогда, в далёком прошлом, когда маленький Бен только начинал отдаляться от семьи, когда в его взгляде, ещё детском и наивном, впервые появилась эта холодная, чужая тьма, предвещающая беду. Хан тогда пытался отмахнуться от этих предчувствий, убеждал себя, что это всего лишь подростковая угрюмость, влияние Люка, что угодно, только не то, что было на самом деле. Но самое страшное всё-таки произошло. Все его опасения, все кошмары стали реальностью, и теперь не было пути назад. Не было никакого возвращения к тому Бену, которого он когда-то знал, которого держала на руках Лея. Этот путь был отрезан, выжжен дотла. Не было ошибки, которую ещё можно было бы исправить, вернуться и начать всё заново. Слишком много мостов было сожжено, слишком много жизней оборвано, слишком много боли причинено. Сын действительно стал тем, кем всегда боялся стать — безжалостным палачом, воплощением зла, тем, кто без колебаний крушит миры и надежды. Пошел по стопам своего дедушки, только уже без хорошей концовки. Это открытие было сродни удару в солнечное сплетение, выбивающему весь воздух из лёгких. И хуже всего, что било по сердцу, было даже не немыслимое количество смертей, о которых говорил Кайло, не новая, всеобъемлющая Империя, которая поглотила всё вокруг, не фанатичный культ, созданный вокруг его собственной личности, и даже не нескончаемые войны, что прокатились по галактике. Нет, самое страшное было в том, с какой уверенностью, с какой непоколебимой убеждённостью Кайло обо всём этом говорил. Его голос звучал так, словно он был совершенно уверен в своей правоте. Будто рассказывал о чём-то правильном, о единственно верном пути, который он сам проложил для галактики. О чём-то, чем стоит искренне гордиться, возвышая себя до уровня спасителя, а не разрушителя. В этот момент Хан чувствовал, как мир вокруг него сжимается, а душа медленно умирает. — …и тогда последние миры Внешнего Кольца наконец капитулировали, — продолжал Кайло, его рука возбуждённо жестикулировала в воздухе, словно он дирижировал целой армией, а не просто рассказывал историю. Его глаза горели лихорадочным огнём, в них читалась почти детская радость от одержанной победы. — Они сопротивлялись дольше остальных, до последней искры, но это уже ничего не меняло. Это было лишь вопросом времени, неизбежностью. После этого Галактика окончательно объединилась под моей властью, обрела истинный порядок, которого ей так долго не хватало. Хан медленно опустил взгляд, его глаза уставились куда-то в темноту под ногами, пытаясь найти там хоть какую-то точку опоры, хоть что-то, что могло бы заглушить нарастающую внутри боль. Где-то глубоко внутри всё болезненно сжалось, когда он услышал другое имя, произнесённое как будто невзначай, но пронзившее его насквозь. Рей. Этот звук отозвался эхом в его памяти, как напоминание о ещё одной утерянной надежде. Кайло упомянул её почти вскользь, без особого интереса, как малозначительную деталь, которую стоило лишь устранить. Как препятствие на своём пути, не более того. Как проблему, решённую в самом начале его восхождения, пустяк, который не смог помешать его великим планам. Но для Хана даже такого мимолётного упоминания оказалось достаточно. Он сразу всё понял, и это понимание ударило по нему с новой силой. Последняя надежда джедаев, эта юная искра, едва успевшая разгореться, исчезла ещё до того, как успела стать чем-то большим, чем-то, что могло бы изменить ход истории. Люк не сумел остановить Бена. Его старый друг, великий мастер, не смог противостоять злу, что родилось в его собственном ученике. Рей не сумела остановить Рена. Юная воительница, в которой теплилась надежда на возрождение света, тоже пала. И это было концом. И теперь сама Сила, эта невидимая нить, что связывает всё сущее, словно осталась без равновесия, её гармония была нарушена, и она медленно угасала под тяжёлым, чуждым гнётом чужой воли, поглощаемая тьмой, что Кайло Рен распространял по всей галактике. Это было так, словно кто-то перерезал питающие её корни, обрекая на медленное увядание. Хан почувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, всеобъемлющая усталость, не физическая, а та, что проникает в каждую клетку души, высасывая из неё последние силы. Это была усталость от вечной борьбы, от бесконечных потерь, от неумолимого хода судьбы. Люк… Его мысли невольно обратились к старому другу. Он хоть и не имел ничего общего с джедаями, но был уверен, что почти видел его сейчас. Старого, измученного, с потухшим взглядом, сидящего где-нибудь в одиночестве среди древних руин джедаев, в месте, которое когда-то было символом надежды, а теперь стало лишь памятником поражению. Он чувствовал, как Люк ощущает, как один за другим гаснут чувствительные к Силе, словно свечи на ветру, унося с собой последние крупицы света. Как исчезает надежда, растворяясь в бездне отчаяния. Люк, переживший так много, потерявший так много, остался один на один с этой мрачной реальностью. И мысль о том, что в конце концов даже Люк Скайуокер, символ непоколебимой веры и силы, просто отпустил всё, отказался от борьбы и растворился в Силе, неожиданно ударила сильнее всего, словно последний гвоздь, вбитый в гроб его собственных надежд. Это было не просто поражение одного человека, это было крушение целой эпохи. Это означало поражение. Окончательное, бесповоротное, не оставляющее ни малейшего шанса на возрождение. Тихое, без грохота бластеров и взрывов, без эпических сражений, которое лишь усугубляло его трагичность. Без громкой битвы, а просто медленное, мучительное угасание всего, во что он когда-то верил. Это было хуже, чем любая битва, проигранная в открытом бою. Хан медленно, с усилием поднял глаза на сына, словно это движение требовало невероятных усилий, преодоления невидимого сопротивления. Кайло всё ещё говорил, его слова лились непрерывным потоком, словно он не мог остановиться, пока не выплеснет всё до последней капли. Он пытался объяснить, почему все его чудовищные поступки были, по его мнению, единственно верными, почему именно такой путь приведёт к истинному порядку и величию. Пытался убедить не столько Хана, сколько, казалось, самого себя, в правильности своих решений, в законности своей власти. В нём была почти болезненная потребность получить одобрение, некий финальный штрих, который подтвердил бы его правоту, несмотря на всю кровь и разрушения. Это было похоже на мольбу ребёнка, ищущего похвалы у родителя, но только этот ребёнок держал в руках бразды правления галактикой. Всё это — новая Империя, безграничная власть над мирами, даже контроль над самой тканью времени, о чём он намекал, существовало лишь ради того, чтобы наконец услышать от отца, что он был прав, что его выбор был верным, а жертвы оправданными. — Ты бы видел Корусант сейчас, отец, — продолжал Кайло, и в голосе его снова появилась эта странная, неестественная жизнь, словно он живописал картину рая, а не покорённого мира. Глаза загорелись от предвкушения, когда он описывал столицу галактики. — Никаких восстаний, никаких бунтов, никаких несанкционированных проявлений свободы. Никакого Сената, который годами не мог принять ни одного решения, погрязнув в бесконечных дебатах и бюрократии. Всё работает именно так, как должно, отлажено и безупречно, словно гигантский механизм. Люди больше не боятся хаоса, они боятся неподчинения, и это и есть истинный порядок. Хан смотрел на него долго. Взгляд был пуст, но в то же время полон невыразимой скорби. Постепенно, неотвратимо, внутри него что-то окончательно сломалось, рассыпалось на мельчайшие осколки, не подлежащие восстановлению. Последние остатки надежды, последняя ниточка, связывающая его с сыном, оборвались. Он вдруг ясно, с леденящей душу ясностью понял, что разговаривает уже не с тем мальчиком, который когда-то спорил с ним на борту Тысячелетнего Сокола о правилах полёта или о том, кто первый возьмёт управление. Не с сыном, которого Лея когда-то держала на руках, укачивая и распевая ему колыбельные, не с тем, кто нуждался в их любви и защите. И даже не с потерянным человеком, которого ещё можно вернуть, достучавшись до остатков света в его душе. Такого человека больше не существовало. Перед ним стоял человек, полностью поглощённый собственной властью, своими безграничными амбициями и чудовищной иллюзией величия, настолько глубоко увязший в этой самообмане, что уже перестал замечать саму чудовищность собственных поступков, не видел зла в своих деяниях. И самое страшное заключалось даже не в масштабах разрушений или в количестве жертв. Кайло действительно верил, всем своим искривлённым сознанием, что всё это было сделано ради любви, ради высшего блага. Ради семьи, ради того, чтобы восстановить то, что было, по его мнению, разрушено. Ради чего-то хорошего, что он сам себе придумал, исказив все понятия о добре и зле. Хан медленно отвёл взгляд в сторону, в кромешную темноту шахты, словно ища там ответа, или же просто пытаясь отстраниться от ужасающей картины перед глазами. Он чувствовал только тяжёлое, почти бесконечное разочарование, которое давило на него с невыносимой силой, опустошая изнутри. Не злость, потому что злость требовала энергии, а её у него не осталось. Не ненависть, ибо ненавидеть того, кого ты любил всем сердцем, было немыслимо. Что-то намного хуже, нечто такое, что опустошало и выжигало дотла саму суть его бытия. Это было понимание, горькое и безотрадное, что нужные слова, те самые слова, которые могли бы что-то изменить, уже давно были сказаны когда-то в прошлом, давным-давно, когда ещё был шанс, и не сработали. Все попытки были тщетны. Теперь говорить было бесполезно. Всё было кончено. Кайло слишком далеко зашёл, пересёк все мыслимые и немыслимые границы, за которыми нет возврата. Слишком многое разрушил, не только миры и жизни, но и души, включая свою собственную, и душу своего отца. И хуже всего — он уже не видел в этом ничего страшного, ничего предосудительного. Для него это было лишь естественным порядком вещей, логичным развитием событий. А Кайло всё продолжал говорить, увлечённый своими рассказами о мощи и контроле. Почти с восторгом, его голос становился всё громче, словно он пытался заполнить собой весь космос. Не замечая, что отец больше даже не пытается его переубедить, не спорит, не ищет слов. Лишь стоит, пустой и сломленный, в тишине своего невосполнимого горя. Хан ещё некоторое время молчал, продолжая смотреть куда-то мимо сына, в эту бездонную, бесконечную темноту шахты, что разверзлась прямо под мостиком. Казалось, что его взгляд, полный такой глубокой усталости, пытался отыскать в этой пустоте что-то, что могло бы объяснить происходящее, или, быть может, просто отвернуться от жестокой реальности, которая разыгрывалась прямо перед ним. Тусклые красные огни, отражаясь от влажных поверхностей станции, медленно, почти зловеще, скользили по его лицу, высвечивая каждую морщинку, каждую тень, подчеркивая не просто усталость, а нечто гораздо более глубокое — изнеможение, которое пронизывало его до костей. Он выглядел гораздо старше, чем Кайло помнил его, и дело было не в возрасте или седине, а в какой-то необъяснимой тяжести, будто за эти всего лишь несколько минут на него разом рухнул весь груз услышанного, все непосильное бремя совершенных деяний, которые он пытался осознать. Наблюдая за сыном, он будто видел не только его, но и ту тень, что неумолимо следовала за ними обоими, сотканную из давно забытых надежд и разрушенных мечтаний. А потом он неожиданно усмехнулся. Этот звук был совсем тихим, больше похожим на тяжелый выдох, чем на проявление веселья, и уж тем более в нем не было ни капли радости. Скорее, это была горькая, почти едкая усмешка, рожденная то ли от бессилия, то ли от какого-то мрачного, запоздалого понимания, которое наконец-то озарило его. Он медленно покачал головой, и в этом движении было столько разочарования, что Кайло почувствовал, как что-то внутри него сжалось. — Ну конечно, — пробормотал Хан Соло, его голос был низким, почти шелестящим, словно он говорил сам с собой, а не с тем, кто стоял перед ним. — А я-то всё ломал голову, чем же обычно заканчиваются все эти семейные проблемы, когда речь идёт о Скайуокерах. Вечно у них какие-то свои, особенные способы справляться с трудностями, которые почему-то всегда приводят к катастрофам галактического масштаба. Кайло нахмурился, почувствовав, как волна непонимания и раздражения начинает подниматься в его груди. Он не ожидал такой реакции, и слова отца звучали слишком двусмысленно, слишком едко. Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы потребовать объяснений, но Хан не дал ему договорить. — О чём ты… — Да брось, — перебил Хан, поднимая руку, его жест был резким и решительным, отсекая все возможные оправдания. — Дай угадаю. Ты решил, что лучший способ справиться со всеми своими чувствами, со всем тем хаосом, что бушевал внутри, это просто взять и захватить Галактику? Создать какой-то культ имени себя любимого, чтобы все преклонялись перед тобой, и, в довершение всего, научиться ломать само время? Это же просто гениально, Бен, ты всегда был таким… масштабным в своих планах. Он коротко, почти беззвучно усмехнулся снова, и в этой усмешке не было ни капли одобрения, лишь горькая ирония. — Надо признать, Бен… мелко ты никогда не мыслил. Твои амбиции всегда были невероятными, даже когда ты был ребенком, но я никак не думал, что они примут такой… поистине космический размах. Это поражает, если честно. Кайло резко отвёл взгляд, пытаясь скрыть закипающее внутри него негодование и растерянность. Слова Хана были как острые иголки, проникающие под кожу, и он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Он был готов к обвинениям, к ярости, но не к этому уставшему, отстраненному сарказму. — Ты не понимаешь… — начал он, но его голос дрогнул, и он не смог закончить фразу. — Нет, это ты не понимаешь, — спокойно ответил Хан, и в его голосе не было ни крика, ни пафоса, ни даже злости. Это было хуже. Это была обычная, сухая прямолинейность человека, который слишком устал бояться, слишком много пережил, чтобы реагировать эмоционально. Его тон был настолько ровным, настолько лишенным всякой надежды, что он прозвучал куда более опустошающе, чем любой гневный выпад. Казалось, будто Хан уже давно прошел через все стадии эмоций и оставил их далеко позади, достигнув некоего состояния абсолютной, граничащей с безразличием, ясности. Он медленно сделал шаг вперёд, приближаясь к сыну, и его глаза смотрели прямо в глаза Кайло, словно пытаясь пронзить все его защиты и увидеть истину. — Послушай себя. Ты стоишь здесь, посреди станции, где убил собственного отца, человека, который тебя любил, несмотря ни на что. И сейчас ты рассказываешь мне о том, как всё вокруг стало прекрасно после того, как ты уничтожил половину Галактики, перевернул её с ног на голову, принеся неисчислимые страдания. Ты ожидаешь, что я поверю в эту чушь, в то, что это был путь к лучшему? Он оглянулся по сторонам, обводя взглядом мрачные, футуристические интерьеры мостика, который совсем недавно был местом такой трагедии. — И знаешь… место для семейного воссоединения ты выбрал просто замечательное. Действительно, идеальное. Ничего не напоминает о прошлом, о том, что было, кроме стен этого корабля и призраков, которые, должно быть, до сих пор бродят здесь. Очень символично, Бен. Кайло почувствовал, как внутри начинает закипать уже не просто раздражение, а настоящая ярость. Слова отца были слишком острыми, слишком проникающими, они били по самым больным точкам, выворачивая его душу наизнанку. Он не мог допустить, чтобы Хан так обесценивал все его действия, всю его миссию. — Я создал порядок. — Голос Кайло был напряженным, каждое слово выдавливалось с усилием, словно он пытался удержать рушащуюся плотину. — Мхм. Хан кивнул, и в этом кивке не было ни понимания, ни согласия, лишь та же горькая ирония. Его взгляд был пуст, но при этом проницателен. — Все мертвы, все напуганы, никто не смеет открыть рот. Это, несомненно, потрясающая работа, Бен. Прямо мечта любого психопата с военным флотом, который жаждет абсолютного контроля. Поздравляю, ты достиг своего идеала тирании. Вот только мир ли это, или просто кладбище, где никто не смеет дышать? — Это было необходимо! — Кайло воскликнул, его голос стал громче, в нём прозвучали нотки отчаяния. Он так долго убеждал себя в этом, что любое сомнение в необходимости воспринималось как личное оскорбление. — Конечно было, — сарказм в голосе Хана стал заметно жёстче, приобретая новые, колючие оттенки. Он говорил это с такой спокойной уверенностью, будто давно уже раскусил эту ложь. — Всегда есть это необходимо, не правда ли? Так обычно говорят люди, когда делают что-то настолько ужасное, настолько отвратительное, что сами уже не хотят на это смотреть, не хотят признаваться себе в истинных мотивах. Это удобная ширма, за которой прячутся все самые темные поступки. Но знаешь, Бен, необходимость редко выглядит так, как твоя Галактика. Кайло сжал челюсть до такой степени, что скулы побелели. Он чувствовал, как его контролируемая ярость начинает выходить из-под контроля, и это пугало его самого. — Ты не видел, какой была Галактика до этого. Ты не видел хаос, разложение, бесконечные конфликты. Моя цель была положить этому конец! — А ты, похоже, решил её починить, сломав вообще всё, что было, — Хан медленно покачал головой, его взгляд не выражал осуждения, а скорее глубокое, почти физическое разочарование. — Уничтожив то немногое хорошее, что ещё оставалось, и заменив его своим собственным, ещё более страшным порядком. Ты взял молот, Бен, но вместо того, чтобы чинить, ты просто разбил всё вдребезги, а потом назвал это своим шедевром. Он вновь покачал головой, на этот раз с ещё большей горечью. — Бен… ты ведь даже не слышишь себя, не слышишь, как звучат твои слова, какая в них пустота. Ты говоришь о спасении, но всё, что я вижу, это разрушение. Он внимательно посмотрел на сына, и эта внимательность раздражала Кайло сильнее любых криков, любых угроз. Потому что Хан не выглядел впечатлённым его силой, его властью, его новой Империей. Он не выглядел испуганным, как все остальные, как он сам ожидал. Наоборот, он смотрел на всю эту колоссальную Империю Кайло примерно так же, как смотрел когда-то на какую-нибудь особенно дорогую, но совершенно бесполезную деталь для Сокола, которая занимала слишком много места и не приносила никакой пользы. В его взгляде читалось лишь усталое непонимание, какая-то глубокая скорбь по поводу потраченных впустую усилий, потраченной жизни. — Ты говоришь о власти так, будто это какая-то великая победа, — продолжил Хан, его голос был тихим, но каждое слово прозвучало как приговор. — Как будто ты чего-то достиг, чего-то добился, создав всё это. Но знаешь, что я слышу на самом деле? Я слушаю тебя, Бен, и всё, что я слышу, это голос ребёнка, который всё ещё отчаянно пытается доказать своим родителям, что он чего-то стоит, что он важен. Ребёнка, который хочет, чтобы его заметили, чтобы его оценили, даже если для этого нужно разрушить полмира. Это не власть, сынок, это крик о внимании. Эти слова ударили сильнее, чем Кайло ожидал. Они пронзили его насквозь, попав в самое сердце его глубоко спрятанных страхов и неуверенности. Он почувствовал, как что-то внутри него сломалось, и все его тщательно выстроенные защиты пошатнулись. Он резко шагнул вперёд, пытаясь переломить этот разговор, вернуть себе инициативу. — Я доказал это. Я доказал всем, что я способен на большее, чем просто быть слабым сыном, потерянным в тени великих предков! — Кому? — Хан даже не повысил голоса, его тон оставался ровным и почти монотонным, что делало его вопрос ещё более опустошающим. — Мёртвым людям? Тем, кого ты уничтожил? Или тем, кто боится даже посмотреть в твою сторону? Они не свидетели твоей силы, Бен, они жертвы твоей ярости. Повисла тяжёлая, давящая пауза. Кайло почувствовал, как по спине медленно проходит холод, леденящий не только кожу, но и душу. Слова отца, такие простые и прямые, были намного страшнее любого крика. Они не оставляли места для маневров, для лжи, для самообмана. — Я вернул тебя сюда. — Кайло выдавил эти слова, как последнее, отчаянное доказательство своей власти, своей способности. Он надеялся, что это хоть как-то изменит выражение лица отца. — Да, это я заметил, — Хан оглядел мостик, а затем вновь посмотрел на сына, и в его взгляде мелькнула искорка мрачного юмора. — Честно говоря, не лучший отпуск в моей жизни. Я и раньше бывал в передрягах, но вот такого… такого не ожидал. Кайло зло выдохнул, его терпение окончательно лопнуло. — Ты издеваешься надо мной. Это всё… Это издевательство! — Немного, — признал Хан, и на его лице промелькнула тень усталой улыбки, которая не дошла до глаз. — И знаешь почему? Он сделал ещё шаг ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Его фигура, несмотря на возраст, всё ещё излучала какую-то непоколебимую силу. — Потому что ситуация настолько ужасная, Бен, настолько безвыходная, что либо смеяться, либо начинать кричать от бессилия и горя. И я, знаешь ли, предпочитаю первое. Кричать я уже устал. На лице Кайло дрогнуло раздражение, но он не смог ничего ответить. Хан продолжал, его голос звучал как низкий, неторопливый рокот. — Ты убил джедаев, своих учителей, своих товарищей. Ты уничтожил всех, кто хоть как-то тебе сопротивлялся, кто осмелился встать на твоём пути. Ты построил Империю, где люди боятся даже думать не так, как тебе хочется, где каждое слово, каждая мысль контролируется. А теперь ты стоишь здесь и ждёшь, что я скажу: «Отличная работа, сынок»? Что я похлопаю тебя по плечу и поздравлю с этим грандиозным успехом? Он тихо усмехнулся, и эта усмешка прозвучала как приглушённый, печальный смех над всей абсурдностью ситуации. — Да я даже за парковку Сокола Тысячелетия тебя реже ругал. А там, поверь мне, было за что. Но это… это совершенно другой уровень безобразия, Бен. Кайло резко отвернулся, не в силах больше выдерживать этот взгляд, эти слова. Ему становилось тяжелее дышать, воздух на мостике казался слишком плотным, слишком тяжёлым. Разговор шёл не так. Совсем не так, как он представлял себе. Он ожидал страха, гнева, мольбы — что угодно, только не этой спокойной, пронзительной, убивающей иронии. — Ты должен понять, — проговорил он напряжённо, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля над собственными эмоциями. — Всё это было ради того, чтобы прекратить страдания в Галактике, ради того, чтобы покончить с хаосом, который раздирал её. — И для этого ты решил причинить ещё больше страданий? — Голос Хана был тих, но в нём звучала вся горечь мира. Он не спорил, он просто констатировал очевидный факт. — Чтобы остановить страдания, ты сначала умножил их в тысячу раз? Это как пытаться потушить пожар, подбрасывая в него бензин, Бен. — Я дал людям стабильность! — Кайло почти крикнул, в его голосе слышалась отчаянная попытка оправдаться. — Нет, — Хан медленно покачал головой, и это движение было наполнено глубокой, почти фатальной уверенностью. — Ты дал им страх. Ты заставил их бояться тебя, бояться друг друга, бояться даже собственных мыслей. Это не стабильность, Бен. Это тюрьма. Он сказал это так просто, так обыденно, что слова прозвучали почти беспощадно, проникая в самые потаённые уголки души Кайло. Без пафоса. Без ненависти. В его голосе не было ни капли злобы, только горькая, чистая правда, от которой было невозможно отвернуться. И именно это начинало бесить Кайло сильнее всего. Эта спокойная, непоколебимая правда, которая разрушала все его иллюзии, все его оправдания, оставляя его стоять обнажённым перед лицом того, кем он на самом деле стал. Иногда ему казалось, что во всей этой семье нормальным был только Чуи. Он медленно потёр переносицу, ощущая знакомую усталость, и мысленно признал, что, наверное, не должен был так уж сильно удивляться. Всё-таки перед ним стоял не просто Бен. Перед ним стоял сын Леи Органы, племянник Люка Скайуокера и, что особенно обнадёживало, родной внук Дарта Вейдера. Если посмотреть на ситуацию с этой стороны, то попытка захватить время выглядела почти семейной традицией. Он даже представил, как Лея сейчас посмотрела бы на всё это с тем своим медленным, уставшим взглядом, от которого становилось стыдно сильнее, чем от любого крика. И где-то глубоко внутри мелькнула тяжёлая мысль о том, что, возможно, тогда действительно не стоило отпускать Бена к Люку так рано. Не потому, что Люк сделал что-то не так, Хан слишком хорошо знал, что винить тут некого. Ни Люка. Ни Лею. Ни даже себя самого полностью. Некоторые люди просто слишком рано начинают смотреть в темноту. А Скайуокеры, как успел понять Хан за свою жизнь, ещё и имели почти сверхъестественный талант делать всё максимально безумно.