Срочно доставить Санте

***

                    

Pentatonix — «Hallelujah»

Tally Hall — «Hidden in the Sand»

                     Пак Вонбин ненавидел декабрь. Точнее, он ненавидел ту истеричную, коммерциализированную суету, что окутывала Сеул с первых чисел месяца. Гирлянды, которые вешали ещё до Хэллоуина, навязчивые джингл-белсы в каждом магазине, толпы людей с пакетами, похожими на опухоли. Он предпочитал тишину своей мастерской, запах дерева и лака, упорядоченный процесс создания мебели. Здесь, среди стружек и точных линий, был его собственный, понятный мир. Поэтому, когда в его уединённый дворик, заваленный снегом как сахарной пудрой, с глухим, воздушным «бумф» свалился объект размером с небольшой диван, обтянутый бархатом цвета спелой сливы и перевязанный золотым шнуром, Вонбин лишь оторвался от шлифовки дубовой столешницы и уставился на это чудо. Объект не пробил крышу. Он просто *появился*, слегка подпрыгнул на утоптанном снегу и замер, источая запах корицы, ёлочных иголок и чего-то неуловимого, звёздного. Вокруг него даже снежинки кружили иначе — медленнее, словно не решаясь приземлиться. — Что за… — Вонбин отложил рубанок, стряхнул стружки с фартука и осторожно подошёл. Мешок был тёплым на ощупь. Бархат был невероятно мягким, а под пальцами что-то перекатывалось, звенело, шуршало. Он потянул за золотой шнур — не развязывая, просто проверил прочность. Шнур блеснул, и от него в воздух вырвалась маленькая, радужная искорка. В этот момент пространство справа от мешка затрепетало, будто нагретый воздух над асфальтом. И из этой дрожи, с лёгким звуком рвущегося шёлка, вышел Он. Он был ростом с Вонбина, но казался выше из-за безупречной осанки. Серебристо-белые волосы, стриженные неровно и будто в спешке, падали на острые, высокие скулы. Уши, конечно, были заострёнными, изящно изогнутыми, и из-под чёлки на Вонбина смотрели раскосые глаза цвета янтаря — красивые, ясные и в данный момент полные нескрываемого раздражения и смертельной усталости. Он был одет во что-то среднее между ковбойским плащом и курткой пилота из тёмной кожи, под которой виднелась практичная серая туника. На поясе висели странные инструменты: что-то вроде стеклянного циферблата, миниатюрный арбалет и несколько свёртков пергамента. — Человек, — произнёс эльф. Его голос был низким, приятным, но с хрипотцой, будто он только что накричал на кого-то. — Ты. Видел ли ты пролетающий… А. Вот он. Он бросил взгляд на мешок, и его прекрасное лицо исказила гримаса досады. — Отлично. Просто замечательно. Проклятые турбулентности над мегаполисом. Энергетические помехи. Я же говорил, что нужно облетать стороной. Но нет, «маршрут оптимизирован», «Шотаро, ты просто пессимист». — Вы… кто? — выдавил из себя Вонбин, всё ещё сжимая в руке золотой шнур. Эльф — а это определённо был эльф — вздохнул так, будто носил на плечах тяжесть всех неправильно составленных в мире списков подарков. — Осаки Шотаро. Старший логист и навигатор мастерской Санта-Клауса, ответственный за несанкционированные падения стратегически важных грузов в населённых пунктах. А это, — он пнул мешок носком высокого, странного ботинка, — это груз номер семь по списку приоритетности, под названием «Волшебный Мешок Подарков Резервный, Модель «Изобилие-Плюс». И он должен был быть в Лапландии два часа назад. Вонбин медленно кивнул, обрабатывая информацию. Его практичный ум отказывался верить, но тёплый бархат под пальцами и явно нечеловеческая красота существа перед ним были убедительны. — И… что теперь? — Что теперь? — Шотаро провёл рукой по лицу. — Теперь у меня срыв графика, штрафные санкции, выговор от начальства цеха, и мне нужно срочно доставить этот проклятый мешок обратно. Но! — он резко указал длинным пальцем на Вонбина. — Поскольку инцидент произошл в зоне твоей ответственности… — В моём дворике, — уточнил Вонбин. — …в твоей зоне видимости и досягаемости, — продолжал Шотаро, не обращая внимания, — тебе присваивается статус «временного курьера-наблюдателя». Твоя задача — помочь мне безопасно транспортировать объект до точки вызова. После чего твою память подвергнут мягкой коррекции, и ты получишь стандартную компенсацию — годовой запас удачи или бесплатный торт на день рождения. Выбираешь сам. Вонбин скрестил руки на груди. Раздражённый эльф был, как ни странно, менее пугающим, чем следовало бы. — А если я откажусь? Шотаро посмотрел на него, и в его янтарных глазах мелькнул холодный, расчётливый огонёк. — Тогда я применю протокол «Тихий Вечер». Мешок останется здесь. Его магия начнёт просачиваться в локальную реальность. К тебе в дом приползут ожившие пряничные человечки, требующие политического убежища. Твой холодильник начнёт самопроизвольно производить эгг-ног. А все твои носки будут неизбежно терять пару. Навсегда. Они стояли друг против друга среди тихо падающего снега. Вонбин смотрел на его серьёзное, уставшее лицо и вдруг рассмеялся. Коротко, глухо. — Ожившие пряничные человечки? — Это не шутки, человек. В прошлый раз в Осло они устроили забастовку. Пришлось вести переговоры, — Шотаро поморщился, как от неприятного воспоминания. — Ладно, — сказал Вонбин, пожимая плечами. — Я помогу. Только чтобы спасти свои носки. И как мы его доставим? Вызвать такси? Шотаро издал звук, средний между фырканьем и стоном. — Такси. Ох уж эти люди. Нет. Нужна точка вызова. Место, где линия между мирами тоньше. Обычно это старые парки, библиотеки, иногда чердаки… — Он вытащил тот самый стеклянный циферблат с бота и ткнул в него пальцем. Стрелки завертелись, выстреливая тонкими лучами света, которые сканировали двор. — Энергетический след мешка ещё свежий. Он сам притягивает точку. Нужно просто следовать за ним. — Как собака на поводке? — поинтересовался Вонбин. — Как высокотехнологичным навигационным маяком, — поправил Шотаро, но уголок его рта дёрнулся. Едва заметно. — Берёшь этот конец. Не развязывай. Просто иди. Мешок… поплывёт. И правда, когда Вонбин взял шнур, огромный мешок приподнялся над снегом на пару сантиметров и послушно поплыл за ним, как невероятно дорогой, волшебный воздушный шар. — Куда идти? — спросил Вонбин. — Куда потянет, — ответил Шотаро, делая ему знак следовать. — Я пойду сзади. Наблюдать. И защищать. На всякий случай. От пряничных… и прочего. И они вышли из двора: впереди Вонбин в рабочем фартуке, ведущий за собой плывущий сливовый мешок, а сзади — раздражённый эльф в кожаной куртке, чей взгляд, как Вонбин успел заметить краем глаза, был прикован не столько к мешку, сколько к его, Вонбина, спине, с любопытством, граничащим с недоумением. Путешествие только начиналось.                      Мешок вёл их причудливыми тропами. Он проносился через тихие переулки, заставляя кошек на заборах выгибать спины и шипеть. Он зависал перед витриной кондитерской, откуда пахло ванилью и шоколадом, будто в раздумьях, а затем резко сворачивал за угол. Шотаро шёл сзади, периодически что-то бормоча себе под нос, сверяясь со своим циферблатом и бросая на прохожих такие взгляды, что те невольно ускоряли шаг, даже не замечая плывущее чудо — видимо, эльф применял какую-то маскировочную иллюзию. — Он ищет место с сильной эмоциональной привязкой к «чуду», — объяснил на одном из перекрёстков Шотаро, когда мешок сделал восьмёрку. — Не к коммерческому празднику, а к настоящему, детскому, тихому ожиданию волшебства. Такие точки — лучшие порталы. — И много их в многоэтажках Сеула? — спросил Вонбин, лавируя с мешком между почтовыми ящиками. — Вы удивитесь, — буркнул Шотаро. — Их больше, чем кажется. Просто они завалены хламом взрослой жизни. Наконец, мешок уверенно поплыл к массивному зданию из красного кирпича — старой публичной библиотеке. Он проскочил мимо удивлённого охранника (Шотаро щёлкнул пальцами, и охранник вдруг увлёкся изучением узора на своём галстуке), проплыл между рядами стеллажей с классикой и остановился в уютном уголке для чтения, где пахло старыми книгами, кожей и пылью. У окна, за которым кружил снег, стоял единственный занятый столик. За ним сидела маленькая девочка лет семи, погружённая в огромный фолиант с картинками. Рядом, дремля, сидела её бабушка. Мешок мягко опустился на пол в трёх метрах от девочки и замер, слегка пульсируя тёплым светом. — Вот она, точка, — тихо сказал Шотаро, прячась за стеллажом с географическими атласами. — Чистая, незамутнённая вера. Идеально. Но активировать портал нужно осторожно, чтобы не напугать. И… чёрт. Нужен катализатор. Что-то, что свяжет магию мешка с её ожиданием. — Например? — прошептал Вонбин. — Идеально подошла бы конфета. Или мандарин. Что-то праздничное, — Шотаро пошарил у себя в карманах и вытащил лишь смятый чек и сломанный карандаш. — У меня ничего. Проклятая бюрократия, даже пряник не положен. Вонбин посмотрел на девочку, на её серьёзное личико, на пушистые волосы, собранные в хвостик. Он что-то вспомнил. Осторожно, чтобы не спугнуть магию, он порылся в кармане своего простого рабочего брюка и нашёл то, что искал — небольшой, аккуратно завернутый в вощёную бумагу брусок домашщего шоколада с лесным орехом. Он всегда носил его с собой на случай, если забудет поесть. — Сойдёт? — он показал шоколад Шотаро. Тот взглянул, и его брови поползли вверх. — Домашний? С положительными эмоциями создания? — Я его делал. Для себя. В спокойный вечер. — Идеально, — в голосе Шотаро впервые прозвучало что-то кроме раздражения. Что-то вроде уважения. — Положи его на мешок. Рядом со шнуром. Вонбин сделал, как сказано. Как только шоколад коснулся бархата, от мешка по полу побежали тёплые, золотистые волны, невидимые для обычного глаза. Девочка подняла голову от книги. Она не увидела мешок — иллюзия Шотаро всё ещё работала — но она увидела шоколад, лежащий на полу у ног её стула. Она наклонилась, подняла его, развернула и осторожно понюхала. Потом отломила маленький кусочек и положила в рот. На её лице расцвела медленная, восторженная улыбка. В этот момент воздух перед мешком задрожал и раскололся вертикальной трещиной сияющего, переливчатого света. Из трещины потянуло морозом, запахом хвои и печёных яблок. — Портал! — шикнул Шотаро. — Тащи мешок! Быстро, но плавно! Вонбин потянул за шнур. Мешок послушно поплыл к светящейся щели. Девочка, увлечённая шоколадом, лишь мельком взглянула в их сторону, но, видимо, увидела лишь смутные тени. Бабушка похрапывала. У самого портала Вонбин остановился. Шотаро стоял рядом, его профиль был резок в отблесках магии. — Ну что, курьер-наблюдатель, — сказал эльф, и его голос странно смягчился. — Задача выполнена. Проталкивай мешок внутрь, и я закрою проход. — А моя память? — спросил Вонбин, глядя в сияющую бездну. Оттуда доносился далёкий звон колокольчиков. Шотаро замялся. — Протокол… требует коррекции. Но. — Он отвернулся, делая вид, что проверяет настройки на циферблате. — Но если субъект демонстрирует устойчивую психику и оказал неоценимую помощь… процедуру можно отложить. На неопределённый срок. Для наблюдения. Вонбин улыбнулся. Он уже понял, что этот эльф за всеми своими шипами мягче, чем кажется. — Чтобы я мог быть на подхвате, если опять пряничный бунт? — Именно, — Шотаро кивнул, всё ещё не глядя на него. — Теперь толкай, пожалуйста. График, хоть и сорванный, но ещё как-то можно спасти. Вонбин толкнул мешок. Бархатный ком легко скользнул в сияние и исчез. Портал начал сужаться. — Спасибо за помощь, Пак Вонбин, — сказал Шотаро, делая шаг к угасающему свету. — Твой торт… я, пожалуй, доставлю лично. Для контроля качества. — Я предпочитаю чизкейк, — бросил ему вдогонку Вонбин. — Отмечено, — донёсся голос Шотаро, и портал захлопнулся с тихим хлопком, оставив в воздухе лишь лёгкое завихрение снежинок и запах корицы. Вонбин стоял в тишине библиотеки. Девочка доедала шоколад. Бабушка проснулась и что-то говорила ей. Всё было как прежде. Только в кармане у Вонбина лежал не его, а чужой, смятый чек. На обороте которого тонким, элегантным почерком было написано: «Чизкейк. Завтра. 20:00. Твой двор. Не опаздывай. Ш.» Он рассмеялся. Тихо, чтобы не спугнуть волшебство, которое только что вошло в его жизнь и, похоже, не собиралось уходить. Завтра. Он с нетерпением ждал завтра.                      Завтра наступило с ясным, морозным утром. Вонбин, вопреки своей обычной привычке погружаться в работу с рассветом, весь день чувствовал себя так, будто внутри у него трепетала маленькая, яркая птичка. Он подметал и без того чистый двор, переставлял заготовки, бесцельно водил рукой по гладкой древесине. Он даже попытался испечь чизкейк сам, но результат напоминал скорее строительную смесь, и ему пришлось срочно вынести «доказательства» в мусорный бак за углом. Обычный мир стал казаться ему немного плоским, лишённым того бархатистого сияния, что излучал волшебный мешок, и того резкого, острого шарма раздражённого эльфа. Ровно в восемь, когда последние отблески солнца уступили место густо-синему зимнему небу, а во дворе зажглись гирлянды, которые Вонбин натянул для солидности, пространство возле старой яблони снова задрожало. На этот раз без шума и пафоса. Просто часть воздуха отслоилась, как страница в книге, и из неё вышел Осаки Шотаро. Он выглядел… иначе. Исчезла кожаная куртка-плащ. Он был в чём-то вроде удобных тёмных брюк и свитера цвета тёплой меди, мягко облегающего стройный торс. Серебристые волосы были слегка влажными, будто он только что вышел из душа, а не из межпространственного портала. В одной руке он держал аккуратную коробку из тёмного дерева с резной крышкой, от которой исходил божественный аромат ванили, сыра и песочного теста. — Я не опоздал, — заявил он, вместо приветствия. Его янтарные глаза оценивающе скользнули по двору, по гирляндам, по самому Вонбину. Взгляд задержался на его лице чуть дольше необходимого. — Идеально по графику, — улыбнулся Вонбин, чувствуя, как эта улыбка даётся ему неестественно легко. — Проходи. Чай будет? Или что эльфы пьют в таких случаях? — Что-нибудь покрепче чая, если есть, — Шотаро проследовал за ним в мастерскую, превращённую на скорую руку в подобие гостиной. Он поставил коробку на верстак, прикрытый чистым холстом. — День был… насыщенным. Отчёт о потере мешка, объяснительные, служебное расследование. Вы меня изрядно выручили. Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подложке, лежал самый прекрасный чизкейк, какой только видел Вонбин. Идеально гладкий топинг, румяные бока, украшенный лишь тонкой стружкой белого шоколада. Это было произведение искусства. — Это из пекарни эльфов? — восхищённо спросил Вонбин, доставая две тарелки. — Из моей личной, — поправил Шотаро, и в его голосе прозвучала тень гордости. — Когда ты веками составляешь логистические маршруты, нужно хоть какое-то хобби, чтобы не сойти с ума. Выпечка… успокаивает. Порядок, точность, предсказуемый химический процесс. Вонбин нарезал два огромных куска. Они сели на деревянный диванчик у камина, где Вонбин растопил настоящий огонь. Первый укус был откровением. Текстура была облачной, тающей, вкус — насыщенным, но не приторным, с лёгкой цитрусовой ноткой. — Божественно, — выдохнул Вонбин, закрывая глаза. — Это лучший чизкейк на свете. Шотаро наблюдал за ним, отломив себе маленький кусочек. Его напряжённые плечи немного опустились. — Рад, что тебе нравится. Значит, качество контроля прошло проверку. Они ели в тишине, под потрескивание поленьев. Напряжение первого знакомства, срочность миссии ушли, осталось что-то новое — неловкое и волнующее. — И что теперь? — спросил Вонбин, отставляя тарелку. — Мешок доставлен. Чизкейк съеден. Ты вернёшься в Лапландию и забудешь про «субъекта с устойчивой психикой»? Шотаро откашлялся, отводя взгляд к огню. Пламя играло в его светлых волосах, отливая золотом. — Насчёт этого. Расследование выявило, что инцидент был вызван… ну, скажем так, хроническим недосыпом и переработкой ответственного логиста. Мне предписан обязательный отдых. Вне мастерской. Чтобы «восстановить связь с реальностью, в которую мы поставляем магию». Цитата. — И где ты будешь… отдыхать? — сердце Вонбина забилось чаще. — Руководство предложило несколько нейтральных локаций. Но я подумал, — Шотаро медленно повернул к нему голову, и в его глазах горел уже не раздражённый, а какой-то новый, тёплый и неуверенный огонёк, — что раз уж здесь есть субъект, уже знакомый с ситуацией и доказавший свою адекватность… может, стоит остаться здесь? На время. Если, конечно, субъект не против. Он говорил официально, но кончик его уха, видный из-за пряди волос, был ярко-розовым. Вонбин почувствовал, как по его лицу растекается глупая, широкая улыбка. — У субъекта есть свободная комната наверху. С видом на двор. Правда, без порталов и летающих мешков. — Это как раз то, что нужно, — Шотаро ответил улыбкой — настоящей, неприкрытой, которая преобразила всё его лицо, сделав его не просто красивым, а ослепительным. — Спасибо. Больше слов не понадобилось. Они допили чай (и чего покрепче из запасов Вонбина), и разговор сам собой потек — о древесине, о безумных запросах на подарки, о скуке бессмертия и радости конечных, простых вещей. Шотаро оказался язвительным, остроумным и, под слоем сарказма, невероятно чутким. Он водил пальцами по текстуре дубовой столешницы, приговаривая: «Чувствуется история, хорошая энергия», и Вонбин ловил себя на том, что смотрит на эти длинные, изящные пальцы, представляя, как они лепят тесто. Когда огонь в камине стал угасать, а часы пробили одиннадцать, в воздухе повисло новое напряжение. Более плотное, сладкое, как запах чизкейка. — Я… покажу тебе комнату, — предложил Вонбин, вставая. Комната была небольшой, светлой, с деревянными балками под крышей и большим окном, в которое сейчас глядели зимние звёзды. Вонбин зажег маленький ночник в форме луны. — Здесь просто, но… — Здесь прекрасно, — перебил его Шотаро. Он стоял посреди комнаты, сняв ботинки, и казался вдруг менее уверенным, почти хрупким. — Тихо. И пахнет тобой. Деревом… и чем-то ещё. Спокойствием. Они стояли в полуметре друг от друга. Вонбин видел, как при свете ночника зрачки Шотаро расширяются. Слышал его ровное, но чуть учащённое дыхание. — Шотаро, — сказал Вонбин тихо. — А что насчёт… контакта с реальностью? Ты уже начал? Эльф сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставались сантиметры. — Начал. Но, кажется, есть аспекты, которые требуют более… глубокого изучения. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся щеки Вонбина. Прикосновение было тёплым, живым, без намёка на былую иллюзорность. — Например, тактильные ощущения. У людей они… интенсивнее, чем я предполагал. — Это потому что мы смертны, — прошептал Вонбин, наклоняясь. — Мы ценим каждое прикосновение. Их губы встретились. Это не было похоже на поцелуй в книгах или кино. Не было стремительного натиска. Это было медленное, взаимное открытие. Губы Шотаро оказались удивительно мягкими, чуть сладкими от чизкейка. Он отвечал осторожно, с любопытством, будто разгадывал сложный, приятный код. Его руки поднялись и запутались в волосах Вонбина, пальцы впились в кожу у висков — нежно, но с силой, выдавшей его истинное желание. Вонбин обнял его за талию, притянул к себе, чувствуя, как всё стройное, податливое тело эльфа прижимается к нему. Шотаро издал тихий, сдавленный звук прямо ему в рот — звук удивления и одобрения. Их языки встретились, и вкус стало сложнее — кофе, ликёр, ваниль и что-то уникальное, лесное, эльфийское — будто роса на папоротнике на рассвете. Поцелуй растянулся, углублялся, становился более уверенным. Шотаро учился быстро, его пассивность сменилась настойчивой пытливостью. Он исследовал рот Вонбина, его губы, его дыхание, как будто хотел запомнить каждый нюанс. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, оба дышали неровно. — Это… часть реальности, — прошептал Шотаро, его глаза блестели в полумраке. — Очень важная часть. Требующая дальнейшего исследования. — Согласен, — Вонбин провёл большим пальцем по его мокрой нижней губе. — Всестороннего. Они раздевались не спеша, с взаимным любопытством. Одежда эльфа оказалась простой, но ткань была незнакомой, шёлковистой и тёплой. Когда Шотаро снял свитер, Вонбин задержал дыхание. Его тело было таким же, каким и должно быть у существа с безупречной логистикой: стройным, подтянутым, с гладкой кожей цвета слоновой кости и чёткими линиями мышц, не бугристыми, а длинными, элегантными. Вонбин, привыкший к физическому труду, чувствовал себя рядом более грубым, земным. Но Шотаро смотрел на него не с критикой, а с нескрываемым восхищением. Он провел ладонью по его плечу, по бицепсу, по груди, покрытой тёмными волосами. — Сила, — прошептал он. — Настоящая. Не магическая. Заработанная. Он наклонился и поцеловал ключицу Вонбина, затем соск, заставив того вздрогнуть. Его поцелуи спускались ниже, исследуя грудную клетку, живот. Каждое прикосновение губами и языком было настолько сосредоточенным, что казалось, он составляет карту. Когда он опустился на колени перед Вонбином, его янтарные глаза, смотрящие снизу вверх, были полны такого чистого, неподдельного желания, что Вонбину стало жарко. — Я прочитал о таких практиках, — серьёзно сказал Шотаро, как будто докладывал о новом маршруте. — Теоретически. Но теория, кажется, упускает… вот это. Он взял член Вонбина в руку, и его прикосновение было тёплым, уверенным. Он не стал сразу брать его в рот, а сначала изучил, погладил, наклонился и поцеловал кончик, лёгким, почти невесомым движением языка. Вонбин вскрикнул, ухватившись за его серебристые волосы. Тогда Шотаро, ободрённый реакцией, взял его глубже. Он был неопытен, но невероятно старателен, и его естественная грация превращала каждый неуверенный жест во что-то невыразимо эротичное. Когда Вонбин, уже на грани, попытался его отстранить, Шотаро лишь глубже взял его, и его горло сомкнулось вокруг него в спазме, который отправил Вонбина в свободное падение в пучину наслаждения. Он рухнул на ковёр, увлекая Шотаро за собой. Эльф лежал рядом, вытирая губы тыльной стороной ладони, его глаза сияли торжествующе. — Превосходная биологическая реакция, — пробормотал он, и Вонбин рассмеялся, хрипло, счастливо. — Теперь моя очередь изучать, — сказал Вонбин, перекатываясь и нависая над ним. Он повторил путь Шотаро, но со своими коррективами. Он целовал его острые уши, заставляя эльфа вздрагивать и издавать тихие, мелодичные звуки. Он исследовал его длинную шею, плоский живот, тонкие бёдра. Шотаро лежал с закрытыми глазами, его пальцы впивались в ковёр, а на лице было выражение предельной концентрации, как будто он пытался зафиксировать в памяти каждую секунду. Когда Вонбин взял его в рот, Шотаро выгнулся с тихим, прерывистым стоном, который был самым прекрасным звуком, который Вонбин когда-либо слышал. Но Шотаро скоро остановил его, садясь. — Дальше, — прошептал он, его голос был хриплым. — Я хочу… настоящей близости. Полного контакта. Я… подготовился. Теоретически и практически. Он показал маленький флакон с прозрачным маслом, которое пахло мёдом и миррой. Вонбин кивнул, сердце колотясь где-то в горле. Он лёг на спину, а Шотаро устроился между его бёдер. Его лицо в свете лунного ночника было серьёзным, почти торжественным. Он согревал масло в ладонях, и его прикосновения к самой интимной части Вонбина были до смешного нежными и в то же время уверенными. — Расслабься, — прошептал Шотаро, как будто командуя себе. — Я всё рассчитал. Первый палец вошёл плавно. Вонбин зажмурился, привыкая к ощущению. Шотаро наблюдал за его лицом, читая каждую эмоцию. Он добавлял масло, двигал пальцем, находил угол, который заставлял Вонбина вздрогнуть. Второй палец присоединился с такой же методичной осторожностью. Не было боли, только нарастающее, непривычное чувство наполненности и лёгкое, щемящее желание большего. — Теперь, — выдохнул Шотаро, когда Вонбин начал непроизвольно двигаться навстречу его пальцам. Он нанёс масло на себя. Он был стройным, изящным, но размер был внушительным, и Вонбин на мгновение заволновался. Но Шотаро наклонился и поцеловал его, долго и глубоко, отвлекая, и в этом поцелуе была такая нежность и такая уверенность, что страх растаял. Он входил медленно, миллиметр за миллиметром, останавливаясь при малейшем намёке на сопротивление. Его глаза не отрывались от лица Вонбина. — Хорошо? — его голос сорвался на полуслове. — Да… продолжай… Когда он был полностью внутри, они оба замерли, соединённые, задыхающиеся. Ощущение было не просто физическим. Оно было каким-то… завершённым. Будто нашлось недостающее звено в схеме, сошлись все звёзды на небе. Шотаро выглядел потрясённым, его глаза были широко раскрыты. — Вот оно, — прошептал он. — Вот где реальность. Внутри тебя. Он начал двигаться. Не быстро, не резко, а с тем же методичным, изысканным ритмом, с которым он, должно быть, выстраивал свои маршруты. Каждый толчок был точным, попадающим в нужную точку, разжигающим внутри Вонбина костёр, который вот-вот должен был стать пожаром. Вонбин обнял его ногами за спину, притягивая глубже, встречая каждый его толчок. Их тела сливались в едином, плавном танце, в котором не было места спешке, только нарастающее, взаимное восхождение. Шотаро наклонился, его губы нашли ухо Вонбина. — Ты… моя самая неожиданная и самая лучшая находка, — прошептал он, и его дыхание сбилось. — Мой самый ценный груз. Эти слова, произнесённые с такой искренностью, стали последней каплей. Вонбин кончил с тихим криком, его тело сжалось вокруг Шотаро, и это спровоцировало оргазм эльфа — тихий, глубокий, потрясающий всё его существо. Шотаро вскрикнул, зарылся лицом в шею Вонбина, и его тело затряслось в волнах наслаждения, которые, казалось, длились вечность. Они лежали, сплетённые, тяжёлые и довольные, слушая, как их сердца успокаиваются. Шотаро не выходил, он оставался внутри, будто не желая разрывать связь. — Отдых, — пробормотал он наконец, — определённо идёт мне на пользу. Нужно будет запросить его продление. На неопределённый срок. Вонбин рассмеялся, обнимая его крепче. — Навсегда, — поправил он. — Слово «навсегда» звучит правильно. Шотаро поднял голову и посмотрел на него. В его янтарных глазах отражался свет звёзд из окна и тихое, безудержное счастье. — Навсегда, — согласился он. — Это хороший срок. Логичный. Снаружи пошёл снег, укутывая город в тишину. А в маленькой комнате под крышей, где пахло деревом, чизкейком и счастьем, волшебство, наконец, нашло свой дом. И осталось там. Навсегда.                     

***