Возвращайся домой

Годовщина смерти Крепуса подкралась незаметно, точнее Кэйя сам старался не замечать её. Несколько лет прошло, а этот день всё ещё отзывался внутри тяжёлым осадком — смесью старых чувств, вины и слов, что так и остались несказанными. Кэйа и Дилюк само собой решили не видеться в этот день, дабы не бередить старые раны. Хотя, если быть откровенным, это Кэйя старательно избегал своего старшего названного брата, прячась за делами Ордо Фавониуса, которых, увы, в последнее время становилось всё меньше. В этот день он особенно старался держать себя занятым: закапывался в отчёты, проверял лагеря хиличурлов на окраинах, а под вечер неизменно направлялся в «Долю Ангелов» — Дилюк там не появлялся. Он никогда не работал в этот день. После долгого дня Кэйя забирал бутылку любимого вина Крепуса, покупал цветы у Флоры и отправлялся туда, где всегда становилось особенно тихо — на могилу человека, когда-то приютившего его. Чем занимался в этот день Дилюк, Кэйя не знал. Но каждый год, приходя туда, он находил уже лежащий букет. А на следующий день всё возвращалось в привычное русло: они снова разговаривали, делали вид, что ничего не случилось, что этот день просто прошёл мимо. Только шрам на глазу Кэйи тянулся фантомной болью, как напоминание о том, что прошлое не отпускает. Вот и сегодня, когда до этого дня оставалась неделя, Кэйа лишь натянул на лицо улыбку, направляясь в кабинет Джинн, чтобы взять несколько поручений. Джинн выдала ему несколько заданий, связанных с лагерями хиличурлов близь ворот Мондштадта. Это именно то, что ему было нужно, чтобы перестать думать. Он не взял никого с собой, отправляясь один. Сегодня у него было лишь желание потянуть время за делами, хоть и с глазом бога это было тяжело выполнить. Но кто же знал, что сегодня ему попадется достаточно большое количество хиличурлов, отчего его ранили? Хотя, скорее всего, в отчете это было упомянуто, но Кэйа разумеется не читал. Когда он в очередной раз зашипел сквозь зубы, Джинн тяжело вздохнула и вышла из палаты, а Барбара сказала: — А нечего было играть в героя. Теперь сидите и терпите, сэр Кэйа. — Я ничего не говорил, — ответил Альберих и снова ойкнул, когда Барбара особо сильно затянула бинт. — Вот и не говорите, — она завязала концы бинта бантиком и, откинув волосы назад, вышла из палаты. — Дилюк, только помягче с ним, пожалуйста, — послышался за дверью голос Джинн и тяжелые шаги Дилюка. Кэйа замер, не смея пошевелиться, когда встретился с огненным взглядом названного брата. — Ты опять за старое, — голос Дилюка был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как перед вспышкой пламени. Кэйа криво усмехнулся, не отводя взгляда от потолка: — Я жив и относительно цел. Значит, день прошёл продуктивно. Дилюк медленно подошёл ближе. Шаги глухо отдавались в палате. Он остановился у кровати, скрестив руки на груди. — Относительно цел — это когда тебя штопают в соборе? — Барбара просто любит драму, — Кэйа пожал плечами и тут же поморщился. — Не переживай, завтра снова буду раздражать тебя своим присутствием. В ответ была лишь тишина. Кэйа рискнул повернуть голову и наткнулся на взгляд, в котором не было ни привычного холода, ни гнева. Только усталость. Кэйа закрыл глаз, тяжело вздохнул и поднял себя с кровати. — Что ж, полежали и хватит, мне завтра на работу выходить. — У тебя отпуск, Кэйа, — вставила слово Джинн, получая от Альбериха взгляд полный непонимания. — До того момента, пока Барбара не скажет, что ты здоров. — Шутишь? — Кэйа вскинул брови вверх, смотря на действующего Магистра. — Нет, — отрезала девушка. — Дилюк здесь, чтобы присматривать за тобой дома. Иначе завтра кто-то первым делом побежит в штаб, — спокойно продолжила Джинн, — и будет изображать, что ранение — это лишь досадная царапина. Я этого не допущу. — Какая поразительная проницательность, — протянул Кэйа, снова опускаясь на подушки. — Неужели я настолько предсказуем? — Да, — хором ответили Джинн и Дилюк. Кэйа фыркнул. — Предательство с двух сторон сразу. Очаровательно. — Дилюк заберет тебя на винокурню, там за тобой присмотрит Аделинда. Барбара будет приходить, и проверять каждый день, — договорила Джинн тоном, не терпящим возражений. Кэйа медленно повернул голову к Дилюку. — О, значит, меня ещё и под надзор Аделинды? Признайся, это личная месть. — Это называется забота, — сухо ответил Дилюк. — Ты будешь соблюдать режим. — Звучит пугающе, — усмехнулся Кэйа. — Я даже не уверен, что знаю, что это такое. Джинн сложила руки на груди. — Кэйа. — Всё-всё, — он поднял ладони в примирительном жесте. — Я смиренный пациент. Почти. Она задержала на нём взгляд ещё на секунду, после чего кивнула. — Тогда решено. Дилюк, рассчитываю на тебя. — Он от меня никуда не денется, — ответил тот, не глядя на Кэйю. — Вот это оптимизм, — пробормотал Кэйа. Джинн развернулась и направилась к выходу. — Отдыхай. И постарайся хотя бы раз не доводить окружающих до сердечного приступа. — Ничего не обещаю, — лениво отозвался Кэйа. Дверь закрылась, оставляя их наедине. В палате снова повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. — Винокурня, значит, — протянул Кэйа. — И как она тебя уговорила? — Я долго не соглашался, — сказал Дилюк. — Охотно верю, — улыбнулся Кэйа. — Ты всегда был образцом несгибаемости. — А ты — образцом упрямства, — отозвался Дилюк и, наконец, посмотрел на него прямо. — Потому и согласился. Кэйа приподнял бровь. — Значит, дело во мне? — Именно, — без обиняков ответил Дилюк. — Не разбивайте сердце Донне, мастер Дилюк, — протянул Кэйа с ленивой усмешкой. — Если она узнает, что вы предпочли ей меня, что будет. Дилюк нахмурился. — Не неси чепухи. — О, брось, — Кэйа чуть повернул голову, уставившись в окно. — Весь Мондштадт знает, как она на тебя смотрит. А тут — внезапно отпуск, винокурня и я в главной роли. — Ты не в «главной роли», — отрезал Дилюк. — Ты ранен. — Ни капли романтики, — вздохнул Кэйа. — Какая романтика? Ты ранен, Кэйа, — Дилюк вздохнул, и в этом вздохе Кэйа услышал усталость. Не ту привычную усталость в конце дня после тяжелой работы, а ту, что копилась годами. — Это царапина, Дилюк, — сказал Кэйа без прошлой насмешки. — Завтра я буду уже стоять на ногах как прежде. Дилюк сжал губы, но ничего не ответил. Сколько он себя помнил, Кэйа всегда был таким. Ценность своей жизни он не чувствовал совсем, хотя за других переживал сильно. Чего стоило в детстве ему заболеть: Кэйа молчал до того момента, пока совсем не оставалось сил встать с кровати. И лишь тогда он давал о себе позаботиться. Кэйа слегка вздрогнул, когда Дилюк подхватил его под локоть. — Пойдем, — сказал Дилюк тихо, но твёрдо. — Аделинда тебя ждет. Кэйа сделал вид, что сопротивляется, слегка сползая с кровати. — Знаешь, я уже привык к своему упрямству, — пробормотал он, пытаясь шутить, но голос звучал слабее обычного. — Сегодня упрямство не поможет, — отрезал Дилюк. — Пора позволить себе отдых. Кэйа едва улыбнулся, осторожно опираясь на названного брата. Его тело кряхтело, но в груди теплилась странная уверенность: рядом был тот, кто не позволял ему окончательно пасть. — Ладно, — вздохнул Кэйа, — если ты настаиваешь, сэр надзиратель. Дилюк только кивнул, не говоря больше ни слова, и шаг за шагом вывел его из палаты.

***

Дилюк и Аделинда не спускали с него глаз ни на минуту. Кэйа был готов лезть на стену от такого надзора, а шёл всего лишь третий день отпуска, поправка, заточения на винокурне. Кэйа тихо фыркнул, когда Аделинда в третий раз за десять минут проверила, не шевелится ли он слишком резко. — Вы знаете, что я взрослый человек? — пробормотал он, усаживаясь на диван поудобнее. — И взрослый должен уметь слушать, — сухо ответила Аделинда, не отводя взгляда. — Особенно когда речь идёт о здоровье. Кэйа закатил глаза и медленно оперся на спинку дивана, стараясь не показать, что усталость от постоянного присмотра давила сильнее любой боли. — Третий день… — пробормотал он, — и я уже начинаю завидовать хиличурлам. У них, по крайней мере, никто над душой не висит. Аделинда лишь сдержанно посмотрела на него, будто этот комментарий был для неё привычным шумом. — Ты ранен, — спокойно заметил Дилюк, стоя у дверного проёма и наблюдая за каждым движением Кэйи. — И это не «почти царапина», как ты любишь повторять. — Да-да, — с усмешкой протянул Кэйа, — я уже в курсе. Может, завтра проведём повторную лекцию? Дилюк лишь хмыкнул, а взгляд его остался строго-настоятельным. — Лекции не будет. Будет контроль. И под присмотром Аделинды ты сможешь не только отдыхать, но и не навредить себе. Кэйа тихо фыркнул и прикрыл глаз, осознавая, что «отдых» под таким надзором оказался куда более сложным испытанием, чем любое из заданий Ордо Фавониуса. Но в глубине души он едва заметно признал, что в этой заботе есть что-то успокаивающее — чувство, которое он давно не испытывал. — Отдохнешь с тобой в одной спальне, — пробормотал Кэйа, прикрывая глаз. — Вот уж действительно высшая степень контроля. — Если бы ты ночевал в комнате для гостей, то сбежал бы ещё в первый день, — ответил Дилюк. — Аделинде тоже нужно отдыхать ночью. Кэйа тихо фыркнул, лениво поворачивая голову к окну: — Мастер Дилюк, не прикрывайтесь благими намерениями. Вы просто хотели, чтобы я оказался в вашей постели. Дилюк едва заметно дернул бровью, не скрывая раздражения. — Ты действительно считаешь, что я стал бы вести себя так… просто ради этого? — его голос был тихим, но холодным. Кэйа с ленивой усмешкой повернул голову обратно к дивану: — Ну да, конечно. Абсолютно случайно. Только совпадение — отпуск, винокурня и «с вами в одной спальне». — Чтобы затащить кого-то в свою постель, мне нет необходимости ухаживать за его ранениями, — отрезал Дилюк. Кэйа тихо фыркнул, слегка приподняв бровь: — Ох, значит, это чистое благородство. Я начинаю понимать масштаб вашей жертвенности. Дилюк сжал губы и хмуро посмотрел на него: — Я не пытаюсь никого соблазнить, Кэйа. Я присматриваю за тобой, чтобы ты не навредил себе. — Прямо как в детстве, — пробормотал Кэйа, снова устало откинувшись на диван. — Только тогда никто не стоял над моей кроватью, как страж. — И теперь стою, — сухо заметил Дилюк. — Потому что ты не один. Кэйа на мгновение замолчал, прислушиваясь к тихому мерцанию огня свечей. Внутри что-то щёлкнуло — странное чувство, смешанное с раздражением и необъяснимым облегчением. — Ладно, — наконец вздохнул он, — могу согласиться с тем, что «не навредить себе» — неплохая цель. Но предупредите меня заранее, когда окончательно уйдёте с позиции надзирателя, я привык сопротивляться. Дилюк слегка хмыкнул, но никаких слов не добавил. Его молчание оказалось громче любых лекций, и в этом молчании Кэйа впервые за долгое время почувствовал, что ему позволено просто быть.

***

Кэйа правда проверил, что Дилюк спит. Он был в этом уверен, когда спускался вниз. Но уперся в его грудь носом, когда поднимался из винного погреба. Кэйа замер, когда нос его невольно упёрся в твёрдую грудь Дилюка. Он на секунду ощутил тепло, исходящее от него, и легкое биение сердца под рубашкой. — Дилюк… — выдохнул Кэйа, — ты не спишь? — Вино? — Дилюк бросил взгляд на бутылку в руках капитана кавалерии. — Кэйа, ты ранен. Кэйа тихо фыркнул, слегка опуская бутылку: — Я знаю, я знаю… Царапина. Но немного вина никому не повредит, верно? Дилюк хмуро посмотрел на него. — Никому, кто умудряется упираться носом в мою грудь, — сухо ответил он. — Ты ранен, Кэйа. Не нужно проверять пределы дозволенного. Кэйа лениво прислонился к стене, чуть наклоняясь к Дилюку: — Не ворчи, Дилюк. Дилюк скрестил руки на груди и медленно спустил взгляд на Кэйа: — Я не ворчу. Я просто слежу за тем, чтобы ты не сделал глупость. Кэйа тихо фыркнул, чуть приподнимая бровь: — Слежка выглядит крайне… интимно, если честно. — Слежка — это когда я не рядом, — сухо ответил Дилюк. — А когда рядом, это забота. Кэйа на секунду замолчал, прислушиваясь к равномерному биению сердца Дилюка под рубашкой. Внутри что-то тихо щёлкнуло, и раздражение, которое обычно он испытывал при любом контроле, будто растаяло. Было приятно стоять на пару ступенек ниже и вдыхать запах Дилюка. В обычной ситуации он бы не смог так сделать, ведь их рост был почти одинаковым. Кэйа чуть наклонился, едва касаясь плеча Дилюка, наслаждаясь тем, что мог позволить себе этот крошечный акт близости. — Люк, обними меня, — Дилюк ничего не ответил, но положил свои горячие ладони на спину, прижимая Альбериха к себе. Кэйа почти улыбнулся, чувствуя тепло и твёрдость Дилюка вокруг себя. Его руки на спине были надёжной опорой, и впервые за долгое время ему не нужно было ничего доказывать. Он расслабился, позволив себе чуть-чуть довериться, чуть-чуть отпустить привычное упрямство. Тишина внизу лестницы стала мягкой и уютной, а равномерное дыхание Дилюка напоминало о том, что рядом есть кто-то, кто не даст упасть. — Чёрт возьми… — пробормотал Кэйа, не отрывая лица от груди названного брата, — вот это действительно отдых. Дилюк лишь крепче прижал его к себе, не говоря ни слова, но в этом молчании было всё: забота, защита и… что-то большее, что Кэйа едва осмеливался назвать словами.

***

На пятый день заточения-отдыха, Барбара разрешила легкие прогулки. Стоило ему это услышать, он тут же вышел из дома, вдыхая свежий воздух. Кэйа медленно шел по саду винокурни, наслаждаясь свободой шагов и запахом свежей травы. Дилюк шел рядом, его взгляд постоянно находился на Альберихе, но слова не нужны были: тишина между ними была комфортной, почти домашней. — Не думал, что «отпуск» может включать столько надзора, — пробормотал Кэйа с едва заметной улыбкой, делая глубокий вдох. — Потому что ты всегда пытался делать всё сам, — спокойно ответил Дилюк, не сводя глаз с него. — Теперь у тебя нет выбора. Кэйа фыркнул, слегка склонив голову. — Мастер Дилюк, скажите вы это девушке, она бы от вас сбежала. — Но я говорю это тебе. Кэйа приподнял бровь, слегка улыбнувшись: — Интересно… значит, есть разница между мной и девушкой? Дилюк лишь коротко хмыкнул, но взгляд его стал мягче, почти неуловимо: — Ты не сбежишь. Кэйа чуть фыркнул, но внутри почувствовал странное тепло. — Ну, у меня ведь нет выбора. Дилюк на мгновение задержал взгляд на Кэйа, словно оценивая его настроение, а потом тихо сказал: — Ты сам этого не хочешь. Кэйа чуть приподнял плечи, стараясь скрыть лёгкое смущение, но усмешка всё равно появилась на губах: — Возможно… — пробормотал он, глядя в землю под ногами, — возможно, я и не хочу. Дилюк лишь кивнул, не отводя взгляда: — Ты и не должен. Кэйа считал, что должен. Уйти или сбежать, без разницы, но как можно дальше от своего названного брата. Иначе он погрязнет в том, что совсем не должен был чувствовать к Дилюку. Кэйа вздохнул тихо, ощущая, как внутреннее напряжение постепенно спадает. Он все еще считал, что должен держать дистанцию, что должен быть осторожным и независимым, но рядом с Дилюком это требование словно теряло силу. — Наверное… — пробормотал он почти себе под нос, — я не смогу. Дилюк не сказал ни слова, просто слегка сжал плечи Кэйа, словно подтверждая это молчаливое признание. Тепло от его прикосновения пробегало по спине, и в груди Альбериха что-то тихо щёлкнуло — смесь облегчения, доверия и того, чего он даже не пытался назвать. Кэйа позволил себе на мгновение закрыть глаза, наслаждаясь этим странным спокойствием: быть рядом, не скрывать чувств и не бояться их. Ведь совсем скоро его отпуск закончится.

***

Когда Кэйа стал испытывать это чувство в отношении своего названного брата, Альберих и сам затруднялся ответить. Просто в какой-то момент он понял, что Дилюка слишком мало в его жизни, и Кэйа хочет занять всё его время собой. Реализовать это желание было легко в детстве, когда они были лишь вдвоём, но с возрастом всё менялось. Чем старше они становились, тем больше людей окружало Дилюка. И неудивительно: он был общительным ребёнком, рано получившим глаз бога, что делало его заметным для окружающих. Практически сразу Рагвиндр стал популярным среди детей, и в этом круговороте Кэйа всё чаще ощущал себя лишним, словно часть внимания Дилюка уходила куда-то вне их маленького мира. Эта мысль одновременно тревожила и тянула, ведь теперь желание быть рядом с Дилюком стало не просто привычкой — оно стало необходимостью. Дилюка в его жизни стало не хватать, как воздуха под водой. Кэйа не был таким общительным, как брат. Он был застенчивым всё своё детство, всегда следуя за старшим братом, наблюдая, как Дилюк смело вступает в контакт с миром, и втайне завидуя этой лёгкости и ревнуя ко всем новым друзьям. Откуда бралось это чувство, он совершенно не знал, ведь всегда умел делиться с другими, но внимание Дилюка должно было принадлежать только ему. Он впервые ощутил, что не в силах контролировать внимание брата, и это чувство было одновременно болезненным и тревожным. Однажды он случайно подслушал разговор Крепуса и Аделинды: «Было бы здорово, чтобы в будущем Дилюк и Джинн поженились». Эти слова словно ударили Кэйю по сердцу — идея, что внимание Дилюка может принадлежать кому-то другому, была невыносима. Он ещё не понимал всех нюансов своих эмоций, но ясно чувствовал одно: место рядом с Дилюком для него стало чем-то жизненно необходимым, и мысль о том, что кто-то может занять это место, вызывала внутренний смятение. Но как бы Кэйа не старался, он не мог возненавидеть Джинн. Она была частью мира Дилюка, и, несмотря на ревность и тревогу, он понимал: эта симпатия не отнимает его место рядом с братом. А потом, он всё-таки понял, что испытывал всё это время. Осознание ударило чувством вины и сном с участием Дилюка. А потом, как новый удар, кончина Крепуса. Это событие словно разорвало тонкую нить, связывавшую Кэйа с привычным миром. Горе было острым, болезненным и неожиданно пустым. Тот, кто всегда был рядом, теперь исчез навсегда. Кэйа почувствовал, как смешались в нём все эмоции одновременно: вина, тревога, ревность, любовь и ощущение уязвимости. Впервые его привязанность к Дилюку показалась ещё более хрупкой, потому что теперь он видел, что потеря близкого человека — реальность, которая может настигнуть в любой момент. И они потеряли друг друга в ту ночь, поднимая мечи против друг друга. Внезапно все невысказанные слова, старая неприязнь и страх оказались между ними, как непробиваемая стена. Сердце Кэйа сжалось от осознания, что рука, которой он так привык доверять, могла стать источником боли, а близость, которую он считал безопасной, теперь казалась зыбкой и опасной. А потом Дилюк уехал, а Кэйа остался один с ранами и с грузом обид, но не на Дилюка, а на самого себя. Он винил себя за каждую колкую мысль, за каждую секунду, когда позволял страху или гордости заслонять настоящие чувства. Комната казалась пустой и холодной, даже когда дневной свет пробивался сквозь окна. Каждый звук — скрип пола, шорох ветра за окном — отзывался эхом в груди, напоминая о пустоте, оставленной уходом Дилюка. И в этом молчании Кэйа впервые осознал: потеря близкого человека не только во внешнем уходе, но и в том, что внутри себя он не смог удержать того, что имел. Только через это горькое осознание пришло понимание, чтобы снова быть рядом с Дилюком, ему сначала нужно принять самого себя со всеми страхами, ревностью и уязвимостью. И он написал письмо, а Дилюк ответил. Их отношения казались прежними, но очевидно, прежними они никогда уже не стали бы. Перед жителями Мондштадта они притворялись разругавшимися братьями, наедине они были друзьями, но в глубине души они были осколками прошлого. Они не могли друг без друга, но и друг с другом тоже быть не могли. Это было похоже на хождение по замкнутому кругу, где каждый шаг требовал осторожности, а каждое слово — взвешенности. Любовь и привязанность, которые когда-то казались естественными, теперь сочетались с болью и страхом потерять вновь, делая каждую встречу одновременно радостью и испытанием. И всё же, несмотря на все противоречия, они продолжали идти рядом, потому что понимали, разорвать эту связь полностью было невозможно. Возможно, из этого всего и был выход, но Кэйа упорно молчал. Он не мог произнести этих слов. Не тогда, когда последней волей отца Дилюка была его свадьба с Джинн. Поэтому капитан кавалерии засунул все свои чувства в ящик и запер от греха подальше, словно стараясь убедить себя, что удержание этого тайного мира внутри — единственный способ сохранить хоть какую-то гармонию. И так он продолжал жить, ежедневно сталкиваясь с Дилюком, ощущая одновременно тепло присутствия названного брата и колючую боль невозможной близости, которую нельзя было озвучить. — Ха… черт, — прошептал Кэйа, когда на дне бутылки уже ничего не осталось. Холодное стекло звякнуло об стол, когда Кэйа небрежно поставил пустую бутылку. Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову и закрыл глаз, позволяя тишине накрыть себя целиком. Вино не притупило мысли, лишь сделало их честнее. Дом винокурни спал. Где-то наверху, за закрытой дверью, был Дилюк. Кэйа знал это так же точно, как знал расположение всех выходов из Мондштадта или имена капитанов стражи. Присутствие названного брата ощущалось почти физически, как тёплый летний бриз, к которому он невольно тянулся. Он медленно выдохнул. — Вот и дожили, — пробормотал Кэйа в пустоту. Ответом была тишина. Кэйа провёл пальцами по краю стола, чувствуя древесные неровности под подушечками. В этом доме всё было слишком знакомым: запахи, скрип половиц, даже то, как огонь в камине потрескивал по вечерам. Когда-то это было домом. Потом стало местом, куда он не имел права возвращаться. А теперь… теперь он снова был здесь, раненый, уставший и слишком честный с самим собой. Шаги он услышал не сразу. Дилюк умел ходить тихо, когда от него это требовалось. — Ты не спишь, — сказал Дилюк, останавливаясь в дверном проёме, облокачиваясь плечом на косяк. Руки его были сложены на груди. Это не был вопрос. Кэйа лениво повернул голову, приподняв уголок губ: — А ты, как всегда, слишком хорошо меня знаешь. Взгляд Дилюка скользнул по пустой бутылке. Он не стал комментировать, лишь вздохнул и подошёл ближе. — Барбара бы не одобрила, — заметил он сухо. — Барбара бы меня убила, — согласился Кэйа. — К счастью, она сейчас не здесь. Дилюк сел напротив, положив локти на стол. Некоторое время они молчали, и это молчание не давило, оно было знакомым, почти родным. — Ты снова это делаешь, Кэйа, — устало протянул Дилюк, заглядывая в лицо напротив. — Что делаю? Пью? — Кэйа поднял пустую бутылку и потряс перед лицом Дилюка. — Ну да, я люблю вино, если ты запамятовал. — Бежишь, Кэйа, — сказал Дилюк. — Прошу заметить, это не я первым делом сбежал в Сумеру. Не тебе меня упрекать, — Дилюк едва заметно сжал челюсть. Упрёк был ожидаемым, Кэйа всегда бил точно в старые шрамы, особенно когда сам чувствовал боль. — Я уехал, — ответил он ровно, — потому что иначе разрушил бы всё окончательно. И тебя в том числе. Кэйа усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Благородно, — протянул он. — Оставить меня одного разбираться с последствиями. Ты всегда умел выбирать «меньшее зло», да? — А ты всегда умел делать вид, что тебе всё равно, — парировал Дилюк. — Даже сейчас, — он наклонился чуть ближе, опираясь ладонями о стол. Взгляд его был тяжёлым, прямым, без гнева, без обвинений, только усталость и что-то ещё, слишком глубокое, чтобы Кэйа сразу дал этому имя. — Ты пьёшь не потому, что любишь вино, — продолжил он. — И не потому, что Барбары нет рядом. — Люк, хватит. Я не хочу сейчас слушать нравоучений. Давай перенесем это на ближайшее никогда? Дилюк замер на мгновение, будто взвешивая ответ. Потом медленно выпрямился, убрав руки со стола. — Я не читаю тебе нотаций, — сказал он тихо. — Я пытаюсь говорить с тобой честно. Редкая роскошь, не находишь? Кэйа устало закатил глаза и откинулся на спинку стула. — О, прости. Честность после полуночи, вино и тяжёлые взгляды… я должен был догадаться, что меня ждёт душевный разговор, — Альберих усмехнулся, но усмешка тут же погасла. — Просто… не сегодня, ладно? Дилюк смотрел на него долго. Слишком долго для человека, который собирался отступить. — У тебя никогда нет «подходящего дня», — сказал он, наконец, а затем воцарилось долгое молчание. — Завтра годовщина смерти отца. Кэйа вздрогнул. Едва заметно, но Дилюк увидел. Он всегда видел такие вещи, даже когда делал вид, что смотрит сквозь. — Я знаю, — ответил Кэйа после паузы. Голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Мне не нужен календарь, чтобы помнить, — он отвёл взгляд, уставившись куда-то мимо свечи, в тёмное стекло окна, где отражение выглядело чужим. — Именно поэтому я и не хочу говорить, — добавил Альберих тише. Дилюк медленно выдохнул, будто собирая остатки терпения. — Каждый год одно и то же, — сказал он негромко. — Ты исчезаешь. Прячешься за работой, за бутылками, за шутками. А потом делаешь вид, что на следующий день всё в порядке. Кэйа слабо усмехнулся. — Ну что поделать, такой уж я. Твой крест принимать и любить меня таким, каким я создан. — Если мне нужно принимать то, что с таким успехом ты загонишь себя в могилу, я отказываюсь. Кэйа на мгновение перестал улыбаться. Совсем. Будто слова Дилюка ударили не по защите, по тому, что было под ней. — Не драматизируй, — тихо сказал он. — До могилы мне ещё далеко. — Ты недавно чуть не погиб. Ты бы видел, с каким выражаем на лице меня в соборе встретила Джинн. А если бы рядом с тем местом не проходил искатель приключений? Предлагаешь купить место рядом с отцом? — Ну почему сразу рядом, можно и где-нибудь в конце кладбища, я не привередлив, — пожал плечами Кэйа. Дилюк резко выпрямился, и в его взгляде вспыхнуло что то опасное: не гнев, а страх, слишком долго сдерживаемый, чтобы быть безобидным. — Прекрати, — сказал он жёстко. — Не смей превращать это в шутку. Кэйа открыл рот, привычно готовый парировать, но слова застряли. Он вдруг ясно понял: ещё одно колкое замечание и что то треснет окончательно. — Я не прошу тебя быть осторожным ради Ордо, — продолжил Дилюк, уже тише. — Не ради Мондштадта. Даже не ради Джинн, — он сделал паузу, будто заставляя себя произнести следующее. — Ради меня. Кэйа моргнул. Один раз. Второй. Улыбка не вернулась. — Ты знаешь, как это звучит? — выдохнул он. — Знаю, потому что на действия ты не реагируешь. Я не знаю, как еще тебе показать, что вы важен для меня, — Кэйа тихо усмехнулся, но в этот раз в усмешке не было ни насмешки, ни привычной лёгкости. — «Важен», — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — Забавно… Я всегда думал, что ты предпочитаешь показывать это иначе. — Я показываю так, как умею, — ответил Дилюк глухо. — И, видимо, этого недостаточно, — Рагвиндр опустил взгляд на стол, на пустую бутылку, на следы воска от свечи, куда угодно, только не в лицо Кэйи. — Когда ты лежал в соборе, — продолжил он после паузы, — я впервые за долгое время поймал себя на мысли, что могу опоздать. Не успеть. И что тогда мне останется? Ещё один год, когда я прихожу на могилу один? Кэйа резко вдохнул. Воздух будто застрял в груди. — Чёрт… — прошептал Кэйа.- Ты ведь понимаешь, что так не честно? — Понимаю, — Дилюк поднял на него взгляд. — Но я устал быть честным только с собой. Тишина между ними стала плотной, почти осязаемой. Кэйа медленно провёл рукой по столу, потом сжал пальцы, будто собираясь с духом. — А что дальше? Предложишь надеть свадебное платье и обвенчаться в соборе? Дилюк на мгновение замер, затем скосил взгляд на Кэйа, почти невидимо качнув головой. — Платье не обязательно. Но я точно потребую от тебя клятву, чтобы больше ты бессмысленно не рисковал своей жизнью. Кэйа хрипло рассмеялся, но смех оборвался слишком быстро. — О, вот это уже серьёзно, — пробормотал он. — Клятвы, требования… Ты уверен, что это брак, а не контракт Ордо Фавониуса? — Я уверен, — ответил Дилюк спокойно. — Потому что контракт можно нарушить. А я хочу, чтобы ты хотя бы попытался жить так, будто твоя жизнь чего то стоит. Слова легли тяжело. Кэйа отвёл взгляд, уставившись в собственные пальцы, побелевшие от напряжения. — Ты просишь слишком много, — сказал он тихо. — Я не умею беречь себя. Я привык быть… разменной монетой. — Нет, — возразил Дилюк. — Ты привык думать, что так проще всем остальным. Кэйа, — продолжил он уже мягче, — если ты погибнешь, никому легче не станет. Ни Ордо. Ни Мондштадту. Ни мне. Кэйа закрыл глаз. На мгновение — слишком долгое — он позволил себе не прятаться. — В ту ночь ты считал иначе… — Я не буду извиняться за ту ночь, — Дилюк произнёс это без резкости, но твёрдо, как ставят точку в предложении, которое давно следовало закончить. — Потому что мы оба тогда были виноваты, а извинения не излечат нанесенные раны. Но я сожалею, что причинил тебе боль и заставил думать, что ты перестал иметь значения в моей жизни, — Дилюк протянул свою ладонь, накрываю ладонь Кэйи. — Ты всегда имел значение для меня. Ты — один из самых важный людей в моей жизни, Кэйа. Кэйа вздрогнул от прикосновения: не резко, скорее неожиданно. Пальцы под ладонью Дилюка на мгновение напряглись, словно он собирался отдёрнуть руку… и не сделал этого. Слова будто дошли не сразу. Они оседали медленно, тяжело, как снег, от которого невозможно просто отмахнуться. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал? — тихо спросил он, не пытаясь высвободить ладонь. — Сказал правду, — ответил Дилюк так же спокойно. — Опасная привычка, — пробормотал Кэйа, — говорить мне такие вещи. Я могу начать в них верить. — Я на это и рассчитываю, — сказал Дилюк. Несколько секунд они просто сидели так: ладонь в ладони, без давления, без попытки удержать. Это было не жестом собственности, а подтверждением присутствия. Кэйа медленно выдохнул, словно, наконец, позволив себе дышать полной грудью. — Знаешь… — начал он и запнулся. Потом усмехнулся, но в этот раз без привычной колкости. — Я столько лет убеждал себя, что для тебя я ошибка, которую проще игнорировать, — он поднял взгляд. — А ты сейчас говоришь, что я один из самых важных людей в твоей жизни. Это… ломает картину мира. — Тогда, возможно, картину стоило сломать, — ответил Дилюк. — Она была слишком жестокой. Кэйа прикрыл глаз и коротко кивнул. — Я не умею принимать такие вещи сразу, — признался он. — Мне нужно время. Я могу отшучиваться. Могу злиться. Могу снова сделать шаг назад. — Я знаю, — сказал Дилюк. — Я никуда не тороплюсь. Я ждал тебя с тех пор как понял, что ты влюблен в меня. Кэйа резко моргнул, словно его только что разбудили острой вспышкой света. — Что… — выдохнул он, — ты сказал что? — Я сказал правду, — спокойно ответил Дилюк. — С тех пор, как понял, что ты влюблён в меня, я ждал, чтобы ты сам это признал. Не спешил, не давил. Кэйа сжал зубы, пытаясь найти слова, но ничего подходящего не приходило. — Ты… ты всё это время знал? — прошептал он, словно опасаясь услышать подтверждение. — Мне казалось, ты не старался это скрыть. Кэйа откинулся на спинку стула, глаза слегка сузились, а на губах играла привычная ухмылка, которой он пытался прикрыть смятение. — Не старался скрыть… — повторил он тихо, словно проверяя звучание этих слов. — А я думал, что ты… что ты можешь… — Догадывался, — перебил Дилюк, опуская взгляд на их сцепленные руки. — Но догадываться — одно, а слышать от тебя самому — совсем другое. Кэйа глубоко вдохнул, затем выдохнул. Наконец, без привычной колкости, он произнёс: — Значит, всё это время ты просто ждал. — Ждал, — подтвердил Дилюк, сжимая ладонь Кэйа чуть сильнее. — Потому что хотел, чтобы ты сам пришёл к этому. И чтобы знал: никуда не денусь. Кэйа на мгновение опустил глаза, ощущая, как горло перехватывает комок. Потом, тихо, почти шепотом: — Я… не знаю, что сказать. — Не нужно ничего говорить, — сказал Дилюк мягко. Кэйа кивнул, впервые за долгое время ощущая, что не нужно ничего защищать, прятать или скрывать. В этом молчании, полном тепла и спокойствия, он позволил себе быть собой.

***

Они оба пришли на могилу Крепуса поздним вечером, когда Мондштадт готовился к ночной жизни. Кто-то закрывал свои лавки, кто-то наоборот распахивал двери, завлекая людей. Сегодня они впервые были здесь вдвоем, стояли плечом друг к другу. Их обдувал легкий ветер, принося с собой семена одуванчика. Дилюк наклонился первым, оставляя купленный у Флоры букет цветов. Кэйа тихо опустил взгляд на могилу, ощущая редкое спокойствие. В руках он держал любимое Крепусом вино, прекрасно понимая, что к утру его выпьет очередной пьяница. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Дилюк, заглядывая в лицо капитана кавалерии. — Непривычно стоять здесь с тобой, — пожал плечами Кэйа. Дилюк ничего не ответил, а лишь переплел их пальцы, поглаживая ладонь Кэйи. Кэйа почувствовал лёгкое тепло от прикосновения, его сердце забилось чуть быстрее. Он поднял глаза на Дилюка и заметил мягкую, почти неуловимую улыбку, которая стало редкой гостьей на лице обладателя. — Я… рад, что ты здесь, — сказал Дилюк тихо, почти шёпотом. Кэйа наклонился ближе, и в этот момент их лица оказались совсем рядом. Лёгкий ветер колыхнул волосы, словно поддерживая их молчаливый диалог. Сначала короткий, осторожный поцелуй, почти робкий, а затем Кэйа позволил себе задержаться чуть дольше, чувствуя доверие и спокойствие, которых ему так долго не хватало. Когда они отстранились, их пальцы всё ещё были переплетены. Никто не спешил говорить, но оба знали — этот вечер стал чем-то важным для них обоих. Ветер продолжал шуршать листьями и семенами одуванчика, словно весь Мондштадт хранил их секрет. — Пойдем, Аделинда должна была накрыть на стол, — прошептал Дилюк, обдавая горячим дыханием ухо Кэйи.