Танец с пламенем

Магия — сила, которую нельзя контролировать. Это проклятье, ниспосланное Дьяволом. Он искушал воспользоваться ею, чтобы очернить тела и души всего живого; чтобы в конце забрать грешников к себе и отужинать чернотой внутри них. Магия разрушительна. Плата за неё слишком высока, чтобы хоть кто-то мог за неё расплатиться. Поэтому на её использование по всему миру наложили табу. Нарушение карается смертью без исключения. Короли, знать, даже люди святынь — все подвергались расплате, не только простой люд. Возможно, Бог сможет простить, если они придут к нему раньше, не успев сделать нечто более ужасное. Воскресенье, будучи главным патриархом церкви Пенаконийского королевства, свято верил в правосудие, которое они творили. Зло — это зло. Добро — это добро. Середины просто нет. Ни в этом мире, ни в каком другом это правило было нерушимо. Тогда почему сейчас, следя невидящими от слёз глазами, он бросает под сомнения всё, во что когда-то верил? Когда уже его любовь идёт на пьедестал смерти, где от неё не останется и пепла? Их встреча была случайна. Мужчина отправился к Саду Воспоминаний, месту, где хоронили остатки вещей грешников. Эта обитель помогла многим семьям попрощаться со своими родными, помолиться за их души. Кто знает, может их скорбь будет достаточно пронзительной, чтобы достичь небеса. Она стояла практически неподвижно. Лишь едва подрагивали пёрышки на её чёрных крыльях. Воскресенье привык встречать других галовианцев, но он никогда не видел себе подобных с настолько тёмными крыльями. Первая пара его собственных у основания головы слегка вздрогнули. Он невольно взглянул на них. Белоснежные, украшенные серым саженным налётом, чьей-то некогда плотью. Он взмахнул ими, отряхиваясь. Однако налёт никуда не делся. Придётся позже заняться чисткой. — Разве они не заслужили второго шанса? — спокойно спросила женщина, как только Воскресенье прошёл мимо. Это заставило его остановиться и посмотреть в её сторону. Теперь он мог разглядеть её лицо. Бледные полные щёки украшал лёгкий румянец. От холода. Небольшие губы украшали раны. Даже сейчас она раскусывала их, но заметив чужой взгляд, остановилась. И глаза... глаза украшала светлая дымка. Она была слепой. — Вы ведь отдаёте эти приказы, — девушка выпрямилась, слегка наклонив голову, встряхнув маленькими крылышками у головы. — Вы ведь... — Я не вижу, да, но Ваше присутствие невозможно не почувствовать. ...И запах сожжённых тел идёт за вами по пятам. Воскресенье нахмурился. Он тут же протянул ладони к своему лицу, не веря, что запах настолько въелся в него. На это незнакомка рассмеялась. Она будто знала, что так и будет. Смутившись, мужчина выпрямился. — Не хотите поговорить...? Извините, не знаю Вашего имени. — Геула. — Воскресенье. — Приятно познакомиться, святой отец. Так прошли месяцы. Они встречались в саду, где каждый мертвец следил за их разговорами, смехом, слезами, стыдливыми взглядами. Ей было спокойнее, ему безопаснее. Люди святыни должны были оставаться непорочными, чтобы желания и не чувства не могли затуманить их взгляд правосудия. Но однажды Воскресенье позволил себе дерзость. — Геула, я бы хотел предложить перенести наш разговор в другое место. — М? — Простите за дерзость, но это Сад Шипе. — Сад любовников? Мужчина, сильно покраснев, отвернулся. — Это... Это разговорное название простолюдин. Там просто... Я не думаю... Там красиво. Последние слова произнёс он шёпотом, словно боялся наказания лишь за саму мысль посещения этого места. И она согласилась. Сад Шипе стал местом их первых обьятий. Местом первого поцелуя. И местом приговора. — Ты... колдуешь? — не веря собственным глазам, Воскресенье в страхе отшатнулся. Его кошмар начал сбываться. За день до этого мужчина испытал самый настоящий страх. Безумный. Бесконтрольный. Пробуждение пришлось на ведьмин час — когда вся нечисть выползает из всех щелей. Во сне он видел свою дорогую подругу. Вернее, она была больше, чем это, но признаться даже самому себе Воскресенье не мог. Как такой, как он, мог влюбиться? Словно мальчишка, он был без ума. И это начали замечать. Мужчина попытался успокоиться. Она жива. Да, она жива. Сны любят лгать. Бог его испытывает. Её тело позволено обнимать ему и только ему. Ни один огонь не сможет добраться до Геулы. Да и зачем? Она невинна, как и он. Она не одна из них. Этот сон — его вина. Он устал. Но что было правдой на самом деле? Может то, что он видел собственными глазами? Или то, что видели и другие вместе с ним? И сейчас все видели то, как Геула с помощью магии залечивала раны ребёнка. Раны затягивались слишком быстро, чтобы это было естественным. Ведьма. Проклятая. Зло. Сжечь. Наказать. Предательница. Со стороны послышались обвинения. И женщина приняла их, покорно склонив голову. Воскресенье ничего не сказал. Он даже не смотрел, как её грубо уводили в сторону, где он, как один из святых, обязан был исполнить приговор. Геула всегда казалась ему бесстрашной. Она смело говорила о вещах, за которые другие закидали бы её камнями. Но он, как главный представитель церкви, просто слушал. Ему нравились её доводы. Он любил её голос. Поэтому сейчас, когда она шла к костру, едва перебирая нагими и израненными ногами по холодной земле, гордо выпрямив спину, ему было больно. Он приходил к ней в камеру, но она не просила о милости, о спасении. Но если бы она захотела, он бы поставил весь мир на колени перед ней. Но она не хотела. И с ним не говорила. Только будучи в огне, смогла найти силы докричаться до его сердца.

Я бы выбрала этот путь снова и снова, неважно сколько раз суждено мне сгореть.