Непревзойдëнно обычная

      Ей снится, будто она танцует. Пляшет и кружится, подобно зонтику одуванчика; следом за ней, как хвост райской птицы, вьëтся её яркое воздушное одеяние.       Она точно знает, что это самый прекрасный танец, наверное, во всём мире. Её движения отточены и плавны, шаги размечены словно по сантиметрам, и лëгкость, с которой она движется, подобна птичьей.       Но почему же прохожие смотрят так, как будто в этом нет ничего особенного?!       Вмиг она ощущает себя бездомной, выпрашивающей, чтобы в глиняную чашку её сердца бросили хоть один грош внимания — и не удостаивающейся даже такой малости. По ней безразлично скользят взглядом, и яркий хвост алой газовой ткани, скользящий по воздуху словно живой, никого не впечатляет. Никому нет дела до белизны её запястий, и никто не бросает искушëнные взгляды на вуаль, закрывающую её лицо.       «Ничего особенного».       Она не может остановиться. Танец, пируэт за пируэтом, уносит её и поглощает, точно делая своей безвольной рабыней. В редкие моменты выверенных пауз она бросает взгляд на другую сторону сокрытой в тумане сновидения улицы.       Там пляшет простая деревенская баба. Немолодая уже — лицо испещрили морщины — и не красавица. Платье её намного проще, по сути, простая одежда крестьянки.       Но вокруг этой крестьянки отчего-то толпится люд. Сначала она думает, что они хотят её осмеять… Но и учëные, и придворные дамы только с явным удовольствием наблюдают за её танцем — искренним танцем сердца. Она движется размашисто, нескромно, иногда слишком резко — но отчего-то ей в помощь звучат бубен и струны, слышатся вокруг живые разговоры, а один мужчина, уже почти старый и наполовину седой, укрытый плащом с белым меховым воротником, глядит на неё с нескрываемым обожанием и гордостью.       А белокожая красавица в птичьем одеянии всё так же в режущем одиночестве кружится, окутанная презрительной тишиной. Как будто она тут — немолодая крестьянка, а там, напротив, стоит лучшая из красавиц Акиты.

***

      По пробуждении она находит себя на том же старом раскидистом дереве, живописно извивающемся подобно скорописной вязи. Чëрная черепица крыш одного из многочисленных районов этой пышущей жаром жизни столицы всё так же укрыта медленно скользящими вниз сугробами, и её тëмный лисий мех тоже припорошëн мокрым снегом.       Чëрная лисица о восьми хвостах поднимает голову, смаргивает сонную пелену, глядит вниз, на оживлëнную улицу. Никто её словно не замечает — лисьи чары отвода глаз работают безотказно.       На сердце холодно. Живёт она уже многие тысячи лет, и после стольких прожитых людских жизней ничего уже не в силах разбудить прежний жар. Давным-давно забылся первый человечий муж; давным-давно и белый лис, некоторое время её сопровождавший, исчез в рассветной дымке.       То, что она пожелала тогда, конечно же, исполнилось. Ни один человек не узнал в ней лисицы: она жила как музыкантка, как наложница, как мастерица и как художница; как ткачиха, как крестьянка, как воительница и как путешественница.       У неё были сотни мужей. Но как может простой человек понять лисицу? Как бы хороши и добры они ни были, всё равно принадлежали они к миру другому. Обыденному. Искреннему.       Каждое утро лисицу ломала тоска. Каждую ночь она танцевала свой лживый танец, не находя тех нужных ей пылких чувств и понимания.       Ведь она, всё же, непревзойдëнно обычная. Иначе её давным-давно бы раскрыли.