Расскажи, Снегурочка, где была

      Тридцать первое декабря в «Пятёрочке» было похоже на ад, но с системой лояльности и новогодним плейлистом. Из динамиков, хрипящих от натуги, лилась какая-то безликая музыкальная синтетика под названием «Новогодняя сказка». Таша пробивала пачки с крабовыми палочками, чувствуя, как её собственный мозг потихоньку превращается в кашеобразное месиво. Руки двигались автоматически: писк сканера, удар по клавишам, шуршание пакета. Титаническая усталость давила на плечи и спину. Ещё бы — восьмичасовая смена в канун, да и к сессии надо готовиться – экзамен по современному русскому через две недели, а знала Таша ровно ничего. Билеты лежали дома зловещей стопкой: «Спряжение глагола. Продуктивные классы и непродуктивные группы...» Мысль о них вызывала легкую тошноту. Но платили здесь в два раза больше, а заочнице-филологу с кислотно-розовыми волосами (бабушка называла этот цвет «позором нации») особо выбирать не приходилось.       Очередная покупательница, бабуля в стёганой безрукавке поверх пальто, вывалила на ленту майонез «Провансаль», две баночки шпрот и целую гору кошачьего корма «Friskies». Её маленькие, как бусинки, глаза с нескрываемым осуждением уставились на Ташину выкрашенную в ярко-малиновый цвет голову.       — И зачем это молодёжь себя так уродует? — начала она, не в силах сдержать праведный гнев. — Повыкрасятся, как сумасшедшие клоуны, а потом добрый люд на это смотреть должен. Глаза ломит.       Таша, не отрываясь от экрана, пробормотала первое, что пришло в измотанную голову:       — Ну, на тебя же как-то люди смотрят и не шарахаются.       Наступила секунда гробовой тишины, нарушаемая только бодрым «Jingle Bells» из динамика. Потом бабушка разразилась. Это был поток, в котором смешались пророчества о страшном будущем страны, сожаления о былой скромности и личные оскорбления в адрес «патлатой шушеры», к которой бабуля причислила Ташу. Та просто молчала, пробивая огурцы «Скатерть-самобранка». Смена заканчивалась через пять минут. Она это переживёт.       Вырвавшись на улицу, она глотнула воздух. Он был влажным, холодным, пахнущим далёким, призрачным обещанием праздника. Непримечательный городок Шахты в канун Нового года выглядели уныло: серые пятиэтажки, слякоть под ногами, гирлянды, мигающие через одну. Снежок падал, но без энтузиазма — редкие хлопья таяли, едва коснувшись земли и грязного асфальта, иногда наслаиваясь тонкой, скользкой плёнкой. Таша шла, уткнувшись носом в воротник куртки, думая только о чае, диване и ненавистных билетах.       Подойдя к своему подъезду — обычной хрущёвке с облупленной штукатуркой, — она замерла. Под её дверью сидела сгорбленная фигура. Рядом валялись два видавших виды клетчатых чемодана на колёсиках.       — Санька? — неуверенно позвала Таша.       Фигура подняла голову. Длинная, ниже пояса, русая коса выбилась из-под капюшона. Серые, почти прозрачные глаза были полны слёз, которые застывали на ресницах ледяными сосульками. Санька Морозова. Ташина подруга, такая же заочница, подрабатывавшая на детских утренниках Снегурочкой. Та, что сбежала из Великого Устюга от своего деда Коли к парню-рокеру Лёлику в надежде на весёлую, свободную жизнь.       — Ты чего на земле сидишь, дура, все придатки отморозишь! — это было первое, что вырвалось у Таши от испуга и непонятной досады.       Санька только всхлипнула и отрицательно качнула головой, указывая на чемоданы. Мол, не на земле сидит, а на них. Вид у неё был такой потерянный и беспомощный, что Таша, скрипя зубами от усталости и предчувствия беды, стала рыться в сумке в поисках ключей.       — Заходи, пока не замёрзла совсем.       Квартирка Таши была маленькой, однокомнатной, заваленной книгами и конспектами. Санька вошла, волоча чемоданы, и снова расплакалась, стоя посреди комнаты, снимая промокшие сапоги дрожащими руками.       — Да что случилось-то, Сань? – допытывалась Таша.       — Лёлик… Он не такой оказался! — выдавила из себя Санька, и из неё полилось: про то, как Лёлик играл на гитаре и говорил о высоком, а оказался… Оказался мразью конченой! Она нашла у него заначку, какой-то белый порошок в свёртке. Сначала не поняла, а как спросила — так он такой скандал закатил, кричал, что она лезет не в своё дело. А потом выставил за дверь со всеми вещами. Сказал, чтоб не портила ему кайф.       — Не могу я с наркоманом, — прошептала она, наконец, вытирая лицо рукавом. — Не могу.       Таша тем временем поставила чайник. Внутри всё клокотало от праведного гнева, но виду она не подала.       — А как же ты раньше-то не замечала? Он же, наверное, не вчера начал.       Санька резко подняла на неё глаза. И Ташу вдруг пробрало до костей — не просто холодом от мокрой одежды, а каким-то внутренним, глубоким морозцем. Взгляд у Саньки был ледяной, острый, незнакомый.       — Замечала, — чеканя каждое слово, сказала Санька. — Но не хотела верить. А если не веришь, то этого… как будто и не существует вовсе. Понимаешь?       Таша не очень понимала, но кивнула, разливая чай по кружкам. Санька, согревшись, притихла. Долго молчала, смотря в пар от чая. Потом тихо, как будто делая страшное признание, сказала:       — Ты пустишь меня к себе пожить? Чуток? Я всё-всё буду делать, честно-честно, правда-правда! Уберу, приготовлю, всё что захочешь.       Таша вздохнула. Выгнать подругу на улицу она не могла.       — Ладно. Только я жутко устала. Мне учить надо. Ты уж сама тут располагайся.       Она ушла в комнату, уткнулась в учебник, в слова «парадигма», «архаичное спряжение», «изолированные глаголы». Буквы расплывались перед глазами. Усталость, как тяжёлое одеяло, накрыла её с головой. Таша не заметила, как уснула прямо на раскрытой тетради.       Её разбудил не будильник, а дивный, волшебный запах. Корица, яблоки, печёная курица. Она потёрла глаза, не веря своим чувствам, и вышла на кухню.       Картина заставила её застыть на пороге в полном ступоре. Её древняя, вечно чумазая кухонька сияла чистотой. Начищенная до блеска плита, вымытое окно, даже старый холодильник будто помолодел. На столе, покрытом новой, нарядной скатертью (откуда?!), стояли тарелки с салатами, аккуратно нарезанная колбаса, мандарины. И в центре — румяный, дымящийся пирог, щедро посыпанный сахарной пудрой. А посреди этого внезапного пира, в Ташином фартуке с котятами, стояла Санька. Её длинная коса была перекинута через плечо, серые глаза сияли.       — Ну что? — сказала она, и улыбка её была такой широкой и искренней, что Таша на миг забыла обо всём. — Я же говорила, что всё-всё могу! Садись за стол, Новый год отмечать будем!       Они сели. Включили телевизор, где уже близился к концу бесконечный концерт. Потом началась речь президента. И тут пошло что-то неладное.       Сначала просто резко похолодало. Потом в окна будто горстью гальки стукнуло. Таша вздрогнула. Стекла снаружи стремительно покрылись густым, ажурным ледяным узором, которого не было минуту назад. Лампочка под потолком мигнула раз, другой, заморгала, как в плохом хорроре.       — Что за чертовщина? — пробормотала Таша, вставая.       Санька побледнела как полотно. Она вскочила и бросилась к окну, торопливо задергивая шторы.       — Ничего, ничего страшного, — бормотала она, и голос её дрожал. — Сейчас, сейчас я всё поправлю…       Но поправить не успела. В дверь постучали. Не звонок — в дверь били кулаком, настойчиво, напористо. Раз. Два. Три. Бом-бом-бом! Санька вжалась в стену, глаза её стали огромными от ужаса.       — Нашёл, — прошептала она.       — Кто нашёл-то? — уже почти крикнула Таша; холод в квартире стал пронизывающим, а по стенам пополз иней.       — Да кто-кто? — голос Саньки сорвался на визг. — Дед Мороз!       — Какой, на хер, Дед Мороз, Санька, ты чё несёшь вообще?! — Таша подошла к двери, сердце колотилось где-то в горле.       За дверью стоял дед. Высокий, могучего сложения, в длинной, подбитой мехом шубе синего цвета, с посохом, увенчанным лунным навершием. Борода — не вата, а самая настоящая, седая, запорошенная инеем. Лицо суровое, морщинистое, а глаза… глаза горели холодным, нечеловеческим синим светом, как два осколка полярной ночи.       — Снегурочку мне верни, — прогремел бас, от которого задребезжали стекла в шкафу. — Домой, в Устюг. Безобразие! По людям шляться, от деда бегать!       Санька выскочила из-за спины Таши.       — Не вернусь! — закричала она, и в её голосе была отчаянная смесь страха и дерзости. — Мне и в Шахтах хорошо! Я не хочу подарки разносить и в санях летать! Я хочу стать филологом! И стану!       — Молчать! — грянул дед, и поднял посох. Воздух затрещал от мороза, заискрился. — Довольно своевольничать. Превращу в сосульку, сто лет простоишь и одумаешься!       Таша стояла, парализованная ужасом и абсурдом происходящего. Санька — Снегурочка. Настоящая. Прямоугольник двери, за которым виднелась знакомая грязная лестничная клетка, и на её фоне — этот былинный яростный старик. В голове всё смешалось: билеты по глаголам, цены из «Пятёрочки», розовые волосы, которые сейчас, наверное, покрываются инеем. И её подруга, которая плакала на кухне из-за наркомана-неудачника.       Что-то в ней щёлкнуло. Не страх, а та самая усталая, наглая, исконно провинциальная, шахтинская злость на весь белый свет.       — Эй, дед! — рявкнула она так громко, что даже сама испугалась. — Проваливай! Санька — не твоя вещь! Она свободный человек! Я её никуда не пущу, понял? А ты — катись ко всем чертям! Или я ментов вызову, скажу, бородатый маньяк в подъезде ошивается!       Она сделала шаг вперёд, закрывая собой дрожащую Саньку, и со всей силы захлопнула дверь прямо перед ледяным носом. Щёлкнула замком, задвинула цепочку.       Стало тихо. Через мгновение ледяной холод начал отступать, словно его всосали в щель под дверью. Лампочка перестала мигать. Из телевизора доносился бой курант и привычный голос диктора.       Таша обернулась, прислонившись спиной к двери. Она молчала, пытаясь осознать, что только что произошло. Санька — взаправдашняя Снегурочка. Колдунья. Волшебница. Её пробирала мелкая дрожь, внутри было жутко и пусто.       Санька стояла, потупившись, и яростно наматывала свою длинную-предлинную косу на палец, до белизны. Иногда она бросала на Ташу быстрый, испуганный взгляд из-под ресниц и тут же отводила глаза.       Таша вздохнула. Вздох вышел глубоким, будто она вынырнула из ледяной воды. Она посмотрела на накрытый стол, на пирог, на сияющую чистую кухню. Вспомнила бабульку в магазине, усталость, одинокий вечер с учебником. И эту вот, странную, вечно влипающую в истории, но бесконечно щедрую душу, стоящую перед ней.       — Знаешь, Санька… — начала она, и голос её всё ещё дрожал, но уже по-другому. — Хоть ведьма, хоть колдунья, хоть кикимора болотная, а всё равно ты — моя подруга.       Она подошла к столу и ткнула вилкой в пирог.       — Доставай ножик, пирог остывает. И выключай уже телек, всё равно там ничего не меняется.