Фарфор, холод и теплая кровь.

Утро воскресенья принесло с собой бледное, бесцветное солнце, пробивавшееся сквозь разрывы в облаках. Уилл проснулся с ощущением тяжести за глазами и кислым привкусом бессонницы на языке. Место рядом было пусто, простыня на стороне Ганнибала уже остыла. Уилл прислушался. В доме царила тишина, нарушаемая лишь привычным тиканьем часов внизу. Он спустился в кухню, надеясь, несмотря ни на что, увидеть там мужа за приготовлением кофе или воскресных блинчиков. Но кухня была пуста. На мраморной столешнице острова, рядом с кофемашиной, лежала записка на плотном кремовом листе бумаги с монограммой «HL» в углу. Почерк Ганнибала был безупречным, угловатым, почти архитектурным. «Дорогой Уилл, Мне пришлось уйти раньше, чем планировалось. В клинике возникла неотложная ситуация. Не жди меня к ланчу, но постараюсь вернуться к ужину. В холодильнике есть готовая фриттата. Разогрей на среднем огне. Всегда твой, Г.» Уилл скомкал записку в кулаке. «Всегда твой». Какая ирония. Он швырнул бумажный шар в мусорное ведро под раковиной, но промахнулся. Скомканный лист упал на полированный пол, белое пятно на темном дереве. Он не стал разогревать фриттату. Вместо этого налил себе кофе, черного и крепкого, и вышел через стеклянные двери в небольшой внутренний дворик. Осенний воздух был свеж и колюч. Листья с клена у забора уже пожелтели и начали опадать, устилая плитку рыжим ковром. Уилл сел на холодную каменную скамью, курил одну сигарету за другой, хотя Ганнибал терпеть не мог этот запах и просил его бросить. Еще одна маленькая измена в их браке. Пагубная, но своя. Его мысли кружились вокруг вчерашнего разговора на итальянском. Он пытался убедить себя, что это мог быть родственник, старый друг из Италии, кто угодно. Но тон. Этот чертов, мягкий, заботливый тон. Уилл слышал его раньше, но только обращенным к себе в редкие моменты, когда его собственные демоны вырывались наружу и он был на грани. Ганнибал тогда говорил с ним так, как будто успокаивал дикое, раненое животное. Теперь он так говорил с кем-то еще. Он потушил очередной окурок и резко встал. Он не мог сидеть здесь целый день, разъедаемый ревностью. Ему нужно было действие. Занятие. Он вернулся в дом, поднялся в мастерскую, но чертежи гондолы внезапно показались ему нелепыми, ненужными. Игрушкой для взрослого человека, который пытается убежать от реальности. Реальность была такова: его муж, самый опасный человек, которого он знал, возможно, нашел нового фаворита. И Уилл не знал, что страшнее: потерять его или узнать, что этот новый человек стал жертвой более темных, кровавых наклонностей Ганнибала. Мысль о том, что Ганнибал может делиться своей «настоящей» жизнью, своей «ночной охотой» с кем-то другим, была подобна ножу, повернутому в ране. Он спустился в кабинет Ганнибала. Комната была святая святых, место, куда Уилл заходил редко и только по приглашению. Ганнибал ценил свое личное пространство. Но сейчас Уилл не мог сопротивляться импульсу. Он вошёл. Кабинет пахнул старыми книгами, кожей, полиролью для дерева и едва уловимым, но всегда присутствующим ароматом дорогого одеколона Ганнибала – смесью бергамота, кедра и чего-то металлического, почти кровавого. Большой дубовый стол стоял идеально чистым, на нем только настольный набор из слоновой кости, старинная лампа с зеленым абажуром и стопка свежих медицинских журналов. Книжные шкафы от пола до потолка были забиты томами по психиатрии, искусству, истории, анатомии. На отдельной полке в стеклянном шкафчике стояли редкие, явно старинные хирургические инструменты – коллекция, которая всегда заставляла Уилла вздрагивать. Уилл подошёл к столу. Ящики, конечно, были заперты. Ганнибал не был бы собой, если бы оставил что-то на виду. Но на самом видном месте, рядом с лампой, лежал блокнот для записей. Обычный, кожаный. Уилл открыл его. Страницы были исписаны тем же угловатым почерком, но это были заметки о пациентах, диагнозы, мысли о прочитанных статьях. Все на английском. Все профессионально и сухо. Он уже хотел закрыть блокнот, когда его взгляд упал на нижний правый угол последней исписанной страницы. Там, почти как бессознательный рисунок, было набросано несколько строк… на итальянском. Не клинические заметки, а что-то иное. «Il profumo del mandorlo in fiore… ma sotto, l’ombra del cipresso. Una mente così brillante, così fragile. Come un violino con una crepa. Ripararla o suonare finché non si spezza?» «Аромат цветущего миндаля… но под ним – тень кипариса. Ум столь яркий, столь хрупкий. Как скрипка с трещиной. Починить ее или играть, пока она не разобьется?» Уилл отшатнулся от стола, как будто его ударило током. «Скрипка с трещиной». Ганнибал когда-то называл так его самого. В самом начале. Это была их метафора. Их личная, тайная метафора. Теперь он использовал ее для кого-то другого. Ярость, холодная и острая, наконец вытеснила боль и отчаяние. Он не собирался сидеть сложа руки и наблюдать, как его брак разваливается на куски. Если Ганнибал играет в игры, то Уилл знал эти игры лучше кого бы то ни было. Он был создан, чтобы их понимать. Он вышел из кабинета, тщательно закрыв за собой дверь, и отправился в гостиную к большому столику, где стоял их стационарный телефон с автоответчиком. Ганнибал редко им пользовался, предпочитая мобильный, но иногда записывал сообщения от пациентов или служб доставки. Уилл нажал кнопку прослушивания. Первый голос: «Доктор Лектор, это Марта из химчистки. Ваш заказ готов…» Второй: «Ало, доктор, это мистер Эванс. Я хотел бы перенести сеанс со вторника…» Третий, оставленный сегодня утром, в 7:23: женский голос, молодой, с легкой, едва уловимой дрожью. «Доктор Лектор, это… это снова я. Извините, что звоню так рано. Я не спала всю ночь. Мне… мне снова приснился тот сон. С бабочками. Но на этот раз они были не белые, а черные. И их было так много… Я попыталась сделать то, что вы советовали, нарисовать их, но… Я не могу. Мне страшно. Пожалуйста, перезвоните, когда сможете». Сообщение оборвалось. Голос звучал искренне, испуганно. Пациентка. Та самая, с «кризисом»? Уилл почувствовал странный приступ вины за свою ревность. Это явно был человек в беде. Но почему Ганнибал так погрузился именно в этот случай? Он всегда сохранял профессиональную дистанцию, как хирург в операционной. Что такого особенного было в этой женщине? Он переслушал сообщение еще раз, пытаясь уловить детали. Акцент? Почти нейтральный американский, возможно, с легким намеком на северо-восток. Возраст? Молодой, между двадцатью и тридцатью. Образование? Высокий, четкий тембр, хорошая дикция. Испуг – неподдельный. Уилл стер сообщение. Он не хотел, чтобы Ганнибал узнал, что он его слышал. Затем он взял свой мобильный и быстрыми движениями пальцев набрал номер старого знакомого. – Джек Кроуфорд, – прозвучал в трубке резкий, усталый голос. – Джек, это Уилл. На том конце провода наступила пауза. Их отношения с Кроуфордом после всей истории с Чешуйчатым и бегством Ганнибала оставались натянутыми. Джек никогда открыто не обвинял Уилла в сокрытии, но подозрения витали в воздухе. Тем не менее, профессиональные связи сохранились. – Уилл. Неожиданно. У тебя есть что-то для Консультационного отдела? – Нет. Мне нужна информация. Частная. Еще одна пауза, более долгая. – Я слушаю. – Есть у вас в базе что-нибудь о молодой женщине, возможно, пациентке психиатра, со склонностью к навязобрядям, тревожными расстройствами? Особый интерес – сны о бабочках. Черных бабочках. Кроуфорд фыркнул. – Ты описываешь половину моих ипохондриков в очереди к терапевту, Уилл. Бабочки – распространенный символ. Конкретики нет? Уилл закусил губу. – Она может быть связана с моим… с доктором Лектором. Его частной практикой. Теперь молчание стало ледяным. – Уилл, ты просишь меня проверить твоего мужа? Это скользкая дорожка. – Я прошу проверить возможную пациентку, которая может быть в группе риска, – сказал Уилл, пытаясь звучать профессионально. – В рамках… моей старой профайлерской заботы. Кроуфорд вздохнул. – Ладно. Бабочки, черные бабочки. Что-то слышал краем уха. Дай мне пару дней. – Спасибо, Джек. – Уилл… будь осторожен. Играть в детектива в собственном доме – редко приводит к хорошему. – Я знаю, – тихо сказал Уилл и положил трубку. Остаток дня тянулся мучительно медленно. Он пытался заниматься гондолой, но его руки дрожали, и он испортил одну из ключевых деталей. Он вывел собак (двух новых, взятых из приюта – помесь овчарки и кого-то еще, которых он назвал Бёклин и Фюсли в честь любимых художников Ганнибала) на долгую прогулку по променаду. Но даже их беззаботное виляние хвостами не могло развеять мрак в его душе. Он вернулся домой затемно. В холле горел свет. Сердце екнуло от глупой надежды. Но дом был пуст. Только на кухонном столе стояла ваза с великолепным букетом бордовых георгинов и темно-фиолетовых ирисов. Рядом – еще одна записка. «Уилл, Дела затянулись. Не жди меня к ужину. Закажи что-нибудь. Цветы – чтобы напомнить тебе о Флоренции и о том, что ты для меня значишь. Г.» Уилл взглянул на цветы. Они были идеальны, как все, что выбирал Ганнибал. И так же безжизненны. Он представлял, как Ганнибал заказывает их по телефону, отдавая короткие, четкие указания флористу, в перерыве между «неотложными делами». Подарок-ширма. Украшение, чтобы отвлечь внимание от пустоты внутри. Он не стал ничего заказывать. Вместо этого он открыл холодильник, достал бутылку дешевого виски (которую прятал от Ганнибала на самой дальней полке) и налил полный стакан. Он пил, стоя у окна гостиной, глядя, как на улицах зажигаются фонари. Он допил до дна, когда услышал звук ключа в замке. Было почти одиннадцать. Ганнибал вошёл, и Уилл сразу заметил разницу. Он выглядел… оживленным. Не усталым после долгого дня работы, а заряженным, как после интенсивной, захватывающей деятельности. Его глаза блестели, движения были еще более отточенными и энергичными, чем обычно. От него пахло не лекарствами или клиникой, а холодным ночным воздухом и чем-то еще… сладковатым, почти медовым. Духами? – Уилл, ты не спишь, – сказал Ганнибал, снимая пальто. Он заметил пустой стакан в его руке и приподнял одну бровь. – И, кажется, нашел мое старое скотч-тайское виски. Отчаянные времена. – Где ты был? – спросил Уилл, и его голос прозвучал хрипло от выпитого и сдерживаемых эмоций. – В клинике, как и говорил. Затем заехал проведать коллегу, обсудить сложный случай. – Ганнибал подошел к бару, налил себе бренди в кристаллический бокал. – Ты поужинал? – «Проведать коллегу», – повторил Уилл, игнорируя вопрос. – Какого коллегу? В воскресенье вечером? Ганнибал обернулся, и в его глазах вспыхнуло опасное любопытство. – Ты проводишь допрос, Уилл? Это новая роль для тебя? Следователь в собственном доме? – Я спрашиваю своего мужа, где он провел вечер, – сказал Уилл, шагнув вперед. – Это нормально. В нормальных отношениях. – Ах, так мы сейчас апеллируем к «нормальности»? – Ганнибал отхлебнул бренди. – Интересная тактика. После пяти лет жизни, зная, кто мы есть, ты вдруг решаешь, что наши отношения должны укладываться в общепринятые рамки? Я разочарован, душа моя. Я думал, ты выше этого. – Я выше лжи! – выкрикнул Уилл, и его голос сорвался. – Я выше того, что ты приходишь домой за полночь, пахнущий чужими духами, и рассказываешь сказки про коллег! Кто она, Ганнибал? Та «скрипка с трещиной»? Наступила мертвая тишина. Ганнибал замер, бокал в руке. Все оживление, вся энергия мгновенно испарились, сменившись ледяной, абсолютной непроницаемостью. Его лицо стало маской, но не спокойной, а напряженной, как у хищника перед прыжком. – Ты зашёл в мой кабинет, – сказал он тихо, почти без интонации. – И читал мои записи. – Ты оставил их на виду! – парировал Уилл, но внутри похолодел от тона Ганнибала. – На виду на моем столе. В моем частном кабинете. Ты нарушил доверие, Уилл. Ты перешёл черту. – А ты? Ты что делаешь? Кто эта женщина, которая звонит тебе в семь утра в воскресенье, плача о черных бабочках? Почему ты говоришь с ней на итальянском? Почему ты проводишь с ней все свое время? Ганнибал медленно поставил бокал. Его движения были теперь преувеличенно плавными, контролируемыми. Он подошел к Уиллу так близко, что тот почувствовал исходящее от него тепло и тот сладковатый запах. – Ее зовут Кларисса Старлинг, – сказал Ганнибал ровным голосом, глядя ему прямо в глаза. – Ей двадцать шесть лет. Она бывший стажер ФБР, уволенная после психологической травмы, полученной во время захвата серийного убийцы по прозвищу «Мотылек». Она видела, как он сжег заживо трех человек, покрытых коконами, прежде чем его застрелили. С тех пор ее преследуют ночные кошмары, панические атаки, обсессивно-компульсивные расстройства. Она обратилась ко мне как к специалисту по посттравматическим расстройствам и криминальной психологии. Да, я говорю с ней по-итальянски, потому что в моменты крайнего стресса ее сознание цепляется за этот язык, который она изучала в колледже. Это помогает установить раппорт и обойти психологические блоки. Да, я провожу с ней много времени, потому что ее случай сложен, опасен для нее самой, и потому что… Он сделал паузу, и в его глазах что-то промелькнуло. – Потому что что? – прошептал Уилл, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Потому что она напоминает мне тебя. Того молодого, раненого, блестящего Уилла Грэма, который пришёл ко мне много лет назад. Та же проницательность. Та же хрупкость. Та же опасность увидеть слишком много и сломаться. Я пытаюсь… помочь ей. Чтобы она не пошла по тому же темному пути. Или, по крайней мере, чтобы вышла из него целой. Уилл отшатнулся, словно от удара. Правда оказалась и лучше, и в тысячу раз хуже, чем он предполагал. Не измена. Не роман. Но что-то, возможно, более глубокое и угрожающее: проекция. Перенос. Ганнибал видел в этой девушке его молодое отражение. И он был поглощен попыткой… спасти ее? Или создать из нее нового, улучшенного Уилла? – Ты… ты лечишь ее, – пробормотал Уилл. – И при этом отдаляешься от меня. Потому что я уже сломан? Потому что я уже прошёл свой путь и больше не интересен как проект? Ганнибал вздохнул, и впервые за весь вечер в его позе появилась тень усталости. – Ты не проект, Уилл. Ты – моя реальность. Моя сложная, неидеальная, кровоточащая реальность. Она… она напоминание о том, что я, возможно, упустил. О том, что могло бы быть, если бы я встретил тебя раньше, подошёл иначе. – Так лечи меня! – крикнул Уилл, и в его голосе прозвучала вся его боль. – Если я твоя реальность, то почему ты проводишь все время, пытаясь исправить призрак? Почему ты не здесь, со мной? Почему мы не разговариваем, как раньше? Почему ты не касаешься меня, если не в порыве страсти или утешения? Ганнибал закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них была странная, нечитаемая смесь эмоций: раздражение, тоска, усталость и что-то похожее на страх. – Потому что, возможно, я боюсь, что уже сломал тебя без возможности починки, – тихо сказал он. – И видеть эту девушку, эту Клариссу… это дает мне иллюзию второго шанса. Шанса сделать все «правильно». Без крови. Без боли. Без тех ран, которые мы нанесли друг другу. Это признание, столь нехарактерное для Ганнибала, обезоружило Уилла больше, чем любая ложь. Он увидел в муже не холодного манипулятора, а человека, борющегося с собственными демонами и сожалениями. Демонами, которые Уилл знал слишком хорошо. – Ты не сломал меня, Ганнибал, – прошептал Уилл, и его голос дрогнул. – Ты сделал меня тем, кто я есть. Со всеми трещинами. Со всей кровью. И я… я не хочу, чтобы ты искал второго шанса в ком-то другом. Я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. Даже если это больно. Даже если это сложно. Ганнибал смотрел на него, и маска окончательно растаяла, обнажив усталое, почти человеческое лицо. Он шагнул вперед и медленно, осторожно обнял Уилла, прижав его голову к своему плечу. Уилл не сопротивлялся. Он вдохнул его запах – теперь, вблизи, тот сладковатый аромат оказался не духами, а медовой пастилкой, возможно, которую Ганнибал ел в машине. – Прости меня, – тихо сказал Ганнибал ему в волосы. – Я был… недальновиден. Поглощён призраком и упустил живого человека передо мной. Они стояли так несколько минут, в тишине гостиной, прижимаясь друг к другу, как два уцелевших после кораблекрушения. Но даже в этом объятии Уилл чувствовал пропасть, которая образовалась между ними. Правда о Клариссе Старлинг была вытащена на свет, но она не исчезла. Она теперь была третьим присутствием в их доме. Призраком возможного будущего, в котором Ганнибал нашел себе новый, менее поврежденный проект. *** На следующее утро Ганнибал не ушел рано. Он приготовил завтрак – воздушные французские тосты с кленовым сиропом и жареной грушей. Они ели на кухне, при свете пасмурного утра, и разговор был осторожным, как по тонкому льду. – Я собираюсь сократить количество сеансов с мисс Старлинг, – сказал Ганнибал, отрезая кусочек тоста. – Передать ее коллеге. Ее случай требует свежего взгляда, без… личной вовлеченности. Уилл кивнул, глядя на свою тарелку. – Ты уверен, что это правильно? Для нее? – Это правильно для нас, – твердо сказал Ганнибал. – А в конечном счете, и для нее. Я не могу быть для нее тем, кем она, возможно, хочет, чтобы я был. Или тем, кем я сам пытался быть. Уилл хотел спросить: «А кем ты пытался быть? Спасителем? Создателем?», но удержался. Он просто протянул руку через стол и взял руку Ганнибала. Пальцы мужа сомкнулись вокруг его ладони, сильные и теплые. Казалось, кризис миновал. Ганнибал стал больше времени проводить дома. Они снова начали ужинать вместе, ходить на долгие прогулки, обсуждать книги. Но что-то изменилось. Невидимая трещина, появившаяся в их фарфоре, никуда не делась. Она просто стала частью узора. И Уилл ловил себя на том, что иногда, когда Ганнибал задумывался, глядя в окно, он задавался вопросом: о ком он думает? О нем? Или о той «скрипке с трещиной», которую он оставил в чьих-то других руках? Однажды вечером, две недели спустя, когда Ганнибал был в душе, а Уилл проверял почту на его ноутбуке (они знали пароли друг друга; это было правилом), на экране всплыло уведомление о новом письме. Отправитель: Clarice.Starling@gmail.com. Тема: Спасибо. Сердце Уилла замерло. Рука сама потянулась к тачпаду. Он знал, что не должен. Но не мог остановиться. Письмо было коротким. «Доктор Лектор, Я просто хотела еще раз поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Доктор Блум тоже прекрасный специалист, но… он не вы. Я знаю, что вы приняли это решение по личным причинам, и я уважаю его. Но хочу, чтобы вы знали: те несколько недель работы с вами были самым важным и исцеляющим опытом в моей жизни. Вы увидели во мне не только пациента, но и человека. И помогли мне увидеть это самой. Я буду всегда вам благодарна. И, пожалуйста, передайте привет мистеру Грэму. Вы часто о нем упоминали. Должно быть, он невероятный человек, раз заслужил вас Искренне ваша, Кларисса Старлинг» Уилл закрыл ноутбук, чувствуя прилив жгучего стыда и новой, странной боли. Девушка не была врагом. Она была жертвой обстоятельств, искалеченной душой, которая нашла утешение в его муже. И в своем письме она проявила такт и благодарность, которые тронули его, даже сквозь ревность. Он не сказал Ганнибалу о письме. Но той ночью, когда они лежали в постели, и Ганнибал обнял его сзади, Уилл спросил, глядя в темноту: – Ты скучаешь по ней? По этому… проекту? Ганнибал долго молчал. – Я скучаю по иллюзии, – наконец сказал он. – По иллюзии, что я могу быть кем-то иным, чем я есть. Но иллюзии – ненадежный фундамент. Ты – моя реальность, Уилл. Со всеми трещинами. Со всей кровью. И я выбираю реальность. Он поцеловал его в плечо, и его губы были теплыми на коже. Уилл хотел верить ему. Хотел верить, что их фарфор, с его новыми трещинами, все еще прочнее, чем кажется. Что холод совершенства можно пережить, если рядом течет живая, теплая кровь любви, пусть и израненной. Но в глубине души он знал, что трещины никуда не денутся. Они будут частью их, как шрамы от старых ран. И им придется научиться жить с ними, чтобы не дать им расколоть их хрупкий мир окончательно. А пока он просто прижался спиной к груди мужа, слушая его ровное дыхание, и смотрел в темноту, где призраки прошлого и возможного будущего тихо кружили, как черные бабочки в ночи. Продолжение следует...