Весна - время перемен

"Ты в море, я в небо, прости... не будем друзьями."

Это осознание - что «что-то» растёт внутри нашей вселенной - поселило во мне холодный, липкий комок тревоги. И эта тревога быстро обрела имя. Нет, Рома ничего не говорил и не делал. Но эти взгляды, эта застенчивость, это внезапное покраснение... Мой мозг, отчаянно ища объяснение, наткнулся на самое простое и самое пугающее. Мысли, которые я всегда гнал прочь как что-то далёкое и не имеющее ко мне отношения, теперь стали навязчивыми и конкретными. Внутри меня поднялась волна отвращения. Не к нему - сначала. А к самому предположению. «Не может быть», - твердил я себе. «Это просто дружба. Он странный, он всегда такой. Он просто... слишком эмоциональный». Но рациональные доводы разбивались о память: о том, как его рука замерла в воздухе, о том, как он сказал «мне понравилось» про каток, и о том, как его взгляд скользил по моим рукам в библиотеке. Картинка складывалась в узор, который я пытался отогнать, но узор был слишком чётким. Я стал избегать ситуаций, где эти взгляды могли бы меня настигнуть. На физре я переодевался в углу, спиной ко всем, максимально быстро. В душе я включал ледяную воду и стоял под ней, пока не немела кожа, стараясь не думать ни о чём. Я отказывался от наших долгих прогулок под надуманными предлогами: «Надо домой», «Голова болит», «Проект делать». Мои ответы на его вопросы снова стали односложными, но теперь не из-за недоверия, а из-за страха. Страха, что любое прикосновение, любая теплота будет неправильно истолкована. Что я случайно дам ему... надежду. Он, конечно, заметил. Его настойчивость сменилась растерянностью, а потом тихой, болезненной настороженностью. -Федь, ты чего? - спросил он в пятницу, когда я в пятый раз за неделю отказался идти пить чай в буфет. - Я что-то не то сказал? Сделал? -Нет, - резко ответил я, не глядя на него. - Просто устал. -От меня? - в его голосе прозвучала такая голая, незащищённая уязвимость, что у меня сжалось сердце. Но страх был сильнее. -Нет. От всего. Оставь. Я видел, как он отшатнулся, будто от удара. Как его обычно оживлённое лицо стало пустым и гладким. Он просто кивнул и ушёл. И в его спине, в том, как он ссутулился, я увидел не Рому-задиру, а того же самого мальчика, который боялся принести домой четвёрку. Только теперь боль причинял не он, а я. Но вместо жалости во мне поднялась новая волна - злость. Злость на него. За то, что всё испортил. За то, что внёс этот нездоровый, грязный подтекст в наше простое, чистое товарищество. За то, что заставил меня чувствовать себя неловко в своей собственной шкуре. «Дружба - это нормально. А это... это уже ненормально», - шептал внутренний голос, отголосок каких-то далёких, чужих усмешек и обрывочных фраз, подслушанных когда-то. Я злился, что мне теперь приходится об этом думать. Что наше убежище оказалось заражено. Однажды после химии, когда мы случайно остались вдвоём в пустом кабинете, собирая вещи, он снова попытался заговорить. Не смотря на меня. -Фёдя... - начал он, и в том, как он произнёс моё имя, была тихая мольба. -Что? - я оборвал его, и мой голос прозвучал грубее, чем я хотел. Он поднял на меня глаза.В них не было ни вызова, ни улыбки. Только усталая, бездонная печаль. -Ничего, - прошептал он. - Забей. В ту ночь я не мог уснуть. Во мне боролись два чувства. Первое - отвращение и страх перед тем, что я угадал. Перед возможностью, что наш «стратегический союз» был для него чем-то большим. Это чувство было острым, жгучим, оно требовало бежать, отрезать, очиститься. Но было и второе.Тихое, глухое и ужасно знакомое - чувство потери. Одиночества. Я вспоминал смех на катке, чай из термоса, его монологи о родителях, которые он доверял только мне. Я вспоминал, как он назвал меня «тихой гаванью». И понимал, что сейчас я сам превращаю эту гавань в ледяную пустыню. Потому что мне было страшно. Потому что я не знал, что делать с этой новой, пугающей правдой, которая, возможно, жила в его взгляде. Я не был готов к этому. Мир, который только-только начал обретать цвета и смыслы, снова трещал по швам. Но на этот раз угроза шла не извне - не от равнодушия отца или давления чужих правил. Она исходила от самого тёплого и живого, что у меня появилось за долгое время. И самое ужасное было в том, что я, загнанный собственными страхами и предрассудками, не знал, как её остановить, не уничтожив всё до основания.