Весна - время перемен

День после того, как отец вернулся за кошельком, прошёл в состоянии оцепенения. Я ждал. Ждал разговора, взрыва, хоть какого-то вопроса. Но ничего не происходило. Отец вёл себя как обычно: молчал, смотрел телевизор, утром оставил деньги на тумбе. Его молчание было гуще и тяжелее любого крика. Оно висело в квартире тяжёлой, невидимой завесой, сквозь которую я не решался прорваться. Разговор случился только вечером следующего дня. Я мыл посуду на кухне, когда отец, закончив смотреть новости, прошлёпал в тапках к холодильнику за банкой пива. Он открыл её, сделал глоток и, прислонившись к дверце, уставился на меня. Я почувствовал его взгляд на спине и замер с тарелкой в руках. -Ну что, - начал он своим хриплым, безэмоциональным голосом, - объяснять будем, или как? Вода из крана продолжала течь. Я медленно выключил её, поставил тарелку и вытер руки, не оборачиваясь. -Объяснять что? - спросил я глухо, глядя в раковину. -Не тупи. Про того рыжего. Что вчера тут у вас было. Я обернулся, наконец встретив его взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни отвращения. Была усталая, почти скучающая требовательность, как будто я опять принёс из школы какую-то неудобную бумажку, которую нужно подписать. -Ничего, - сказал я. - Готовились. -К экзаменам так готовятся? - он фыркнул, сделал ещё глоток. - Ладно, не валяй дурака. Я не слепой. Вы там на диване… обнимались, что ли. Или больше. Слово «больше» повисло в воздухе тяжёлым, неловким намёком. Мне захотелось провалиться сквозь пол. -Мы просто… - я запнулся, не зная, что сказать. Отрицать было бесполезно. Но и признаваться… сил не было. -Ты понимаешь, что это не нормально? - спросил он, не повышая голоса. Как будто констатировал факт: «Ты понимаешь, что дождь идёт?» -А что такое «нормально»? - вырвалось у меня с внезапной, острой дерзостью. Я сам удивился своей смелости. Отец пожал плечами. -Ну, как у всех. Мальчик с девочкой. А не… - он махнул рукой, не находя нужного слова, и это отсутствие слова было красноречивее любой ругани. Мы помолчали. Он пил пиво. Я смотрел в пол. -Его родители знают? - спросил он наконец. -Нет, - прошептал я. -И слава богу. - Он произнёс это с лёгким презрением, как о чудаках. - Так что вы там… потихоньку. Чтоб никто не узнал. Понял? Я поднял на него глаза, не веря своим ушам. В его тоне не было заботы. Не было попытки понять или поддержать. Была чистая, рациональная, почти бюрократическая логика: «Избегай проблем». -И всё? - не удержался я. -А что ещё? - он посмотрел на меня с искренним недоумением. - Лечить тебя что ли? Бить? На улицу выгонять? Хлопот не оберёшься. Ты учишься нормально, не бухаешь, не колешься. Другие отцы мечтают. А это… - он снова махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. - Само пройдёт, наверное. Или нет. Твоё дело. Главное - чтобы скандала не было. И чтоб в моей квартире ничего такого… ну, ты понял. Найдёте себе другое место. Он допил пиво, смял банку и швырнул её в ведро. -И дверь на щеколду, я сказал. И, тяжело переваливаясь, он ушёл в свою комнату, к телевизору. Я остался стоять посреди кухни, ошеломлённый. Во мне бушевали противоречивые чувства. Огромное, давящее облегчение от того, что не последовало катастрофы. И одновременно - леденящая, унизительная пустота. Его реакция была хуже, чем я мог представить. Потому что она не была реакцией вовсе. Это было полное, тотальное равнодушие. Моя личная жизнь, мои чувства, моя возможная трагедия или счастье - всё это было для него лишь потенциальным источником «скандала» и «хлопот». Как протекающая крыша или сломавшийся лифт. Неприятно, но ремонтопригодно, главное - чтобы его лично не беспокоило. Он не спросил, счастлив ли я. Не спросил, не больно ли мне, не страшно. Не попытался понять. Он просто выдал инструкцию по минимизации ущерба для своей спокойной жизни. «Само пройдёт, наверное». Как подростковые прыщи. Или детская привычка грызть ногти. Я медленно поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. И только тут, в полной тишине, до меня стала доходить вся глубина этой ситуации. Мой отец знал. И ему было плевать. По-настоящему, глубоко плевать. В каком-то извращённом смысле это была свобода. Страшная, одинокая, но свобода. Нам не нужно было таиться от него. Нам просто нужно было не мешать ему жить. Я взял телефон. На экране горело непрочитанное сообщение от Ромы, отправленное ещё утром: «Как ты? Что-нибудь было?» Я долго смотрел на эти слова.Потом начал медленно набирать ответ. Правду. Всю, как она есть. «Был разговор. Он знает. Ему… всё равно. Сказал, чтобы скандала не было и чтобы не у него дома. Всё.» Ответ пришёл почти мгновенно. «Всё равно? Серьёзно? Ничего?» «Ничего. Как про погоду.» На том конце долго печатали.Наконец пришло: «С одной стороны…охренительно. С другой… чёрт, Федя, мне за тебя как-то… обидно.» Я уставился на последнее слово. «Обидно». Да. Именно. Было обидно. Обидно, что самое важное, что происходило со мной, было проигнорировано с таким ледяным безразличием. Но рядом с этой обидой уже жила другая, более сильная мысль: «Но он не выгнал. Не запретил.» Это была не победа. Это было перемирие, купленное ценой окончательного понимания: твоё счастье никого, кроме тебя самого (и, слава богу, одного рыжего парня), не волнует. И, возможно, в этой пугающей свободе от чужих ожиданий и была наша единственная, шаткая, но настоящая опора. Мы были предоставлены сами себе. И теперь нам предстояло решить, что мы будем с этой свободой делать.