Весна - время перемен

(От лица Ромы) Тихий вечер. Улицы уже почти пустые, только фонари отбрасывают наши длинные, сплетённые тени. Федя провожает меня, как обычно. Это стало ритуалом - эти десять минут от его дома до моего, когда мы можем просто идти рядом, иногда касаясь руками, и говорить о чём-то неважном. Сегодня говорили о дурацком фильме, который показывали по ТВ. Смеялись. У него смех тихий, сдавленный, но я его уже научился различать и ценить. Подходим к моему подъезду. Окна нашей квартиры на третьем этаже тёмные - родители, наверное, уже в своей комнате, готовятся ко сну или молятся. Мне не хочется отпускать этот вечер, этот кусочек нормальности. Я останавливаюсь под козырьком, он - рядом. -Ну, ладно, - говорю я, делая вид, что сейчас развернусь и уйду. -Завтра, - кивает он. И тут на меня находит эта дурацкая,безрассудная нежность. После той драки, после всего, что было, хочется как-то особенно закрепить этот мир, это спокойствие. Хочется напомнить и ему, и себе, ради чего всё это. Я беру его за подбородок - аккуратно, как он тогда мне лёд прикладывал - и целую. Не в щёку, не в висок. Прямо в губы. Быстро, но чётко. Чтобы не было сомнений. Это не «дружеский тычок». Это заявление. «Ты мой. И я твой. И пусть весь мир об этом знает». Он замирает на секунду, потом отвечает - тоже коротко, но с той самой теплотой, которая сводит с ума. Мы разъединяемся. Он улыбается той своей, сдержанной улыбкой, от которой щемит в груди. -Иди уже, - говорит он, слегка подталкивая меня к двери. Я разворачиваюсь,машу рукой и заскакиваю в подъезд, чувствуя на губах вкус его и прилив глупого, юношеского счастья. Эйфория испаряется, как только я открываю дверь в квартиру. Свет в прихожей не горит, но из гостиной льётся тусклый свет настольной лампы. И в дверном проёме стоит отец. Он не в пижаме. Он одет, как днём. Руки опущены вдоль тела, но сжаты в кулаки. Лицо в тени, но я вижу, как напряжена его челюсть. Воздух в квартире густой, неподвижный и ледяной. «Мама?» - мысленно спрашиваю я, но тишина абсолютна. Её нет. -Заходи, - говорит отец. Голос у него ровный, низкий, но в нём слышится такое напряжение, будто трос вот-вот лопнет. Я скидываю кроссовки, стараясь делать всё медленно, чтобы выиграть время. Что он видел? Может, просто увидел, что мы стоим? Может, не разглядел? -Где был? - спрашивает он, когда я прохожу в гостиную. -Провожал друга. Федю. Он меня до подъезда… -Я видел, - перебивает он. Эти два слова падают, как гильотина. Он видел. Не «стояли», не «разговаривали». Он видел. Он делает шаг вперёд, и теперь свет лампы падает ему на лицо. На нём нет привычной строгости или отрешённости. Там - бешенство. Глухое, молчаливое, оттого ещё более страшное. Это не та праведная злость, которую он изображает, когда я получаю двойку. Это что-то животное, личное. -Что… что это было, Роман? - он произносит моё полное имя, и это хуже любого крика. -Мы просто… - голос предательски дрожит. Я пытаюсь собрать в голове отговорки, но они рассыпаются, как песок. Он ВИДЕЛ. -Не ври! - он рычит, и это первый раз, когда он повышает на меня голос не для проформы. - Я своими глазами видел! Ты… ты целовал этого… этого парня! На улице! Как последний развратник! Он кричит уже. Слюна брызжет. Его лицо искажено гримасой такого чистого, неподдельного отвращения, что меня будто обливают кислотой. Всё его воспитание, вся его «духовность» рухнула в один миг, обнажив голый, первобытный гнев. -Пап, я могу объяснить… -Молчать! - он срывается с места и замахивается. Удар открытой ладонью приходится по щеке, по той самой, где ещё не сошёл синяк от драки. Боль острая, оглушающая. Голова отскакивает в сторону. - Ты опозорил нас! Ты осквернил всё, чему мы тебя учили! Это что, та самая «клевета» оказалась правдой?! Ты и правда… извращенец?! Он бьёт ещё раз. Кулаком в плечо. Больше не по лицу - как будто даже в его ярости есть остаток запрета бить по лицу сына. Но от этого не легче. Каждый удар - это не просто боль. Это разрушение. Разрушение того хрупкого мира, который я годами выстраивал внутри себя. Каждое его слово - «извращенец», «позор», «осквернил» - вбивается в сознание, как гвоздь. Я не отбиваюсь. Не пытаюсь убежать. Стою, как столб, принимая. Потому что внутри всё обрушилось. Всё, что я думал о силе, о нашей тайне, о нашей «республике». Перед этим слепым, животным гневом всё это оказалось карточным домиком. Мама так и не появляется. Значит, он ей уже сказал. Или запретил выходить. Значит, я один. Он выдыхается. Не физически - ярость ещё бушует в нём, но он отступает на шаг, тяжело дыша, смотря на меня с тем же отвращением. -В свою комнату. Сейчас же. И чтобы я не слышал ни звука. Завтра… завтра мы с тобой разберёмся. Серьёзно разберёмся. Я поворачиваюсь и иду. Ноги ватные. В ушах звон. Щека и плечо горят. Но это ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Я захожу в свою комнату, закрываю дверь. Не на ключ - у нас замков на дверях нет. Это не положено. Первое, что я делаю - подхожу к окну. Оно выходит во двор. Там уже никого нет. Федя давно ушёл. Он ничего не знает. Он думает, что я сейчас ложусь спать, и мы завтра увидимся в школе. Он не знает, что мир только что перевернулся. Тишина в квартире снова становится абсолютной. Но теперь это тишина катастрофы. Тишина после взрыва. Сначала я просто сижу на кровати, трясясь. Потом тряска переходит в что-то вроде судорог. В голове карусель: его лицо, его слова, его удары. И поверх этого - губы Феди. Тёплые, мягкие. Контраст настолько чудовищный, что хочется выть. Мне нужно чем-то это остановить. Чем-то перекрыть эту внутреннюю боль, которая сильнее любой физической. Взгляд падает на письменный стол. На нём лежит канцелярский нож со сменными лезвиями. Я использую его для моделей. Лезвия острые, как бритва. Я не думаю. Я действую на автомате. Беру нож, выдвигаю лезвие. Подхожу к узкому лучу света от уличного фонаря, падающему на ковёр. Сажусь. Закатываю рукав. Первая полоса на внутренней стороне запястья - тонкая, точная. Сначала просто белая линия, потом она медленно наполняется тёмной, почти чёрной в этом свете кровью. Боль острая, чистая, ясная. Она выжигает всё остальное. Нет отца. Нет его слов. Нет страха завтрашнего дня. Есть только эта линия и жгучее, освобождающее чувство контроля. Я могу это делать. Я управляю этой болью. Вторая полоса - параллельно первой. Глубже. Крови больше. Третья. Рука немеет, в висках стучит. Я перекладываю нож в другую руку и повторяю процедуру. Менее аккуратно, дрожащей рукой, но суть та же. Острая боль. Ясность. Контроль. Когда на обоих запястьях появляются аккуратные, кровоточащие дорожки, я откидываюсь на спину и смотрю в потолок. Дрожь постепенно уходит. Остаётся пустота. Холодная, безэмоциональная пустота. И странное спокойствие. Я сделал что-то. Я взял свою боль и материализовал её. Вывел наружу. Я знаю, что это плохо. Знаю, что так нельзя. Но сейчас мне всё равно. Потому что внутренний крик стих. Его заглушила эта физическая, управляемая боль. Через некоторое время я встаю, нахожу в ящике старый рулон бинтов и пластырь. Неумело, одной рукой, перевязываю обе руки, пряча красные полосы под слоем белой ткани. Надеваю кофту с длинными рукавами. Всё. Следов нет. Я ложусь в кровать, повернувшись лицом к стене. Руки под одеялом. Под повязками кровь медленно сворачивается, боль становится тупой, ноющей, знакомой. Завтра будет ад. Будет «серьёзный разговор». Будут молитвы, угрозы, может, слёзы матери. Может, меня куда-то отправят. Не знаю. Но сейчас, в эту минуту, мне всё равно. Потому что у меня есть моя тайна. Не та, что связана с Федей. Другая. Тёмная, тихая, моя. Та, которая помогла мне пережить этот вечер. И которая, я с ужасом понимаю, может стать единственным, на что я смогу опереться, если всё остальное рухнет окончательно. Я закрываю глаза и пытаюсь представить его лицо. Федино. Но вместо него перед глазами встаёт только свет уличного фонаря на тёмном ковре и тонкие, алые линии, расходящиеся в стороны.