Ярко-синий свет в рождественскую ночь

      Из кухни доносился размеренный стук ножа по разделочной доске. Алисента, одетая в длинное платье цвета малахита, которое мягко подчёркивало её сохранившуюся стройность и благородно оттеняло каштановые волосы, занималась начинкой для индейки.       Рядом, взбивая что-то в огромной миске, напевала себе под нос Хелейна. На ней была воздушная белая блузка из тончайшего батиста с глубоким и вульгарным V-образным вырезом до пупка. Блузка перетекала в юбку того же малахитового оттенка, что и платье матери. Светлые волосы были собраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбивались отдельные пряди. Она улыбалась, наблюдая, как за окном начали зажигаться первые огни гирлянд, окутывая Лондон сказочным сиянием.       Идиллию нарушил грохот распахнувшейся двери в холл, за которым последовал вопль:       — Мама-а-а!       Голос Эйгона прорезал квартиру. Алисента замерла на мгновение, нож в её руке застыл в воздухе. Она встретилась взглядом с дочерью. В глазах Хайтауэр мелькнула знакомая тень — смесь усталого раздражения и неистребимой материнской тревоги.       — Опять, — тихо выдохнула Алисента, откладывая острый прибор и снимая льняной фартук.       Женщина вытерла руки. Хелейна, хихикнув, последовала за ней, ещё раз взбивая воздушную массу в миске, перед тем как оставить её на столе.       Они вышли из кухни в просторную гостиную, утопающую в тёплом свете бра и торшера с абажуром из цветного стекла. Комната была украшена со вкусом, но без фанатизма: гирлянды из тёмно-зелёного эвкалипта и белых ягод омелы на каминной полке, несколько дорогих свечей в тяжёлых подсвечниках, ящик с ёлочными игрушками, ждущий своего часа в углу. Посреди этого островка спокойствия, у большого дивана из тёмной кожи, стояли двое.       Эйгон буквально излучал энергию, стоя, широко расставив ноги. Лицо сияло победной, почти безумной улыбкой. Парень был одет в свитшот. Модельеры, увидь это, возможно, лишились бы дара речи.       В двух шагах от него стоял Эймонд. Чёрная кожаная куртка-косуха, поношенная, но качественная, была расстёгнута. Под ней — простая хлопковая белоснежная футболка, плотно облегавшая торс, и тёмно-синие, почти чёрные джинсы. Свет падал на парня прямо, беспощадно выхватывая главную деталь его облика. Левый глаз казался пустым.       — Выключите свет! — выпалил Эйгон, не дожидаясь вопросов. В его поднятой руке поблёскивал небольшой пульт.       Алисента сложила руки перед собой, подняв одну бровь, устало глядя то на первого сына с его идиотским пультом, то на второго. А вот глаза Хелейны искрились любопытством и ожиданием веселья. Она выполнила просьбу брата, подойдя к выключателю. Комнату накрыла темнота.       Эйгон поймал взгляд матери. Улыбка стала ещё шире, почти оскалом. Не сказав больше ни слова, он медленно, с театральным пафосом, нажал большую красную кнопку на пульте.       Глаз Эймонда вспыхнул ярко-синим цветом. Свет ударил из глубины искусственного зрачка, прорезав полумрак гостиной. Уголок рта юноши дрогнул. Губы растянулись в чёткую, невольную улыбку. Живой глаз сверкнул, поймав отблеск голубого сияния в стекле витрины. В нём мелькнуло что-то вроде признания: «Ладно, брат, ты меня уделал».       Тишина, наступившая после щелчка светового пульта, была ошеломлённой. Алисента, наблюдая за сыновьями, тихо вздохнула. Затем, к своему собственному удивлению, женщина почувствовала, что улыбается тоже. Хелейна не выдержала. Сдержанный хихикающий смешок девушки звучал почти заразительно. Она увидела улыбку Эймонда — редкую и потому бесценную.       — Эйгон, — голос Хайтауэр прозвучал уже без прежней стали, скорее, с остатками смеха в голосе и лёгким укором. — Что это было?       — Круто же! — парировал старший, сияя от того, что его «шоу» наконец-то получило хоть какую-то, пусть и странную, положительную реакцию. — Видишь? Даже Эймонд не против! Мы договорились!       — Договорились? — Женщина перевела взгляд на Эймонда.       Тот медленно, будто преодолевая невероятное сопротивление, кивнул один раз.       — Ну разве я не гений? — Эйгон расцвёл снова. — Теперь брат футуристический, блять!       — Язык, Эйгон, — сразу же упрекнула его Алисента, — и убери это, пожалуйста. Скоро приедет дедушка, а потом Кристон с ёлкой. Мне не нужны дополнительные… аттракционы.       — Но, мам…       — Эйгон, — голос женщины прозвучал чётко, не допуская возражений.       Юноша надул губы, по-мальчишески обиженно, но пульт зажал в кулаке и сунул в карман своих брюк.       — Я пойду, проверю печенье, — быстро сказала Хелейна, чувствуя, как сгущается атмосфера.       Девушка метнула последний взгляд на братьев и скользнула обратно на кухню. Алисента постояла ещё мгновение и добавила:       — Приберитесь здесь, к приезду гостей и постарайтесь не убить друг друга до ужина.       Женщина повернулась и ушла к дочери, нормальности нарезанных овощей и взбитых сливок, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.       Наступила тяжёлая, густая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных напольных часов в углу и отдалённым гудком лондонского такси.       Эйгон не выдержал первым. Он швырнул пульт на диван, и тот отскочил, упав на пол с глухим стуком.       — Ну и ладно. Придумаем что-нибудь поинтереснее, — пробормотал Таргариен, подойдя к окну, и упёрся лбом в холодное стекло.       Эймонд стоял, всё так же напряжённый. Затем одним резким, привычным движением поднёс руку к левой стороне лица. Послышался тихий щелчок. Юноша снял цирковой реквизит и на мгновение замер, глядя на сапфировую сферу в своей ладони. В пустой глазнице, скрытой веком, была лишь темнота. Рука полезла в карман косухи и извлекла другой протез — копию живого глаза. Быстрым, отточенным движением Эймонд вставил его на место.       — Больше не включай это при матери, — сказал он тихо, не глядя на брата.       Эйгон обернулся от окна. На лице промелькнула тень былого азарта.       — А при деде можно? — спросил юноша, и в уголке его губ заплясала знакомая, хищная усмешка.       Эймонд наконец повернул голову. Живой фиолетовый глаз встретился с дерзким, оживлённым взглядом старшего брата.       — Убери, — бросил он, кивая в сторону ящика с ёлочными игрушками и разбросанной упаковочной бумаги.       Сам он направился к каминной полке, чтобы поправить слегка перекосившуюся гирлянду из эвкалипта.       Эйгон, ворча себе под нос, начал аккуратно, что было для него нехарактерно, раскладывать старинные стеклянные шары по бархатным ячейкам в коробке. Эймонд вытирал пыль с рамок фотографий, его движения были резкими, точными. Воздух между ними вибрировал от невысказанного. Каждое движение старшего, каждый его вздох, казалось, натягивали невидимую струну ещё сильнее. Эйгон нарочно задевал младшего плечом, проходя мимо с охапкой дров для камина, или громко вздыхал, водружая на место тяжёлую книгу.       Руки Эймонда отпустили рамку с фотографией, когда Эйгон в очередной раз прошёл мимо него. В следующее мгновение пальцы впились в брата с такой силой, что тот выдохнул весь воздух из лёгких. Эймонд прижал его к стене рядом с высоким дубовым книжным шкафом. Спина Эйгона с глухим стуком ударилась об обои с шелкографией. Коробка выпала из его рук и покатилась по полу.       — Ты думаешь, это смешно? — голос Эймонда стал низким, переходя на хриплый шёпот, обжигавший кожу. — Думаешь, что можешь просто щёлкать пультом и включать меня, как свою новую игрушку?       Эйгон попытался вырваться, но хватка брата была железной. Одна рука сдавила его запястье, пригвоздив к стене, другая — вцепилась в свитшот на уровне груди.       — А что? Тебе понравилось светиться? — выдохнул тот. Губы растянулись в дерзкую усмешку. — Красиво же. Ты напомнил мне настоящего киборга.       Это было последней каплей. Губы Эймонда грубо нашли уста Эйгона. Тот на мгновение замер. Затем ответил с такой же яростной силой, впиваясь зубами в нижнюю губу брата, заставляя того хрипло вскрикнуть от боли, которая тут же растворилась в ещё более жгучем порыве.       Рука младшего, сжимавшая свитшот брата, разжалась и рванула ткань вверх. Тёплая ладонь врезалась в оголённую кожу живота Эйгона, заставив того вздрогнуть и оторваться от одноглазого. Пальцы Эймонда были холодными. Он водил ладонью по плоскому и упругому животу. Затем полез выше, к груди.       — Подожди… гости… — попытался выговорить Эйгон, но голос сорвался, когда пальцы брата грубо ущипнули сосок.       — Молчи, — прошипел Эймонд прямо в его губы, чувствуя, как тело юноши предательски выгибается навстречу руке.       Собственное дыхание стало неровным, горячим. Эймонд прижался всем телом, чувствуя ответное возбуждение Эйгона через слои ткани.       — …они ещё не скоро приедут. Дед и Кристон с ёлкой в час пик будут ползти, как улитки.       Единственный глаз сверлил Эйгона, изучая его раскрасневшееся лицо, полуоткрытый рот и взгляд, дерзость в котором сменилась тёмным, покорным ожиданием. Эймонд знал эту игру. Он её ненавидел.       Рука медленно сползла с груди брата вниз, к поясу брюк. Пальцы нащупали пряжку ремня. Звук расстёгиваемой металлической застёжки прозвучал в тишине гостиной оглушительно громко.       — Эймонд… — в голосе Эйгона прозвучало лишь нетерпение к происходящему.       — Я сказал — молчи, — повторил тот.       Пальцы уже скользнули под ткань, нащупывая тепло, но идиллию нарушил звонок внизу, на улице, резко и требовательно. Таргариены замерли, как два животных, застигнутых светом фар. Дыхание, тяжёлое и частое, было единственным звуком.       Звонок повторился, и на этот раз более протяжно.       Эймонд медленно, очень медленно вынул руку. Лицо было непроницаемой маской, но оставались разочарование и неутолённое желание. Юноша отступил на шаг, давая Эйгону пространство.       Тот, оперевшись о стену, с трудом выпрямился. Свитшот был помят и задрался от предыдущих действий брата, открывая полоску кожи. Оный провёл пальцем по губам, ещё горевшим.       — Похоже, улитки приползли, — хрипло выдохнул он, пытаясь вернуть себе хоть тень прежней бравады.       Эймонд поправил свою косуху, резким движением разгладил складки на футболке. Взгляд скользнул по брату с ног до головы.       — У нас ещё есть время до ужина, — произнёс он тихо. — После того, как эта елка займёт своё место… мы продолжим. В твоей комнате и без всяких… световых шоу.       Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл открывать дверь, оставив Эйгона одного в полумраке гостиной, с телом, всё ещё дрожащим от прикосновений, и с новым пьянящим ожиданием, висевшим в воздухе и грозившим приездом деда с отчимом.